ИСЛАМ
Третья и последняя из мировых религий возникла в иных условиях, чем первые две, и имела иную судьбу. Буддизм был создан народом, отличавшимся почти от всех остальных неисчерпаемым творческим потенциалом в области религии; христианство – народом, который, единственный из всех народов древности, сумел подняться от национальных верований к поклонению единому Богу для всех народов; ислам возник среди народа, до того почти не принимавшего участия в религиозной и, в целом, культурной жизни человечества. Первые земные правители, принявшие буддизм и христианство, были отделены от основателей религий несколькими столетиями; Мухаммед заложил основы не только религии, но и государства, а ислам при жизни своего основателя прошёл тот же путь развития, что и буддизм от Шакьямуни до Ашоки, христианство – от Христа до Константина Великого.
Долгое время утверждалось, что ислам – религия, возникшая в противовес буддизму и христианству «при полном свете истории»; даже Э. Ренан считал, что жизнь Мухаммеда известна нам так же хорошо, как и жизнь протестантских реформаторов Хуранитов. Действительно, до нас дошли подлинные слова Мухаммеда, записанные при его жизни и собранные в одну книгу, как откровение Бога Мухаммеду, менее чем через четверть века после его смерти; подлинность этой книги, Корана, за исключением, пожалуй, нескольких мест, можно считать неопровержимо доказанной; но откровения Мухаммеда были собраны в произвольном порядке, определяемом, по-видимому, только правилами богослужения. Коран делится на 114 глав-сур, и, как правило, длинные суры предшествуют коротким; По времени появления все суры делятся на «мекканские», т.е. возвещенные до переселения Мухаммада из Мекки в Медину (622 г.), и мединские. Собиратели Корана уже не могли установить более точный хронологический порядок сур; даже вопрос о принадлежности суры к мекканским или мединским иногда вызывал сомнения; о 22-й суре говорят, что она «мединская», а по мнению других – мекканская. В европейской науке существует несколько попыток установить хронологический порядок сур, но при этом следует помнить, что деление Корана на суры было произведено и после Мухаммада, и в одной и той же суре иногда встречались отрывки совершенно разного содержания, несомненно относящиеся к разным периодам. Известно, что Мухаммад в разное время по-разному определял отношение ислама к христианству и иудаизму; В этой же (5-й) суре есть тексты, где иудеям и христианам, наряду с мусульманами, обещана награда на небесах (стих 73), где христиане называются друзьями ислама, а иудеи – врагами (стих 85), и где мусульманам предписывается не брать в друзья ни христиан, ни иудеев (стих 56). Само собой разумеется, что 5-я сура, которую при попытках установить хронологический порядок сур иногда помещали на последнее место, вообще не может считаться хронологическим произведением, относящимся к определённому времени. Если бы труды Лютера и Кальвина дошли до нас в таком виде, мы, безусловно, знали бы их деятельность хуже, чем сейчас.
Более того, у нас нет современных Мухаммеду записей, как у Лютера и Кальвина; предания о его жизни долгое время передавались только устно. Эти предания – хадисы, как мы увидим, – были необходимы для разрешения спорных религиозных и правовых вопросов, на которые Коран не давал ответа; кроме того, на них основаны толкование Корана (тафсир) и жизнеописание Мухаммеда (сира). Ненадёжность хадисов как исторического источника теперь полностью установлена наукой; сира также отпадает вместе с хадисами; в отличие от Ренана, современный итальянский исламовед Каэтани приходит к выводу, что все сведения о деятельности Мухаммеда до его бегства в Медину относятся скорее к области легенд, чем к области истории. При установлении фактов жизни Мухаммеда теперь необходимо как можно меньше пользоваться легендами, довольствуясь, по возможности, теми частями Корана, которые ясны без комментариев, и теми немногими фактами о жизни в Аравии в XVII веке, которыми мы располагаем.
Политическая и религиозная жизнь Аравии до Мухаммада.
Аравийский полуостров, составляющий юго-западную оконечность Азиатского континента, по климату и природе больше похож на африканские страны. Благодаря массивным очертаниям полуострова, площадь которого составляет примерно четверть Европы, и расположению основных горных центров на небольшом расстоянии от морского побережья, центральная часть Аравии занята пустыней, более безжизненной, особенно в южной и юго-восточной частях, подобной Сахаре. Арабская, а затем и европейская наука переняла географические названия, использовавшиеся жителями северо-западной части полуострова, где зародился ислам; для них Сирия была левым берегом (Шам), Йемен – правым (таково значение этих слов); свою страну они рассматривали как преграду (Хиджаз) между жаркой, низменной прибрежной полосой (Тихама) и высоким плато (Неджд), где сравнительно благоприятные условия орошения позволяли заниматься скотоводством и даже земледелием. Географы различали Хиджазскую Тихаму и Йеменскую Тихаму, Хиджазский Неджд и Йеменский Неджд. Вдоль южного побережья, к югу от пустыни, располагались культурные области Хадрамаут и Махра; на восточном побережье — Оман на берегах Индийского океана и Бахрейн на берегах Персидского залива. Название Бахрейн в настоящее время сохранилось только для группы островов, расположенных у побережья. К юго-западу от Бахрейна и к юго-востоку от Хиджазского Неджда находилась плодородная область Имамама, из-за обильного орошения, иногда географически включаемая в Хиджаз. В целом, значение этих географических названий не было точно установлено, и они использовались с той же неопределенностью, которая отличает географические названия у всех народов, не соответствующих политическим протяженностям.
Аравийский полуостров находился вдали от торговых путей между древними культурными центрами Египта, Сирии и Вавилона; однако торговцы издавна приезжали на полуостров за ладаном и другими благовониями, произраставшими в Южной Аравии. Позднее началась морская торговля по Красному морю и Индскому океану, упомянутая в Библии (3 Царств, глава 10); ещё позже морские торговые связи с Индией были установлены по Персидскому заливу, от устья Тигра и Евфрата. Характер отношений Запада, то есть Передней Азии, Египта и, позднее, Европы, с Индией, а затем и с Китаем, всегда был одинаковым, от времён финикийской торговли до современных европейских концессий; во все времена Запад играл активную роль в этих отношениях, а Индия и Китай – пассивную; история не знает периода, когда индийцы и китайцы оказывали такое же влияние на западные страны, как западные мореплаватели в Индии и Китае. Несмотря на географическую близость к Индии, Аравия оставалась вне влияния буддизма и индийских религий, хотя ещё в III веке до н. э. царь Ашока отправлял миссионеров в Египет и Сирию; с другой стороны, Аравия долгое время находилась под культурным влиянием Сирии, Египта и Вавилона, а позднее и Персии. Те же причины объясняют, почему первое место в культурной и политической жизни Аравии всегда занимало западное побережье, особенно его южная, более плодородная часть. Здесь рано распространился алфавит околоазербайджанского происхождения; возникли царства, в том числе Савское, известное по библейской легенде о царице Савской и её путешествии к Соломону; сложилось религиозное законодательство, более близкое к еврейскому, чем к вавилонскому; после Александра Македонского здесь чеканились монеты с гербом города Энея (с изображением совы) и надписью AFE (сокращенное название города «Эней»), а позднее – монеты с изображениями римских императоров.
Задолго до того, как арабский народ создал свое собственное государство и свою религию, Аравия была вовлечена в борьбу за господство между мировыми державами и религиями.
Политическая мощь Римской империи оказывала сравнительно небольшое влияние на судьбу Аравийского полуострова. После неудачного похода Элия Галла (24 г. до н. э.) римляне больше не пытались подчинить себе всё западное побережье Аравии; только Набатейское царство, прилегающее к Мёртвому морю и Синайскому полуострову, оставалось в прямой зависимости от Рима; в 106 г. н. э. Траян превратил это царство в римскую провинцию Аравия. Его южная граница не поддаётся точному определению; Набатейское царство некоторое время включало в себя область Эмуидов, где, согласно Корану аль-Хиджр, находился город Эгра и где сохранились греческие надписи [а во II в. до н. э. правители империи считались лишь «друзьями римских императоров»).
Главный враг Рима на востоке, Иран, в то время, в эпоху Парейской династии Аршакидов, еще не вмешивался в дела арабов; но в III веке ослабленных Аршакидов сменила династия Сасанидов, при которой Иран снова стал великой мировой державой, достойным соперником сначала Старого, затем Нового Рима. Рим упорно продолжал борьбу и нашел союзников в далекой Абиссинии, куда в том же XV веке, когда христианство стало господствующей религией в Римской империи, проникли христианские миссионеры. Естественными союзниками персов были все религиозные элементы, враждебные христианскому Риму: язычники, включая последних представителей античной философии, иудеи, которые в то время еще продолжали ту религиозную пропаганду, о которой говорится в Евангелии (Матфей 23:15), даже христианские еретики. Около 520 года власть в этот период перешла к вождю Зу-Нуваса, принявшему иудаизм; следствием стало разрушение христианского города Неджран в северной части региона; остается спорным вопрос, проникло ли туда христианство из Абиссинии или с севера. Зу-Нувас вступил в отношения с персидскими вассалами в бассейне Евфрата; персы, однако, не смогли послать ему своевременную помощь против абиссинцев, и последние с помощью византийского флота вторглись в Йемен как мстители за христианство. Йемен оставался под абиссинским игом в течение 50 лет после этого; в течение этого времени византийский император постоянно призывал абиссинцев двинуться на север, чтобы присоединиться к византийским войскам против персов; Однажды абиссинский вождь [Йемена предпринял поход, но дошел только до Хиджаза; легенда об этом походе и о слоне в абиссинском войске сохранилась в Коране (сура 105); Согласно мусульманской легенде, исторически неточной, «год слона» был годом рождения Мухаммеда. Вскоре после 570 года абиссинцы были изгнаны из Йемена персидским флотом, посланным царём Хосровом Ануширваном; после этого Йемен остался персидской провинцией; населённый христианами Неджран в это время был свободным городом, находившимся под властью христианского епископа и не подчинявшимся персидскому наместнику. На караванном пути из Неджрана к низовьям Тигра и Евфрата находился город Мама, где обитало племя Бену Ханифа; в конце I — начале II веков упоминается правитель Мама, «поэт и оратор» своего племени, христианин, но союзник персидского царя, вероятно, не православный. Бахрейн, подчинявшийся непосредственно персам, был единственным регионом Аравии, где получила распространение государственная религия Сасанидской Персии — маздеизм (религия Заратустры, пророка бога Ахурамазды).
Второе десятилетие VII века стало временем величайшего триумфа персидского оружия; все азербайджанские провинции Византии и Египта одновременно перешли в руки персов; в 614 году персы взяли священный город христиан Иерусалим и увезли в свою страну одну из главных христианских святынь – Животворящий Крест Господень; весть об этом с радостью встретили все враги Византии и христианства. Однако, несмотря на поражение христианских войск, победа христианства как религии в Аравии и во всей Западной Азии казалась несомненной. У христианства не было достойных соперников; иудейская религия всё больше приобретала тот характер национальной обособленности, который отличает её в настоящее время; маздеизм эпохи Сасанидов мало походил на возвышенное учение Заратустры о борьбе света с тьмой, истины с ложью, об обязательности участия человека в этой борьбе и об Ахура Мазде как едином Боге света и истины. Бывшие национальные иранские божества издавна ставились наравне с Ахура Маздой; со времён Александра Македонского персидские цари также считались богами. Несмотря на борьбу с Римской империей, иранские боги вошли в круг того же языческого синкретизма (союза различных богов), что и боги народов, объединённых под властью Рима; планеты, известные нам под именами римских богов, получили от персов имена соответствующих иранских божеств. При Сасанидах маздеизм, кроме того, стал государственной религией, находящейся под защитой закона, с замкнутым жреческим сословием; в целом, религия освящала устаревшую сословную систему, против которой неоднократно восставали народные массы. Не удовлетворяя, в силу своего грубого многобожия, развитые умы, маздеизм не мог пользоваться любовью народа. В Персии, как и в языческом мире в целом, к христианству обращались люди с серьёзными религиозными запросами. Стремление примирить христианство с языческой философией породило несколько религиозных систем, известных под общим названием «гностицизм» (от греч. gnosis – «знание»); общей чертой всех этих систем является принятие Нового Завета и враждебное отношение к Ветхому. Наиболее последовательная форма гностицизма, религия манихеев, привлекала широкие народные массы и в течение некоторого времени в Средние века привлекала множество последователей из Южной Франции в Китай. Основатель этой религии, Мани, появился в III веке в Вавилоне, принадлежавшем персам, и провозгласил Христа преемником не ветхозаветных пророков, а Будды и Заратустры, сам являясь «печатью пророков» (последним из пророков во времени) и «параклитом», то есть утешителем, описанным в Евангелии от Иоанна (главы 15:5 и 16:1). Независимо от манихеев, христианство широко распространилось в Персии; Была образована Персидская национальная церковь со службами на родном языке, которая приняла несторианскую ересь и тем самым порвала связи с Византией.
Христианство и христианские идеи проникали в Аравию как с севера, так и с юга. На границе с византийскими владениями, в Сирии, находилось арабо-христианское княжество, находившееся под властью династии Гассанидов и находившееся в вассальных отношениях с Византией. Двор Гассанидов считался идеалом утонченного образования в понимании кочевников; но князья оставались в степи и не переходили к светскости и городской жизни; даже ближайший к их владениям город, Бостра, резиденция епископа, не принадлежал им. Арабский язык был признан церковью уже в I веке; надпись, написанная на греческом, сирийском и арабском языках, говорит о строительстве церкви в 512 году в Зебеде (на севере Сирии). По другую сторону степи, у Евфрата, находилось другое арабское княжество, управляемое династией Лахмидов, находившееся в вассальной зависимости от Персии. Лахмиды, в сравнении с Гассанидами, считались варварами и ещё в 40-х годах VII века совершали человеческие жертвоприношения, но жили в городе Хир и возводили здания по образцу персидских. В конце VII века Лахмиды, несмотря на вассальную зависимость от Персии, приняли христианство, а в начале VII века династия была свергнута, а её правители подчинились персидскому императору; однако Хира оставалась христианским городом даже при исламе. Один из ранних мусульманских историков ссылается на церковные хроники Хира; не говорится, были ли эти хроники написаны на арабском или сирийском языке.
Христианство распространилось также в северной части Хиджаза, где оно конкурировало с иудаизмом; христиане были частью племени аус, жившего в Ясрибе, будущей Медине. В арабском языке уже существовало слово, обозначающее христианского монаха (рахиб); святой в уединённой лазурной камышнице отшельника был одним из излюбленных образов арабской поэзии. Южная часть Хиджаза, где зародился ислам, по-видимому, находилась под большим влиянием Сирии. Мекка упоминается в III веке у Птолемея под названием «Макораба», в котором он видит еврейское слово «макраб» («храм»), известное нам по надписям. Этого слова не существовало в языке Хиджаза и не вошло в литературный арабский язык; ни современники, ни более поздние авторы не встречают слова «мукарриб» или «мукарраб» («священник храма»), образованные от того же корня. Мекканский храм, судя по его внешнему виду, в просторечии назывался Каабой, то есть кубом (так назывались игральные кости кубической формы); для тех, кто взрывал его, он был «запретной мечетью», то есть местом поклонения (масджид), и запретным домом Бога. Храм был местом паломничества, если не для всех жителей Хиджаза, то для многих племён, а город, в котором он находился, считался запретным для военных предприятий. Племя курайшитов, жившее в Мекке, занимало исключительное положение в неспокойном регионе благодаря своему храму, и Коран (сура 106) повелевает курайшитам благодарить своего Бога, «который накормил их после голода и дал им безопасность после страха». Бог, почитаемый в Каабе, он был богом par excellence (Аллах = аль-илах, 1-й стих); однако маловероятно, что до Мухаммада его тождественность с Богом иудеев и христиан признавалась.
В Каабе, как и в Иерусалимском храме до 621 г. до н. э., были идолы; самым большим из них был Хубал, которого помещали внутри храма над колодцем, в который помещали жертвоприношения. Возможно, Хубал и мусульманский Аллах — одно и то же; Коран нигде не упоминает о Хубале и лишь отрицает существование женских божеств — Лат, Уззы и Манат, — считавшихся дочерьми Аллаха (сура 53, аят 19 и далее). ° Также неясно, как относились к культу Хубала в отношении чёрного камня, почитание которого сохранилось в исламе, хотя в Коране об этом ничего не говорится. Коран признаёт существование духов – джиннов, – но отрицает их связь с Аллахом; язычники считали их сыновьями и дочерьми Аллаха (Кор. 6:10). В Хиджазе упоминаются и другие святилища. По-видимому, это были, как и Кааба, небольшие строения; возможно, идолов иногда устанавливали на открытом воздухе, в роще или под скалой; идолы, конечно же, не были статуями в нашем понимании, а представляли собой каменные блоки, возможно, с грубо высеченными чертами человеческого лица или фигуры. В описании (и разрушении) святилища Уззы упоминается жрец (саддин); согласно одному из рассказов об отъезде Мухаммада в Мекку, он объявил корайшитам, что оставляет за ними право священства (сиданат) в храме и признание паломников; однако полное молчание Корана о жрецах и жрецах показывает, что служители храмов не пользовались большим уважением. Мухаммед также не считал нужным бороться с другими служителями языческих богов — «гадателями» кахинами; само слово «кахин» встречается лишь в двух аятах Корана (52,2% и 69,1%), где Мухаммед лишь настаивает на том, что он не является предсказателем. Более опасными соперниками Мухаммеда в борьбе за влияние на людей, как показывает 26-я сура (особенно аят 224 и последующие), были поэты, считавшиеся боговдохновенными людьми и называвшиеся шаирами («знающими»).
Если бы храмовое жречество в Хиджазе действительно возникло под влиянием иаменитов, то это вполне объясняло бы его плачевное состояние в эпоху Мухаммеда. Оно долго не могло получать поддержки со своей родины; к VII веку язычество в Египте, несомненно, уже было уничтожено иудаизмом и христианством. В Санфе, который со времен абиссинского владычества стал главным городом Египта, абиссинцы построили церковь, которая называлась Калис или Куляис (греч. Экклезиаст), и по явно преувеличенному выражению мусульманского историка, была самой великолепной церковью на земле; церковь якобы была заброшена сразу после изгнания абиссинцев из страны, но оставалась нетронутой со всем своим богатством (что маловероятно) до времен халифа Абу-л-Аббаса (750–754), который приказал ее разрушить. В Неджране, резиденции епископа, было, можно подумать, несколько церквей; В [эмме] также была церковь, хотя христианство было менее прочно укоренено среди жившего там племени ханифитов, о чём свидетельствует успех соперника Мухаммеда, пророка Мусайлимы, выдвинувшегося в XVII веке. В Хиджазе ещё до Мухаммеда существовало несколько богоискателей, которых называли ханифами. Они верили в единого Бога и в Судный день, не будучи ни христианами (по крайней мере, в смысле принадлежности к церкви), ни иудеями. Каковы были детали учения домусульманских ханифов, насколько оно отличалось от представления о ханифах как о религиях Авраама, которое мы находим в Коране, является ли это лишь случайным звуковым сходством между словом «ханиф» и названием племени ханифитов – все эти вопросы до сих пор не прояснены наукой.
Проповедь Мухаммада в Мекке.
Около 610 года в Мекке, главном городе Хиджаза, началось движение, определившее всю дальнейшую религиозную жизнь значительной части человечества. Свое значение Мекка была обязана исключительно выгодному торговому положению на главном караванном пути из Иерусалима в Сирию, у источника Земзем, в узкой долине, по которой караваны не могли пройти. В отличие от соседнего Таифа, который был практически одним городом с Меккой, хотя там жило другое племя, и Ясриба (Медин), в Мекке не было ни земледелия, ни садоводства, ни промышленности. Как и во всех средневековых торговых городах, бедняки находились в полной власти богатых, тем более что город не имел четкой политической структуры. Личная безопасность обеспечивалась не законом и судом, а исключительно родственными узами и моральным долгом кровной мести; человек, от которого отступала его семья, тем самым становился вне закона.
Основатель ислама Мухаммад происходил из купеческого рода Бену-Хашим. Основателю рода Хашим, прадеду Мухаммада, приписывают установление упомянутого в Коране (сура 106) обычая отправлять два каравана ежегодно: зимой и летом. Согласно легенде, Хашим умер в Газзе, самом южном городе Палестины, где в Средние века была обнаружена его могила.
Лучшим источником биографии Мухаммеда является 93-я сура Корана. В ней Аллах сообщает Мухаммеду, что Он нашёл его сиротой и дал ему приют, нашёл его в заблуждении и наставил на прямой путь, нашёл его бедным и даровал ему богатство. Мухаммеду было велено не обижать сироту, не прогонять нищего и рассказывать о благословениях Бога. Из этого следует, что Мухаммед рос сиротой и некоторое время нуждался в средствах; согласно традиции, своим богатством он обязан женитьбе на богатой вдове Хадидже, торговым бизнесом которой он управлял. Хадиджа была на 15 лет старше Мухаммеда, который прожил с ней более 20 лет и имел от неё нескольких детей; единственное, что можно считать достоверным, – это существование одной дочери, Фатимы, которая была единственной, пережившей пророка и оставившей потомство. Дом Хадиджи в Мекке позже был приобретён халифом Муавией (661–680) и превращён в мечеть. Могилу Хадиджи до сих пор можно увидеть на кладбище к северу от Мекки. Совершал ли Мухаммад, как утверждает предание, дальние путешествия с караванами Хадиджи, а ранее – с караванами своих старших родственников, весьма сомнительно; из Корана не следует, что Мухаммад имел какое-либо представление о реальной жизни тех стран, о которых он знал из библейских преданий.
Мусульманская традиция называет Мухаммеда неграмотным, и именно это значение слова «умма», встречающегося в Коране, является искусственным. Возможно, эта интерпретация искусственна, и слово «умма» (от «умма» – «народ») означает «язычник», если не по религии, то по происхождению, в отличие от избранного народа. В Коране (29:11) лишь говорится, что Мухаммед не читал ни одной книги до получения откровения. Сравнение ранних сур с поздними показывает, что Мухаммед многому научился в возрасте, когда для большинства людей годы учёбы – это воспоминание о далёком прошлом; однако маловероятно, что эти знания были приобретены путём непосредственного чтения книг. Предание не сообщает, какое влияние на него оказал круг, в который Мухаммед вошёл благодаря женитьбе; но любопытно, что, согласно преданию, Хадиджа была первым человеком, уверовавшим в Мухаммеда, а её двоюродный брат Варака был одним из ищущих Бога до Мухаммеда.
Характерной чертой личности Мухаммада было то, что богатый бедняк становился защитником обездоленных и обиженных, человеком, любимым своим Господом – проповедником учения единого Бога, изливающим благословения на все свои творения и за это имеющим право на их повиновение и поклонение. В глазах Мухаммада те, кто ослушается, были неблагодарными неверными. Мухаммад увещевает своих сограждан – корашитов – служить «Господу этого дома» (Каабе), даровавшему их городу процветание и безопасность (сура 106). Бог Мухаммада был, таким образом, прежде всего, богом его родного языческого святилища, но как благодетель людей, учащий их добру, Он не имел ничего общего с языческими божествами, которым служили одержимые демонами прорицатели и которых можно было склонить на свою сторону жертвоприношением, даже во зло. Сама мысль о сравнении Бога с такими божествами казалась Мухаммаду кощунственной. Для него Бог — «Единый Бог, Бог — прибежище (всех), нерожденный и нерожденный, и нет Ему равного» (сура 112).
Трудно дать научно обоснованный ответ на вопрос о том, как у Мухаммеда возникло страстное желание выражать свою волю и находиться с ним в прямом общении. Когда-то европейские учёные изображали Мухаммеда эпилептиком и истериком; для его болезни даже установилось медицинское название – эпилепсия. Теперь от этого отказались; эпилептические и истеричные натуры не могут быть свободны от болезненных колебаний и энтузиазма; ничего подобного мы не видим ни в жизни Мухаммеда, ни в его простом и ясном, возможно, слишком трезвом учении. Конечно, Мухаммед был человеком своего времени, и он объяснял непосредственным воздействием внеземной силы, доброй или злой, то, что сейчас было бы объяснено иначе, так же как мы теперь назвали бы иначе то, что для первых христиан было сошествием Святого Духа или вдохновением дьявола. В минуты величайшего духовного напряжения, в ночной тишине или под палящими лучами солнца, Мухаммад, подобно апостолу Павлу, имел видения, о которых он сам, по-видимому, сохранил совершенно ясную память, но которые для мусульманских богословов были предметом крайне запутанных и натянутых толкований. В суре 97 говорится об откровении Корана в «Ночь Предопределения» или «Ночь Всемогущества», которая «лучше тысячи месяцев», когда «ангелы и Дух» спустились на землю, получив разрешение от Бога на любое действие. Суры 53 и 81 говорят о дневном видении; из буквального смысла 53-й суры можно заключить, что Мухаммад видел самого Аллаха, в то время как язычники не видели своих богинь – Уззу, Лат, Манат; Аллах появился на «высотах небесных», затем приблизился к «своему рабу» на расстояние меньше двух луков и дал ему откровение. В 81-й суре то же откровение трактуется иначе: «на светлом небосклоне» явился не сам Аллах, а его посланник, «могущественный перед Его престолом» – вероятно, тот самый «Дух», которого позже иногда называли «духом святости», который также помогал Иисусу. Из Корана (17:37) известно, что Мухаммад отказался подробно объяснять, кто такой «Дух»; Мусульманская наука видит в нём архангела Гавриила, о существовании которого Мухаммад, насколько это ясно из Корана, узнал только в Медине. Также было ночное видение, в котором Мухаммад увидел Аллаха «в лотосе крайней границы, где находится обитель рая» (5314 и далее); вероятно, это та же ночь, когда Мухаммад был вознесён из «запретной мечети» (Каабы) в «самую дальнюю мечеть», где он увидел множество чудес (17:1 и далее). Когда культ Иерусалима получил широкое распространение среди мусульман после завоевания Палестины, «самая дальняя мечеть» отождествлялась с Иерусалимским храмом; но маловероятно, что Мухаммад мог дать это название храму, расположенному близ арабской Палестины, которая в другом стихе Корана, как мы увидим ниже, названа «ближайшей землёй». «Самая дальняя мечеть» находилась там же, где находился «лотос крайней границы», то есть в раю.
Среди последователей Мухаммада в Мекке были люди разного достатка: некоторые из близких родственников Мухаммада, его дядя Хамза и двоюродный брат Аль; богатый купец Абу Бакр, лучший друг Мухаммада; абиссинский раб Билал, выкупленный Абу Бакром и служивший Мухаммаду слугой, телохранителем и привратником. Бывали случаи, когда ярые противники новой веры, такие как будущий халиф Омар, становились её ревностными защитниками. Первоначально к новообращённым предъявлялись лишь два требования: совершать молитву (салят, затем намаз у персов) и вносить определённую сумму (закят) бедным. Коран ничего не знает о пяти ежедневных молитвах, которые теперь обязательны для каждого мусульманина; он лишь в общих чертах говорит о необходимости молиться до захода солнца и читать Коран на рассвете (17, б), и вообще поминать Бога перед восходом и заходом солнца; также полезно проводить часть ночи в молитве. Отдельно от Корана (собственного «чтения») упоминаются «семь повторяющихся аятов»; очевидно, речь идёт о молитве, состоящей из семи аятов. Сура «Атиха» вошла в Коран как первая сура (фаАтиха), хотя в ней о Боге говорится не от первого лица, как во всех остальных сурах, а во втором. Сура «Фатиха» имеет для мусульманина то же значение, что и «Отче наш» для христианина, и поистине проникнута глубоким религиозным чувством: «Хвала Аллаху, Господу миров, Милостивому, Милосердному, Владыке Дня Воскресения (то есть Дня Страшного Суда). Тебе мы служим и к Тебе взываем о помощи; направь нас на прямой путь, путь тех, кого Ты облагодетельствовал, не тех, над кем разгневался, и не тех, кто заблудился».
Впоследствии закят был определён как точно определённый взнос с имущества (211›9/0); при Мухаммеде, по-видимому, лжецам было позволено самим определять его размер. В отличие от Евангелия, Коран не требует и не поощряет раздавать всё бедным; напротив, расточительность всегда от дьявола,
а не от Бога, даже когда она проявляется в благотворительности (Кор. 17:2б и далее).
С этим связан и другой вопрос: какое место занимает учение о Судном дне в религии Мухаммеда? Неоднократно говорилось, что проповедь Мухаммеда была прежде всего апокалипсисом, предупреждением об истечении отведённого миру времени и о необходимости готовиться к Страшному суду Господню. Если бы Мухаммед и его последователи ожидали неизбежного и скорого конца света с такой же твёрдой верой, как первые христиане, то Коран, вероятно, предъявлял бы к человеку иные требования. Яркие картины всемирной катастрофы, адских мук и райского блаженства, встречающиеся в мекканских сурах, обращены не к лжецам, а к врагам дьявола, предупреждая их об ожидающих их мучениях и о блаженстве, которое, напротив, уготовано тем, кто верит пророку.
Не довольствуясь проповедью узкому кругу последователей, Мухаммад решил обратиться ко всем курайшитам и созвать народное собрание. Сведения об этом встречаются только в предании, но оно рисует весьма ясную и правдоподобную картину, во многом схожую с классическим описанием древнегреческой «агоры» во 2-й книге «Одиссеи». Собрание не было государственным учреждением с определёнными правами и правилами; его созывал любой, у кого было что-то важное для всех. Когда объявляли собрание, первым предположением было получение известия об опасности, угрожающей городу. Телемах мог воспользоваться услугами профессиональных глашатаев; в Мекке их не было; сам Мухаммад поднялся на скалу Сафа, расположенную в восточной части рыночной площади, напротив Каабы, и начал оттуда возглашать: «Йа сабахах!» (О утро!) (этот клич использовался для предупреждения о готовящихся набегах, которые обычно совершались на рассвете). Когда курейшиты собрались, Мухаммад сказал им: «Если я скажу вам, что у подножия этой горы появились враги, вы поверите мне?» Они ответили ему: «Нам не доводилось сталкиваться с тем, чтобы вы говорили неправду». Тогда Мухаммад объявил, что хочет предупредить их о другой, более страшной опасности, грозящей им, – о наказании за грехи; они ответили ему насмешками и руганью за то, что он отрывает людей от работы из-за таких пустяков.
Так началась упорная борьба Мухаммада с курайшитами. Иногда пророк ограничивался требованием оставить его и его последователей в покое: «У вас своя война, у меня своя» (сура 109), но он не мог рассчитывать на это в городе богатых торговцев, которые собирали вокруг себя бедных и угнетённых, нападали на «обманщиков» (сура 83), обнаружив, что и в Мекке, и повсюду вся власть находится в руках грешников (сура 6, 123). Сторонники новой войны продолжали подвергаться оскорблениям и насмешкам. Мухаммад продолжал угрожать своим врагам небесной карой; к рассказам о Страшном суде добавились библейские предания, заимствованные у иудеев или христиан, о том, как были обречены предыдущие пророки и как Бог им помог, истории о Ное, Аврааме и Лоте, Иосифе, Моисее и фараоне, Иоанне, Давиде и Соломоне. Приводятся и другие истории, относящиеся к Аравийскому полуострову и, по-видимому, составленные по образцу библейских историй либо самим Мухаммедом, либо его последователями.
Нет сомнений, что Мухаммед получал часть своих сведений от иностранцев, находившихся в торговом городе. Это подозревали и в Мекке; враги Мухаммеда говорили, что он передаёт истории, полученные от человека, от имени Бога; Коран отвечает на это лишь: «Язык того, на кого они ссылаются, – варварский, но этот язык (язык Корана) – ясный арабский» (16:105). Из этого следует, что вдохновителем Мухаммеда был совершенно определённый человек; но относительно того, кем был этот человек и как его звали, комментаторы Корана высказывают лишь догадки. Содержание мекканских сур свидетельствует скорее о христианском, чем о иудейском влиянии. Среди библейских историй, включённых в Коран, нет ни одной, которая не могла бы быть заимствована из христианской среды; из христианских легенд – история эфесских юношей и история походов Александра Македонского на крайний запад и крайний восток (сура 18); Оригинал этой последней истории был найден в сирийской литературе. Ещё более важным является место, отведённое Иисусу в Коране. Согласно Корану, Иисус не только родился от девы, но и, как в апокрифическом «Евангелии детства» (Euapheit iMapchai), начал говорить сразу после рождения (19:3 и далее). В проповедях Мухаммеда Иисус «был поставлен на первый план» для народа, и язычники отвечали: «Кто лучше, наши боги или он?» (43:51 и далее). Для Мухаммеда Иисус — всего лишь человек, слуга Бога, пророк, предшественник Мухаммеда; но в то же время, даже в мединских сурах, о нём говорится такими словами, которых не использовал ни один другой пророк, не исключая Мухаммеда; Писус — «слово Бога и Его дух» (4:169). Конец света, как для мусульман, так и для христиан, связан со Вторым пришествием Иисуса. Мухаммед не имел чёткого представления о времени жизни пророков и Иисуса; для него Марьям, мать Иисуса, и Марьям, сестра Моисея и Аарона, — одно и то же лицо (19:25). Во многих случаях заимствованные христианские и иудейские понятия адаптируются в Коране к арабским. Иблис (греч. 41аЪо10$,
дьявол) причислен к джиннам (18:48); в отличие от христианского мира, греческое «дьявол»
(iblis) используется в Коране только в единственном числе (речь идёт о «войсках Иблиса», 26:55),
еврейское «сатана» (shaitan) — в единственном и множественном числе. Описание райских наслаждений отражало чувственность арабов, на которую римлянин Аммиан Марцеллин обращал внимание ещё в XV веке; К вину, упомянутому в Евангелии (Мк. 14:25), добавляются красоты — хур!и (56:22). Среди адских мучений первым упоминается самум, хорошо известный арабам (56:11).
В то время Мухаммад не думал, что основывает новую веру. Ислам, «покорность Богу», был для него тогда преданностью единому Богу и Его Откровению; мусульманин (отсюда и «мусульманин»), «покорный Богу», – это не только последователь Мухаммада, но и последователь пророков, живших до него; «мусульмане», получившие Откровение ранее, не могли не верить в Коран, который полностью соответствовал их вере (28:52 и далее). Откровение было доступно не только людям, но и духам, и животным. Некоторые из джиннов приняли Ислам (46:23 и 72:1), подобно тому, как в его время, согласно христианской легенде, святой Иероним обратил сатиров в христианство. Все животные и птицы образовали сообщества, подобные человеческим, и все они в конечном итоге должны были собраться к своему Господу (6:3).
Община Мухаммеда не могла не лелеять надежды на то, что единоверцы когда-нибудь освободят их от гнёта язычников; эта надежда была подорвана известием о поражении греков в Палестине в 614 году, которое в Мекке было воспринято как известие о поражении единоверцев Мухаммеда (сура 30 и комментарий к ней). Согласно преданию, мусульмане нашли поддержку у союзника Византии, абиссинского негуса, «справедливого царя, на земле которого никто не был обижен»; те мусульмане, которые переселились туда, были особенно нетерпимы: бедняки, не имевшие покровителей, или представители аристократии, отвергнутые родственниками, ревностные язычники; будущий халиф Осман, член рода Омейядов, враждебно настроенного к Пророку, принадлежал к таким аристократам. Однако предания об отношениях Мухаммеда с негусом неясны и противоречивы. Говорят, что Мухаммед до конца оставался другом негуса и осенью 630 года объявил народу о его смерти как о печальном событии; но, согласно одному из сообщений, уже летом 630 года начались военные действия между мусульманами и абиссинцами. В Медине впоследствии показали копье, подаренное пророку Зубайром, племянником Хадиджи, вернувшимся из Абиссинии и получившим его от негуса; однако ранее [в X веке] это копьё не упоминается.
Жизнь самого Мухаммеда в Мекке стала подвергаться опасности только после смерти его дяди Абу Талиба, отца Алы. Абу Талиб не принадлежал к общине Мухаммеда и оставался язычником, но считал позором отказать родственнику в защите; однако Ислам впоследствии включил язычника Абу Талиба в число своих святых, и по сей день Абу Талиб остаётся покровителем Мекки. Вскоре после смерти Абу Талиба Мухаммеду стало ясно, что он должен покинуть Мекку со всеми своими последователями; беглецов приютил город Ясриб в северной части Хиджаза, который со времён Мухаммеда стал «Мединой», то есть «городом» (что означает: пророк).
Мухаммад в Медине.
Мухаммад заранее подготовил себе почву в Медине и был принят там не как беглец или гость, а как правитель. В таком земледельческом поселении, как Медина, защита бедных и сирот встречала большее сочувствие, чем в торговой Мекке; кроме того, мединцам требовался беспристрастный судья для разрешения внутренних споров. Город находился во власти двух племен, аусов и хазрадж, между которыми уже происходили кровопролитные столкновения незадолго до прибытия Мухаммада; в городе и его окрестностях, помимо язычников, жили иудеи и христиане, столь же воинственные, как и язычники; аусийский «монах» Абу Амир сражался с хазраджами с оружием в руках. Предание сохранило для нас первый устав мединской общины, данный Мухаммадом; из этого устава видно, что Мухаммад был принят в Медину как законодатель и организатор, но не как учитель. Жители Медины были обязаны передавать свои споры на суд Аллаха и Его Посланника; при этом условии иудеи и язычники признавались равноправными членами общины, как и последователи Мухаммеда. Даже святилища идолов, согласно традиции, были разрушены лишь в последние годы жизни Мухаммеда, после взятия Мекки. Община представляла собой единую группу в том смысле, что человек из одной группы населения, совершивший убийство, не мог найти защиты ни в какой другой группе; в противном случае каждое племя и каждая группа сохраняли свою независимость и могли заключать соглашения на стороне; только с курейшитами соглашения не допускались.
Всё это подтверждается и дополняется текстом мединских сур Корана. Мухаммад не ставил перед собой цели обратить всех мединцев в свою веру; напротив, впервые за много веков человечеству было сказано: «Никто не принуждается к вере» (2:251). Задача Мухаммада как учителя была иной: ему нужно было обеспечить своей религии место рядом с иудейской и христианской. В Мекке ему казалось, что все люди Откровения составляют одну группу; теперь же он убедился, что иудеи и христиане ненавидят друг друга, и ни одна из этих религий не допустит существования рядом с собой никакой другой. Форма единобожия, выработанная Мухаммадом в Мекке, уже была настолько гармоничной, что он не мог отказаться от неё ради одной из прежних религий; кроме того, в его глазах сам факт взаимного отрицания иудеев и христиан (2:1) был достаточным доказательством необходимости третьей религии наряду с этими двумя. Вскоре он убедился, что последователи каждой отдельной религии также не согласны друг с другом; среди «сынов Израиля» существуют разногласия, и эти разногласия разрешаются Кораном (27:1б); христиане забыли часть принятого ими учения, и за это Бог посеял между ними вражду и ненависть до Дня Воскресения (5:1т). Наконец, Мухаммед, ещё находясь в Мекке, обратил внимание на библейские предания об Аврааме и Измаиле, предке арабов, привёл обоих в Мекку и назвал их строителями Каабы, которая, якобы, лишь впоследствии была превращена в храм идолов. Теперь он напомнил своим оппонентам, что Авраам жил до Моисея и Иисуса, а потому не был ни иудеем, ни христианином, но, тем не менее, был последователем единого Бога и, согласно общему верованию иудеев и христиан, находился в раю; следовательно, с верой Авраама можно было спастись; Именно эту веру Авраама проповедует Коран (2:124 и далее; 3:5б и далее). Мухаммад также напомнил христианам, что наместник Шизуса говорит о появлении другого посланника после него (61:5). Подобно Мани, Мухаммад считал себя евангельским параклетом, последним пророком во времени.
Коран признаёт, что все верующие в Бога и в Судный день и творящие добро, включая иудеев и христиан, имеют право на награду от Бога, то есть на райское блаженство (2:59), но в то же время обвиняет иудеев и христиан в отступничестве от единобожия, поскольку, согласно их вере, у Бога могут быть сыновья. Иудеи называли Ездру сыном Бога, христиане – Мессией (9:30); кроме того, и иудеи, и христиане называли себя сынами Бога, как люди Божьей веры. Опровергая это, Коран (5:21) находит веский аргумент: «Отец не может наказывать своих сыновей вечными муками; так наказывает вас Бог, по вашим же словам, за ваши грехи; поэтому вы не дети, а лишь творения Бога, с которыми Он делает, что хочет».
Слова об Эзре показывают, что Мухаммед приписывал всем иудеям взгляды, возможно, существовавшие среди отдельных сектантов; точно так же, согласно Корану (5115), для всех христиан Святая Троица состояла из Бога, Иисуса и Марии, хотя даже на Аравийском полуострове ещё в VII веке встречались надписи с христианской формулой: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа». Эти разногласия постепенно привели к тому, что Мухаммед стал менее терпим к христианам и иудеям, чем в начале своей деятельности в Медине, когда арабы VII века высказывали те же мысли, к которым в XVIII веке пришел европейский мыслитель (Лессинг в «Натанте Мудром»): пусть иудеи живут по пятидесятническому учению, христиане – по Евангелию, а мусульмане – по Корану: «Если бы Бог захотел, то сделал бы вас единой религиозной общиной; но Он хочет испытать вас в том, что Он даровал вам. Итак, соревнуйтесь друг с другом в добрых делах, и все вы вернетесь к Богу, и Он разъяснит вам, в чем вы расходитесь» (Кор. 5:53). Отношение Мухаммеда к иудеям и христианам, однако, определялось не столько религиозными различиями, сколько их отношением к его общине. Евреи ранее порвали связи с общиной и вступили в союз с язычниками; Мухаммед же продолжал возлагать свои надежды на христиан; Отголоском этого времени является стих Корана (5:85): «Воистину, самыми упорными врагами лжецов ты найдешь иудеев и многобожников; поистине, самой искренней любовью к лжецам ты найдешь тех, кто называет себя назореями (христианами); это потому, что у них есть священники и монахи, и потому, что они не горды». Надежда на христианство обманула Мухаммеда, и в более позднем стихе (57:21) мы находим иное отношение к монахам: «Мы ниспослали Евангелие Иисусу, сыну Марии, и вложили в сердца его последователей сострадание и милосердие; но они избрали монашество (сами) – об этом в Наших Писаниях, и им не было сказано – хотя они и хотели угодить Богу этим; но они не соблюдали монашество должным образом». В других местах Коран весьма резко отзывается о монахах, приравнивая их к раввинам и книжникам, хотя, опираясь на точный текст Корана, многие мусульманские теологи едва ли могут подтвердить, что иудеи сохранили Пятикнижие и христианские Евангелия лишь в поддельном виде. Разрыв с иудеями и христианами не был полным; как окончательное и наиболее точное выражение Божьей воли, мусульманский мир принял приказ сражаться против тех, кто не принял ислам, «людей Писания» (иудеев и христиан), вместе с язычниками, пока они не заплатят выкуп своими руками «в унижении» (9:25).
В Медине поначалу даже известие о войнах с курайшитами вызывало недовольство; земледельческому населению затяжная война казалась великой катастрофой; об этом свидетельствуют слова Корана (2:212):
«Вам предписана война Писанием, и она вам ненавистна. Но, быть может, вы ненавидите добро для себя и любите зло для себя. Аллах знает, а вы не знаете».
Мухаммад думал, что [Иисус] действовал так же;
когда учение [Иисуса] было отвергнуто иудеями, он спросил: «Кто поможет мне?» Апостолы откликнулись на этот призыв, вступили в битву с врагами Фисуса и разгромили их (61:14). Враги Иисуса продолжали хитрить, но Бог перехитрил их (3:41); они думали, что распяли Иисуса, но им это только казалось!) (4:155); на самом деле, Бог забрал его к себе. Мединцы были для Мухаммеда такими же помощниками (ансарами), какими, по его мнению, апостолы были для Иисуса. Понятие «апостол» обозначено в Коране абиссинским словом (хавар); возможно, Мухаммед здесь выражает точку зрения абиссинских христиан.
Община Мухаммеда быстро смирилась с учением о войнах за правду, которые приносили ей богатую добычу. Согласно Корану (8:42), пятая часть добычи шла Богу, Посланнику Бога и его родственникам, сиротам, беднякам и путникам. Если какая-либо деревня сдавалась добровольно, без военных действий, то доход с нее вообще не подлежал разделу и должен был служить всецело для указанных целей (59:6 и далее). Согласно преданию, этот указ был вызван сдачей еврейской деревни Фадак в 628 году; впоследствии возникло мнение, что земли этой деревни составляли личную собственность пророка и его потомков, но выражения Корана показывают, что речь идет о той же общественной собственности, что и пятая часть военной добычи; пророк лишь обеспечил себе право покрывать расходы на содержание себя и своих близких из общественных средств.
Жизнь Пророка в Медине была совсем не похожа на его жизнь в Мекке. Сразу после смерти своей старой жены он взял себе в жены двух других; одной из них была малолетняя дочь Абу Бакра, Аиша, с которой Пророк вступил в супружеские отношения через год после своего бегства в Медину, когда девочке было всего десять лет.
Пророк, согласно традиции, любил Аишу, которой было суждено принять его последний вздох, но он взял себе других жен, либо из-за своей поздно пробудившейся чувственности, долго сдерживаемой браком с престарелой Хадиджей, либо потому, что такая среда, по арабским понятиям, была более подходящей для знатного человека, главы города. Для своих последователей Мухаммад ограничил многоженство (было запрещено иметь более четырёх жён одновременно) и вообще не поощрял его, но сам он освободил себя от любых подобных ограничений, о чём провозгласил устами Бога в Коране (33:4). У Пророка было девять жён в год его смерти. Из обычных историй о гареме нет.
жизнь пророка также могла быть свободной; следы их также сохранились в Коране (241 и далее; 661 и далее).
Родственники не всегда ладили со своими жёнами,
особенно дочь Мухаммада Фатима, которая вышла замуж за аль-Аль в Медине; От этого брака родились внуки пророка
Хасан и Хусейн, которых он горячо любил. Сами родственники вызывали у него так мало сочувствия,
что Мухаммад был вынужден просить, чтобы их
любили ради него, как показывает аят Корана:
«Скажи: не прошу я у вас за это (за мою щедрость) иной награды,
грома любви к родственникам» (42, ).
Такая обстановка, вероятно, объясняет, почему Мухаммад, который в Мекке лишь благодарил Бога за дарованное ему богатство, теперь постоянно нуждался в средствах. Закят шёл бедным, а пророк забирал себе и своим родственникам лишь часть военной добычи и общественного имущества (в Коране не говорится, сколько именно); оставались добровольные пожертвования (садака), которые приносились непосредственно пророку, чаще всего новообращёнными. Эти пожертвования не только охотно принимались, но Коран предупреждает нерешительных и нерешительных верующих о полной разумности этих пожертвований и наставляет самого Мухаммада, что он может спокойно принимать их, поскольку его молитва всегда приносит пользу тому, за кого он молится (9:104 и далее
58:13 и далее).
Относительно благ города Мухаммеду было велено советоваться с судьями (3:153), но решение оставалось за ним одним; когда «Бог и Его Посланник» решали какой-либо вопрос, судьи не осмеливались возражать (33:3); их обязанностью было повиноваться Богу, Посланнику и властям, поставленным над ними (4:52). Коран больше не говорит о том, что власть повсюду находится в руках грешников; напротив, без власти не может быть религии: «Если бы Бог не ограничивал одних людей в отношении других, то монастыри, церкви, синагоги и мечети были бы разрушены» (22:41).
Пророк превратился в подозрительного правителя, собиравшего слухи о «тайных делах» мединцев, опасаясь, что там могут заговорить о «неповиновении посланнику» (58:10). Мухаммад теперь принял меры, чтобы оказывать ему внешние почести, хотя эти меры свидетельствуют о той самой патриархальной обстановке, в которой жил правитель города. Ораторам было предписано, обращаясь к Мухаммаду, не называть его просто по имени, как они обращались друг к другу (24:3); приходя к нему, они должны были ждать, пока он сам выйдет к ним, и не звать его громким криком из внутренних покоев (494 и далее).
К прежним обязанностям верующих – салату и закату – в Медине добавился пост саум в месяц Рамадан и паломничество к Каабе (хадж); вместе с признанием (шахада) того, что нет Бога, кроф Бога и Мухаммад – посланник Бога, эти четыре обязанности составили пять столпов (рукн), на которых до сих пор считается основополагающим ислам. Джихад (война за истину) не входил в это число, хотя, несомненно, в первом веке существования ислама он играл важную роль. Пост соблюдается и сейчас, как предписано Кораном (2:1б1 и далее): от рассвета до наступления темноты в течение месяца нельзя ничего есть и нельзя вступать в половую связь с женщинами. Но ночью можно предаваться всевозможным удовольствиям. Соблюдаются также обряды паломничества, некоторые из которых предписаны Кораном (например, 2:152 и далее), некоторые сохранились с языческих времён, например, поклонение Чёрному камню; ислам лишь дал иное толкование этим обрядам и связал их с легендой об Аврааме. С момента прибытия Мухаммеда в Медину Кааба была объявлена киблой всех мусульман, то есть стороной, в которую они должны обращаться во время молитвы. Согласно мусульманскому преданию, такой киблой был Иерусалим, но это предание опровергается словами Корана (2:1-9) о том, что Мухаммед ранее обращал лицо только в разные стороны неба. Были определены правила омовения перед молитвой (5, 3 и далее) и правила призыва на общую молитву (62, 5). Была ли пятница уже тогда «днём собрания», как утверждает Предание, из Корана не ясно. Во всяком случае, историки ещё долгое время говорили о «призыве к общей молитве», когда приходили важные новости или когда необходимо было сделать общее объявление народу. Место сбора называлось мечетью (месджид), то есть «местом поклонения», но оно предназначалось не только для литургических служб; в собрании совершался молитвенный ритуал, каждая речь начиналась с прославления Бога, но вместе с ним решались и общественные дела. По своей первоначальной архитектуре мечеть больше напоминала двор христианского храма с бассейном для омовений посередине и крытыми галереями по бокам, чем сам храм. Председательство на этих собраниях, конечно же, принадлежало Мухаммеду; Коран не упоминает о внешних атрибутах его власти; самым древним из них, согласно преданию, был посох (аса или кадыб); За несколько лет до смерти пророка появился мимбар – небольшая деревянная платформа, на которую можно было подняться по двум ступенькам и которую можно было легко переносить с места на место. Само слово, вероятно, было заимствовано у арабских или абиссинских христиан (мимбары были в знаменитых йеменских казы, см. выше, стр. 13); в христианских базиликах епископское кресло располагалось там же, где в языческих седалищах восседал судья. Превращение мимбара в кресло имама произошло спустя много лет после смерти пророка, подобно тому, как в христианском монастыре кафедра проповедника была отделена от епископского кресла лишь позднее.
Для Мухаммеда, пророка и правителя в одном лице, не существовало разницы между духовным и светским. Согласно Корану (5:13 и далее), иудеи судят по Пятикнижию, христиане – по Евангелию; мусульмане должны судить по Корану. Тех, кто судит не на основе Божьего Откровения, Коран называет неверными (5:48) и развратниками (5:5!) – слова, которые влекут за собой для человечества те же печальные последствия, что и слова о беспощадных войнах с иноземцами. Законы, издаваемые в УНП в культурно отсталой стране, были навязаны им диктатом религии, и путь к их замене был отрезан, если не к отступлению от них, то хотя бы к замене другими, столь же авторитетными законами.
Характерной чертой законодательства Корана является чрезмерная забота о правах собственности и явно недостаточное внимание к правам личности. За воровство предписано отрубать руку мужчинам и женщинам (5:42); между тем, за убийство право мести признаётся только за родственниками, согласно ветхозаветному «око за око» и т.д. (5:4), а прощение считается богоугодным делом; более того, проводится различие между свободными и рабами, мужчинами и женщинами: «свободный за свободного, раб за раба, женщина за женщину» (2:113). Коран безоговорочно защищает только жизнь младенцев и безоговорочно запрещает матерям убивать детей (60:12). Наказание за детоубийство не определено; однако запрет Корана оказался гораздо более эффективным, чем законы против детоубийства в христианском мире. У арабов существовал обычай закапывать в землю лишних девочек; В эпоху ислама этот обычай быстро исчез, и в двадцатом веке бедуины, которых преследовал английский путешественник, по уровню благосостояния и просвещенности едва ли стоявшие выше своих предков на Западе, даже не могли поверить, что такой варварский обычай когда-либо существовал у арабов.
Положения Корана, касающиеся права наследования, детально проработаны; права женщин также предусмотрены (4:12), хотя основа та же, что и в положениях о праве свидетельствовать в суде (2:2.2): две женщины равны одному мужчине. Имущественные права замужней и разведённой женщины также предусмотрены; однако Коран рассматривает личность женщины почти исключительно с точки зрения ревнивого мужа; правила развода, за исключением имущественных, также составлены полностью в пользу мужчин. Коран признаёт право мусульманина иметь наложниц-рабынь, но запрещает принуждать рабынь к сожительству, если они хотят жить честно (24:33). За прелюбодеяние между мужчиной и женщиной наказание составляет 100 ударов плетью (24:2), но тот, кто обвинит кого-либо в таком грехе и не представит четырёх свидетелей (что практически невозможно), должен быть наказан 80 ударами плетью (24:4). В Коране нигде не говорится о побиении камнями за прелюбодеяние: существует предание, что такой случай имел место во времена Мухаммеда, но это предание, вероятно, было придумано, чтобы оправдать авторитетом Пророка возникший позднее обычай. Нельзя отрицать, что Коран для своей страны и своей эпохи можно считать образцом гуманного законодательства; предписания, касающиеся рабов и обращения с ними, особенно мягкие. И впоследствии положение рабов, не исключая чернокожих, в мусульманском мире никогда не было столь тяжёлым, как в христианском.
В Медине последовал строгий запрет на винопитие и азартные игры; и то, и другое было объявлено делом дьявола (5:2). Ранее Мухаммед относился к обоим этим вещам снисходительно, признавая, что в них есть и польза, и вред, хотя вред был больше (2:216); лжецам было лишь приказано не осквернять слова молитвы, произнося их в состоянии опьянения (4:16). Коран не предписывает подвергать пьянство телесным наказаниям, как это было установлено позднее мусульманским правом.
Процветание Медины под властью Мухаммеда и военная добыча его армии привлекли к нему гораздо большее число последователей, которые проповедовали в Мекке. Постепенно почти вся Аравия подчинилась его власти; самые сильные из его врагов добровольно перешли на его сторону. Корейский вождь Халид ибн аль-Валид, нанесший мусульманам кровавое поражение в 625 году, добровольно явился к Мухаммеду в 629 году и стал «мечом ислама». В 630 году Мухаммед вошел в Мекку победителем. Мухаммед знал, что в то время принятие ислама не означало принятия войны, и сам требовал, чтобы бедуины говорили: «Мы приняли ислам», а не «Мы приняли войну»; войны среди них еще не существовало, она могла прийти только позже (Кор. 49:11). Согласно преданию о сдаче Мекки, Мухаммед принял клятву верности отдельно от мужчин и женщин; Когда от женщин потребовали не поклоняться другим богам, кроме Аллаха, они ответили, что к мужчинам такого требования не предъявлялось. Внешние успехи новой войны были поразительны: ссылаясь на евангельскую притчу. Мухаммад сравнил их с прорастанием семени (48:25). Правящие круги Мекки и Таифа теперь могли спокойно войти в общину Мухаммада; перед ними был уже не опасный мечтатель, а правитель государства, которому они могли быть и действительно были полезны. Мухаммад больше не искал союзников за пределами Аравии. Греки, поражение которых он оплакивал в 614 году, полностью восстановили былое величие своего могущества с 623 года; но Мухаммад теперь знал, что ему нечего ожидать от них для своей общины. Восстановление греческого владычества в Западной Азии и захват греками деревни Табук на севере Аравии побудили его к принятию военных мер, и первые походы мусульман за пределы Аравии были направлены против тех же греков, которых Мухаммад когда-то считал своими естественными союзниками.
Мухаммед умер после непродолжительной болезни 8 июня 632 года. Это событие стало полной неожиданностью для его общины; предание совершенно определенно утверждает, что аяты Корана (3:1; 39 и др.), гласящие, что Мухаммед – смертный человек, как и все остальные, были неизвестны никому при жизни пророка (один из немногих аргументов против низости Корана в том виде, в котором он дошел до нас). Могила пророка была вырыта той же ночью на том же месте, где он умер; рядом с ней позже были похоронены Абу Бакр и Омар; предание говорит о трех могилах, едва возвышающихся над землей и засыпанных красным гравием. Они отсылают к словам самого Мухаммеда о том, что не следует хоронить пророков в мечети; однако позднее место захоронения было включено в мечеть, и простые могилы были заменены величественными гробницами. Согласно древней легенде, свободное пространство напротив могилы Мухаммеда было «предназначено» Иисусу, которому было суждено провести здесь остаток своих дней после Второго пришествия.
Ислам — после пророка. Отделение церкви от государства. Сунна пророка.
В предании о похоронах Мухаммеда несколько раз говорится о таинственном голосе, доносившемся откуда-то, который развеял все сомнения. По-видимому, это считалось последним знаком того прямого общения с внеземной силой, которое исчезло для ислама с Мухаммедом. Мусульманское государство ещё некоторое время после Мухаммеда оставалось «теократией» в смысле признания Бога своим истинным владельцем (даже собственность государства называлась Божьей), а также в смысле стремления управлять согласно писаниям Бога и примеру (сунне) Его посланника, но не в смысле получения повелений непосредственно от Бога. Во главе мусульманской общины теперь стояли люди, не слышавшие никаких потусторонних голосов.
В таких голосах не было нужды; Аравии нужен был лишь земной правитель, каким был сам Мухаммед в последнее десятилетие своей жизни. Всем было ясно, что правителем станет эмир (военачальник), и что им мог стать лишь один из мухаджиров (изгнанников), бежавших с пророком из Мекки, или изансаров (помощников), встретивших его в Медине. Ансары выдвинули требование: «Эмир из нас и эмир из вас». Мухаджиры ответили на это требование: «Один из нас – эмир, один из вас – визирь» (главный помощник эмира). Благодаря энергии Омара спор был решен в пользу мухаджиров, даже без предложенной уступки ансарам; главой государства, носившим титул «заместителя (халифа) посланника Божьего», стал ближайший друг Мухаммеда, мухаджир Абу Бакр, и без визиря из ансаров. Омар взял на себя управление двором, другой мухаджир, Абу Убайда, – финансами; позднее мусульманское государство стремилось к такому же разделению двора и финансов от управления. Абу Бакр умер в 634 году, оставив власть Омару; передача власти по завещанию впоследствии была признана наиболее законной формой наследования престола. Омар первым принял титул «эмир правоверных», который с тех пор остаётся наиболее распространённым титулом халифов. Именно при нём было введено летоисчисление с 622 года, года бегства (хиджры) Мухаммеда в Медину. Мусульмане сохранили старые арабские названия лунных месяцев, но Коран (9:3 в) объявил неверным старый обычай иногда добавлять дополнительный месяц для согласования лунного года с солнечным. Таким образом, мусульманский год на десять дней короче современного.
Правление Абу Бакра, при котором было усмирено восстание арабских племён, завершено завоевание полуострова и начаты военные действия против Византии и Персии, отличалось от правления Пророка лишь тем, что родственники правителя не пользовались никакими привилегиями. Такого же правления придерживался и Омар, при котором, однако, мусульманское государство достигло таких размеров, что прежняя система управления не могла быть сохранена. В состав Халифата вошли культурные регионы, отнятые у греков и персов; изменение их административно-финансовой структуры означало бы снижение их доходности, что было невыгодно самим арабам: сохранение в них прежнего уклада жизни не могло не сказаться на характере центральной государственной власти. Увеличились ресурсы казны и государственного тюремного заключения; были введены государственные учреждения греческого или персидского типа; иностранцы приобрели недвижимость в Медине. Прежнее равенство в распределении государственных доходов среди арабов больше не соблюдалось; высокое жалованье стало назначаться отдельным лицам независимо от их заслуг перед исламом, включая иностранцев и даже иноземцев. Омар хотел сделать Аравию чисто мусульманской страной и изгнал всех, кто не желал принять ислам; но в самой Медине, при нём, по-видимому, началась замена арабского влияния греческим и персидским. В 644 году Омар был убит персом; один из сыновей Омара, в отместку, убил главного персидского вельможу; до избрания нового халифа власть на три дня перешла к греку Сухайбу ибн Синану.
Преемником Умара стал Осман (644–656), мухаджир, но представитель рода Омейядов, враждебно настроенного к пророку. Избрание Османа оказалось лишь переходным этапом перед появлением во главе мусульманского государства бывших врагов пророка, которые полностью примирились с ним в конце его жизни. Мухаммед уже взял сына Абу Суфьяна Муавию своим секретарём; при Омаре Муавия уже был сторонником Сирии; при Османе другие Омейяды также достигли выдающихся успехов. Правление Османа было лишь дальнейшим шагом в направлении, которое приняла мусульманская государственная жизнь при Омаре. Правитель заботился об увеличении ресурсов и имущества государства. Казна, по словам Омара, увеличила размеры «запретной мечети» в Мекке, которая теперь представляла собой уже не Каабу, а прилегающий к ней двор, не останавливаясь перед принудительным выкупом домов, которые ему мешали; Таким же образом он расширил мечеть пророка в Медине, и говорится об использовании иностранной техники, для чего, несомненно, были приглашены иностранные мастера. Османа обвиняли в некоторых радикальных нововведениях во время паломничества; но Омар также остановился перед введением новых молитв для ночей Рамадана (таравих). Более радикальную и, казалось бы, опасную меру принял Осман, когда по его приказу было составлено официальное издание Корана в том виде, в котором мы его знаем; было предписано разослать его в нескольких экземплярах в главные города и уничтожить все предыдущие копии. Для литургических текстов был необходим канонический текст; до этого в руках отдельных лиц находились несогласованные копии, так что они ссылались не на Коран вообще, а на Коран такого-то и такого-то. Приказ Османа должен был вызвать недовольство среди тех, кто ценил свои копии, и, по-видимому, не был выполнен в полной мере; Известно, что египетский историк Ибн Кудайд, живший в конце X – начале X веков, имел копию Корана, отличавшуюся от издания Усмана. Однако такие копии были крайне редки; все дошедшие до нас копии, некоторые из которых датируются первой половиной VIII века, относятся к одному и тому же изданию, из чего следует, что Усман в целом добился своей цели.
Установление текста Корана, помимо литургических обязанностей, могло отвечать интересам правосудия, поскольку, согласно воле Мухаммеда, суд должен был совершаться по книгам Божьим. Однако при Османе круг полномочий судей – казьев – был ограничен; право назначения наказания (худуд) было изъято у них и передано султану, то есть власти халифа и его министров. Такая мера была совершенно необходима ввиду крайнего несовершенства уголовного законодательства Корана и впоследствии была принята почти всеми мусульманскими государствами; однако в то же время она давала опасное оружие в руки недовольных; враги халифа могли доказать, что аяты Корана (5, 15 и 5, 51) о тех, кто судит не по книгам Божьим, как о неверных (кафирах) и развратниках, применимы и к нему. Враги халифа использовали это оружие, чтобы объявить восстание против него джихадом, то есть войной за правду. Истинной причиной восстания, конечно же, были другие действия халифа и его приспешников. Тщетно халиф доказывал, что продолжает политику Омара; ему могли возразить, что Омар не даёт никаких преимуществ его родственникам, тогда как при Османе Омейяды всё больше выходили на первый план. Столь же тщетными были попытки халифа успокоить недовольных в провинциях, хотя он и шёл на все уступки; в городе Куфе на Евфрате был заменён неугодный жителям наместник и назначен новый, которого они «утвердили»; жителям всех провинций было предоставлено право посылать к халифу наместников; приём таких наместников, а также слуг халифа с их наместниками, был приурочен к паломничеству в Мекку. Всё было тщетно; Осман пал не от руки одного убийцы, как Омар, а был осаждён в своём доме (постройка которого также была приписана халифу) толпой мятежников и убит ворвавшимися в дом мятежниками во главе с сыном первого халифа. Осман встретил убийц с Кораном в руках, и его кровь окропила страницы священной книги. Тело убитого оставалось без погребения три дня, затем было похоронено не рядом с Пророком и первыми двумя халифами, а в удалённом углу общего кладбища, по некоторым данным, на иудейском кладбище. После победы Омейядов уважение к памяти собирателя Корана было восстановлено; возникло желание найти экземпляр Корана, который он держал в руках перед смертью, и появилось несколько таких экземпляров с грубыми подделкой кровянных пятен . Один из этих экземпляров был приобретён во время взятия Самарканда русскими в 1868 году и с тех пор находится в Публичной библиотеке.
Для современного мусульманина Осман – такой же «праведный» (рашид) халиф, как и его преемник Аль-Ха (656–661), принявший власть из рук своих убийц; эпоха четырёх праведных халифов считается счастливой эпохой (аср саадат), какой мусульманский мир не знал с тех пор, поскольку вместо «наместников» (халифов) Бога и пророка стали править «цари». Взгляд на Омейядов как на чисто западных «царей» повлиял и на европейскую науку; эпоха Омейядов считалась временем скрытой реакции арабского язычества на ислам. В действительности Омейяды и их сподвижники стояли на основе ислама, но не того, который в 622 году вынудил Мухаммеда бежать из Мекки в Медину, а ислама последних лет жизни пророка. Их задачи были совершенно ясны: укрепить согласие (джамаат) общины Мухаммеда, сохранить и расширить её государство. Люди, считавшие себя более точными выразителями взглядов пророка, гораздо менее ясно представляли себе их взгляды и воевали не только с Омейядами, но и между собой. Некоторые из других сподвижников пророка во главе с Аишей выступили против Алы; в 656 году между ними произошла битва, в которой Ала одержала победу; в 657 году произошла битва между войсками Алы и Муавия, и Ала был вынужден согласиться на перемирие и арбитраж. Опираясь на слова Корана (6:51; 12:40; 12:5): «Нет решения, кроме как от Бога», некоторые из сторонников Алы считали, что он не имеет права выносить на человеческий суд дело, решённое Книгой Бога (Усман был убит за нарушение её положений); Эти хариджиты (от глагола kharaja «уходить, подниматься») образовали третью партию, одинаково враждебную Омейядам и сторонникам Алы. Вопреки кораническому предписанию не разделяться на секты, ислам через тридцать лет после смерти Пророка разделился на три группы, которые изначально были лишь политическими партиями, но со временем превратились в религиозные секты и существуют по сей день: хариджиты, сунниты и шииты. Хариджиты, признававшие лишь двух «праведных» халифов — Абу Бакра и Омара, впоследствии сумели образовать несколько династий и небольших держав; наиболее прочно они утвердились в Омане, где их главой до сих пор является султан Маската. Термины «сунниты» и «шииты» возникли позже; первоначально они означали то же самое, что ©
ш!'Ъ («партии, секты») Османа и султана Ала; Сторонники Аль-Ала и их противники в равной степени опирались на сунну (поведение, обычай, пример) Пророка, то есть на установленные им прецеденты. Центром шиитской (в смысле султана Аль-Ала) оппозиции из арабских городов была Куфа; позднее движение распространилось на Персию, где в Хузане (1814 г.) стало государственной религией. Близость шиитских верований к персидскому национализму проявляется довольно рано; возникла легенда о женитьбе сына Аль-Ала на дочери последнего сасанидского царя; первые центры шиитской пропаганды в Персии, Кум в Центральной Персии и Себзевар в Восточной Персии, располагались недалеко от мест распространения домусульманского религиозного культа. На Аравийском полуострове шиитские верования нашли распространение именно там, где религия Заратуштры была распространена в домусульманский период — в Бахрейне и Йемене.
После смерти Ала, павшего, как и Омар, от руки убийцы, его сын и преемник Хасан уступил власть Муавии. Сын и преемник Муавии, езид I (680–683), был обвинён в нарушении предписаний ислама (халиф открыто пил вино), что вызвало усиление религиозного сопротивления. Попытка сына Ала Хусейна поднять Куфу приняла характер авантюры, и Хусейн с небольшим отрядом бесславно погиб в Кербеле (680), где его могила до сих пор почитается ишитами; в день его смерти до сих пор совершается поминальная служба, а к имени Хусейна добавляется имя его брата Хасана, хотя Хасан умер во время правления Муавии, мирно наслаждаясь доходами, которые он выторговал себе в 661 году за уступку прав на халифат. Более серьёзным событием стало восстание Мухтара в Куфе (685–687), поднятое под предлогом мести за Хусейна во имя другого сына 'Алы (не от Фатимы), Мухаммада. В то же время, совершенно независимо от сторонников 'Алы и даже против них, в Мекке и Медине произошло восстание, поднятое 'Абдаллахом ибн Зубайром. 'Абдаллах жил в Мекке и называл себя «ищущим убийства в доме» (Бога), то есть своего рода «узником Ватикана»; вскоре после того, как он согласился восстановить Каабу, причём чёрную: камень был перемещён внутрь здания; после взятия Мекки Омейядами в 692 году зданию был восстановлен его первоначальный вид. Распад мусульманского государства наиболее ярко проявился
во время паломничества 688 года, когда паломники несли четыре враждебных знамени: Абдаллаха, Мухаммеда, омейядского халифа Абд аль-Мелика и вождя хариджитов. Омейяды, в то время, когда Хиджаз находился в руках их врагов, способствовали развитию культа Иерусалима; это сделал Муавия, провозгласивший себя халифом в Перусалиме5; при Абд аль-Малике был построен храм, который и по сей день остаётся одной из главных святынь мусульманского мира. В течение многих лет после Омейядов, в X веке, считалось допустимым заменять паломничество в Мекку паломничеством в Иерусалим в тот же месяц с совершением тех же обрядов; число таких паломников достигало 20 000.
Абд аль-Малику удалось восстановить единовластие в 692 году. Самый безобидный из его соперников, Мухаммед, продолжал мирно жить близ Медины. С именем Мухаммеда связана древнейшая в мусульманской истории легенда о Махди, Мессии, которому суждено «наполнить мир справедливостью, подобно тому, как он ныне полон тирании». Считалось, что Мухаммед не умер, а продолжал жить на горе Радва, к западу от Медины, у моря, откуда он явится, когда наступит назначенное Богом время.
Абд аль-Малик начал самый блестящий период в жизни Халифата; арабский язык был введён в государственное управление; монеты византийского и персидского образца были заменены чисто мусульманскими изречениями из Корана; внешние завоевания продолжались с успехом, и в правление Валида (705–715) арабские армии действовали одновременно в Испании, Индии и на границах Китая. Блестящим памятником этого периода остаётся мечеть, построенная Валидом в Дамаске, которая даже в X веке считалась самым величественным сооружением в мусульманском мире. Здание было перестроено из христианского храма, и в целом мусульманский религиозный культ получил дальнейшее развитие при Омейядах под влиянием христианства; появились минарет, имитирующий колокольню, и михраб (ниша, указывающая направление к Каабе), имитирующий алтарь. Примерно к тому же времени относится эпизод из правления Омара ибн Абд аль-Азиза (717–720), единственного из Омейядов, прославившегося своим благочестием. По всей видимости, халиф стремился вернуться к традициям раннего ислама; он был противником джихада; ещё более примечательно, что халиф, впоследствии остававшийся для мусульман идеалом благочестивого государя, умер и был похоронен в христианском монастыре.
Как только ислам пересек границы Аравии, он неизбежно подвергся влиянию более образованных иностранцев и чужеземцев. В меньшей степени такое влияние отмечалось и ранее; часто упоминается персидский христианин Салман, принявший ислам и с которым Мухаммед сблизился в Медине, а также учёные йеменские иудеи и персы, действовавшие при первых халифах. В период завоевания интеллектуальная жизнь арабов, как и ранее в Хире, сосредоточилась в новых городах бассейна Евфрата и Тигра – Куфе и Басре. Один из ансаров, Анас ибн Малик, считался в Басре знатоком преданий Мухаммеда; однако предания (хадисы) распространялись от его имени людьми из числа новообращённых. Одним из них был клиент Анаса, Мухаммад ибн Сирин, отец которого Сирин был одним из 40 мальчиков, изучавших Евангелие в монастыре на Евфрате, захваченном мусульманами во время правления Абу Бакра. Другой, ещё более авторитетный
передатчик хадисов и комментатор Корана, Хасан Басри, происходил из местности Майсан, к северу от Басры, был взят в рабство во время завоевания этой местности арабами и куплен тётей Анаса. Отец легенды фотографии в Египте, Пезид ибн Аби Хабиб, был сыном нубийца, взятого в рабство во время арабского вторжения в Нубу во время правления Османа. Считавшийся лучшим учёным Мекки, Абдаллах ибн Амр, сын арабского завоевателя Египта, был в Египте и читал там «книги Данила». Ни в Мекке, ни в Медине не было школы, которая продолжала бы сохранять традиции Пророка, несмотря на иностранные и чужеземные влияния; даже современник первых Аббасидов Малик ибн Анас, основатель маликитской школы, с именем которого преимущественно связывают идею мединской учености, по некоторым данным, родился не в Медине, а в Оболе, в устье Шатт-эль-Араб.
Такое происхождение науки хадисов и тесно связанного с ней фикха (законов) объясняет, почему Сунна Пророка обосновала правила, фактически заимствованные из предшествующих религий или из римского права. Правила, касающиеся количества (пяти) и времени обязательных ежедневных молитв, были заимствованы из домусульманской Персии; правила распределения добычи, согласно которым кавалерист получал в три раза больше пехотинца, а генерал имел право выбрать себе лучшую часть, были заимствованы из римского права; точно так же мусульманское право, следуя примеру римского права, проводит аналогию между военной добычей, с одной стороны, и дарами моря, сокровищами, найденными в недрах земли, и минералами, добытыми в шахтах, с другой; во всех этих случаях пятая часть дохода шла в казну. Чтобы связать эти законы с исламом, были придуманы истории из жизни пророка, который якобы совершал молитву в назначенное время, применял указанные правила при распределении добычи и т. д.
Деятельность представителей фикха – факихов – в значительной степени способствовала легитимации того, что творила жизнь. Однако факихи далеко не всегда были на стороне правительства; Хаджадж, посол Куфы, Басры и восточных областей при Абд аль-Малике и Валиде I, пользовался в духовных кругах особенно дурной репутацией. Народные восстания имели мало общего с этим духовным противостоянием, хотя и происходили во имя «книги Бога и сунны Его пророка». Во имя того же лозунга мятежные министры, в действительности ещё более безразличные к войне, чем их правители, подняли оружие против правительства; во имя того же лозунга халиф Валид II был убит в 744 году и заменён другим представителем той же династии. Халифа обвиняли в том, что он перестал быть мусульманином даже внешне; Между тем, халиф, по словам Османа, встретил свою смерть с Кораном в руках и обагрил страницы священной книги своей кровью. Во имя «книги Бога и сунны Его пророка» также возникло движение, завершившееся низложением Омейядов и воцарением Аббасидов (потомков дяди пророка, Аббаса), хотя лидер движения, перс Абу Муслим, не пользовался авторитетом в легальных теологических кругах и был основателем еретической секты. Во всех этих случаях новые правители обещали вернуться к простому образу жизни первых халифов, не возводить новых зданий и не строить новых каналов, но, укрепив свою власть, строили новые города; халиф всё больше превращался из главы религиозной общины во главу деспотического государства. При Омейядах этот процесс происходил гораздо медленнее; вплоть до конца эпохи Омейядов центром государственной жизни оставалась мечеть, а не дворец или другие правительственные здания.
При Аббасидах и их последователях мечети постепенно стали зданиями, предназначенными исключительно для поклонения и религии. Вопрос о том, когда и как это произошло, до сих пор не выяснен; мы даже не знаем, когда при мечетях впервые появились начальные школы, как ранее при церквях и монастырях. Знаменитый Хаджадж был учителем в начале своей карьеры, но о нем говорят, что он «приходил к деревенским детям по вечерам и утрам», т. е. обучал их дома. Предметом обучения тогда были только алфавит и Коран; тот, кто знал Коран наизусть, считался завершившим свое образование. Школы упоминаются при Аббасидах, и затем
использовалось слово куттаб, множественное число от кататиб,
как сейчас называются школы в Мекке? Школы,
по-видимому, в то время были не исключительно духовными
школы; там учились не только мусульмане, но и иностранцы; Запрет на обучение в
мусульманских школах был одним из ограничений,
наложенных халифом Мутеваккилем (847–861) на
христиан и иудеев. Слово мектеб, ныне используемое в восточной части мусульманского мира
(букв. «место, где пишут»), является переводом персидского
дабиристан; персидское слово теперь повсеместно заменено арабским, но использовалось ещё в XIII веке. Судя по названию (дабир «чиновник»), дабиристан был мусульманской начальной школой для подготовки чиновников; как из неё развился современный мектаб, совершенно неизвестно. История мусульманского высшего образования почти так же неясна. Учёные изначально учились в мечетях или других помещениях с отдельными любознательными людьми, которые к ним обращались; Такова была преподавательская деятельность основателей четырёх основных школ (мазхабов), ныне разделяющих мусульманский правовой мир, живших при первых Аббасидах: Абу Ханифы в Куфе, Малика ибн Анаса в Медине, Шафии в Мекке, а затем в Каире, Ахмада ибн Ханбала в Багдаде. Позднее право читать лекции в крупных мечетях обусловливалось определёнными требованиями; при некоторых мечетях возникли своего рода теологические факультеты, из которых наиболее известна школа при мечети Азхар, построенной в Каире в X веке; подобная школа существует и в Каабе. Ещё позже стали строить здания, специально предназначенные для науки, с кельями для студентов и аудиториями для чтения лекций. Эти школы назывались медресе («место учения», от глагола дараса «учиться») и впервые упоминаются (в X веке) на крайнем востоке мусульманского мира, в Туркестане, где они, по-видимому, возникли под влиянием буддийского монастыря (вихары). В X веке первое медресе было построено в Багдаде, в XV веке – в Каире, в XV веке – в Марокко; но только в Туркестане и Персии медресе закрепились и сохранили свою первоначальную структуру. Старейшие из существующих там медресе относятся к X веку; надпись на бухарском медресе того времени содержит следующий стих: «Стремление к знаниям – долг каждого мусульманина и мусульманки» – стих, который полностью противоречит современной мусульманской жизни, особенно в Бухаре.
В Аравии, Сирии и Египте главные мечети по-прежнему оставались центрами научного образования, а медресе постепенно утратили своё значение. В Алжире и Марокко медресе проявили несколько большую жизнеспособность; в Фесе до сих пор существует девять медресе, некоторые из которых были построены в XV веке; но в Фесе лекции больше не читаются в медресе; они используются студентами только как жилые помещения; лекции читаются в основном в главной мечети Карауин. В Средние века медресе, несомненно, оказали влияние на европейское высшее образование; из современных европейских университетов наиболее близки к медресе английские колледжи; однако вопрос о мусульманском высшем образовании и его влиянии на европейскую науку до сих пор не исследовался.
В мусульманском богословии фикх всегда занимал ведущее место, имея определённое практическое значение. Основы (усул, «корни») фикха разрабатывались учёными, авторитет которых основывался исключительно на их знаниях; ортодоксальный ислам не знал ни единого непогрешимого главы церкви, ни вселенских соборов. Первым «корнём» законов, конечно же, была Книга Бога, вторым – сунна Пророка, изучаемая преимущественно по хадисам; в случае противоречия между Кораном и сунной предпочтение не всегда отдавалось первому. Третий корень был рано признан как иджма – устоявшаяся практика согласия верующих, пусть даже и негласная; в Медине, даже при Омейядах, иногда предпочитали решать вопросы на основе практики, а не хадисов. Наконец, четвёртым корнем было признано слово кийас («сравнение») — вывод по аналогии, когда в Коране и Сунне невозможно было найти прямое предписание по данному вопросу.
Различные школы и отдельные учёные расходятся во мнениях относительно порядка принятия каждого из четырёх корней; однако эти различия незначительны, и в целом на всём пространстве мусульманского мира действует один и тот же религиозный закон – шарат, основанный на фикхе и ныне практически повсеместно ограниченный сферой семейного и наследственного права. Между четырьмя основными течениями, на которые делятся «люди сунны и общины», давно установился мир; все они признаются равноправными, хотя ещё в XIII веке в крупных городах Персии происходили кровавые столкновения между шафиитами и ханифитами. При первых Аббасидах мы видим попытки богословов подчинить халифов своей власти и попытки халифов захватить религию. С тех пор эти попытки не возобновлялись в таких масштабах. Правители порой подкрепляли свои действия авторитетом богословов, мятежники устраивали восстания под предлогом восстановления Божьей истины, но в целом пути власти и религии в мусульманском мире давно разошлись; единственной связью между ними были должности духовных судей (каз) и официальных представителей ислама (шейх аль-ислам), назначаемых правительством; но уже со времён халифов
утвердилось мнение, что для учёного принятие должности дисциплинарного инспектора — это сделка с совестью, на которую истинный учёный не согласится. Пророку приписывают следующее изречение:
«Кто назначен дисциплинарным инспектором, того убивают без ножа».
Мистицизм в исламе.
Мухаммеду приписывают высказывание: «В исламе нет монашества»; также говорят, что он противопоставлял своё учение самоистязанию христианских отшельников, называя его «мягким ханифизмом». Коран не требовал и не поощрял отречения от мира; более того, некоторые отрывки Корана, в которых говорилось о бренности земных удовольствий и их ужасных последствиях, а также о вечных мучениях в аду для многих, вызывали у благочестивых мусульман то же настроение, что и слова Евангелия о недостижимости рая для богатых благочестивых христиан. Идеал благочестивого мусульманина, халиф Омар, подобно апостолу Павлу, из гонителя распрей превратившийся в её ревностного поборника, испытывал перед смертью тот же страх перед Божьим судом, что и христианские отшельники, искавшие спасения в изнурении и истязаниях плоти. Существует легенда, исторически, конечно, необоснованная, что Али и даже сам Мухаммед истязали себя голодом и, чтобы легче переносить голод, привязывали к животам камень. Под влиянием заботы Корана о бедных и нуждающихся возникла легенда о том, что сам Мухаммед окружил себя бедняками (факирами), для которых рядом с мечетью была установлена специальная скамья – суффа; из «людей суффы» вышло несколько передатчиков преданий о пророке и его жизни. В странах, завоеванных арабами, где до ислама были распространены христианство, манихейство и буддизм, бедность и аскетизм ставились ещё выше, а могилы бывших аскетов почитались наравне с могилами пророков и мучеников. Для благочестивых мусульман аскетизм и тесно связанный с ним культ святых были такими преимуществами, от которых ислам не мог отказаться в пользу нефрита. Арабский принц ХПИ века рассказывает в своих мемуарах, как он посетил службу в палестинской церкви и ушел с тяжелым сознанием того, что христиане молятся Богу более горячо, чем мусульмане; лишь познакомившись с жизнью мусульманских подвижников — суфиев, он убедился, что и среди мусульман есть такие же ревностные и смиренные паломники, как и среди христиан.
Название «суфий» происходит от слова «суф» («шерсть») и было дано мусульманским аскетам из-за их шерстяной одежды. Самые ранние сведения о суфиях приводят нас, с одной стороны, к христианской Хире на Евфрате и Куфе, построенной рядом с ней арабами, с другой — к буддийскому Балху. В Хире ещё в X веке существовала община аскетов из числа христиан-арабов, называвших себя рабами (ибад) Бога; Абу Хашим, живший в VIII веке, был родом из Куфы. Согласно традиции, первым, кого называли суфием, был выходец из Балха – его современник Абу-Исхак Ибрахим; предание гласит, что последний был принцем Балха и, подобно Будде Шакьямуни, оставил всё, чтобы вступить на путь отшельничества. В X веке упоминается множество подвижников, живших на территории от Нила до Амударьи. Из них наиболее известны: Зун-Нун в Верхнем Египте, Мухасиби в Басре, первый мусульманский писатель-мистик (умер в 828 году), Джунайд из Багдада, представитель «трезвого» направления в мистицизме, Баязид из города Бистама на востоке Персии, представитель мистического опьянения, Мухаммад ибн-Али из Термеза. Впоследствии для Баязида был построен мавзолей в его родном городе (в XV веке); Мухаммеду ибн Али, также спустя много веков после его смерти, в Термезе (на Амударье) был воздвигнут величественный памятник, который существует и поныне.
Баязид бистаму, даже по мнению Джунейда, представителя противоположного направления, занимал среди суфиев такое же место, как Гавриил среди ангелов. Как считается, он был первым, кто заговорил о полном исчезновении (фана) личности человека, стремящегося к единению с Богом. Для всех суфиев целью был мистический экстаз, в котором человек перестает ощущать свое тело и свое существование отдельно от Божества; экстаз достигался разными средствами: от молчаливого созерцания и самоанализа до громких криков и бурных движений. Уже в X в. в Персии существовали танцующие дервиши (персидское слово, соответствующее арабскому факиру). Формально оставаясь на основе Корана и довольствуясь аллегорическим толкованием его слов, суфии в действительности стояли гораздо ближе к домусульманским учениям; Представление суфиев о Божествах и способах приближения к ним более всего напоминает учения последних представителей античной философии – неоплатоников и неопифагорейцев; отмечаются также черты сходства с еврейской каббалой на Западе и с буддизмом и вообще индийским отшельничеством на Востоке. Главные подвижники становились в глазах народа святыми (вал!йа; множественное число – аул!йа – употребляется персами и турками также в значении единственного числа) и чудотворцами; жития таких вал!йа носят тот же характер, что и христианские жития святых.
Несмотря на предания об аскетизме Мухаммеда и Алы, суфизм теснее связан с легендами о другом пророке, Хидре, чьё появление относят к гораздо более раннему времени. Предания о Хидре, очевидно, имеют немусульманский характер, хотя они распространены только среди мусульман, а само имя Хидра неизвестно представителям других религий. Хидр не упоминается в Коране, но ему приписывается рассказ Корана (18:54) о рабах Божьих, с которыми встретился Моисей. Мухаммед приписывал Моисею легенду, заимствованную из сказаний об Александре Македонском, который упоминается в той же суре (18, ст. 2 и далее); согласно преданиям, спутником Александра, сопровождавшим его к источнику живой воды, был повар Андрей. Образ Хызра слился в единый корпус легенд разных времён и народов, от вавилонского Гильгамеша до додревнезаветных Еноха и Илии; с Илией (по-арабски Ильяс) Хызр иногда сливается в одно лицо (отсюда «Хадерильяс» в «Ашик-Керибе» Лермонтова).
иногда Хызр и Илия упоминаются рядом, причём Ильфу приписывалась власть над пустынями, а Хызру — над водами и возделанными землями. Хызр являлся странникам и подвижникам, чаще всего в образе старца, испытывал их и наставлял на прямой путь. Легенды о Хызре встречаются повсюду, где были суфии; Его могилу показывали в Верхнем Египте, недалеко от родины Зун-Нуна, и на острове в Шатт-эль-Араб, до сих пор называемом «Островом Хизра», где в XI веке существовала община суфиев и аскетов. Эти дервиши, в отличие от большинства других, соблюдали целибат, и женщинам не разрешалось входить на остров. Хизр был наставником балхского суфия Ибрагима ибн-Адхама и другом Мухаммада ибн-Али из Термеза, который бросал свои сочинения в Амударью, чтобы вода принесла их к Хизру.
Аскетизм и тесно связанный с ним культ святых развивались в мусульманском мире, как и в христианском, под влиянием всё возрастающего разлада между воображением и реальностью. Мухаммаду приписывалось изречение, которое часто цитируется, в частности, в надписях на могилах святых и на памятнике Мухаммаду ибн Али из Термеза: «Когда вас доводят до отчаяния (современные вам) обстоятельства, ищите помощи у лежащих в могилах». В той же надписи Мухаммаду ибн Али приписывается следующий отзыв о его мистических сочинениях: «Я не написал ни одной буквы, соответствующей (предопределённому) имени, но когда для меня наступало бедственное и тяжёлое время, я находил утешение в своих сочинениях». При жизни подвижник не всегда пользовался тем почитанием, которым была окружена его могила, когда к его согражданам прибывали паломники. Таким образом, жители Бистама были поклонниками могилы Баязида, который при жизни несколько раз подвергался изгнанию; это послужило причиной горьких слов одного из биографов святого: «Общение с его благородной личностью было им недоступно, но с его могилой, которая сделана из камня и глины, они связаны самыми тесными родственными узами».
Однако не все суфии были мечтателями, оторванными от жизни. Самые ранние сведения о суфиях как общине относятся к началу I века, скорее всего, к Александрии Египетской; там суфии требовали исполнения того, что считали предписаниями веры, и на этом основании боролись с правительством. Монастыри суфиев, как аскетов, появились в Египте лишь во второй половине XII века; примечательно, что ранее эти монастыри – ханаки (персидское слово) – упоминаются в Азербайджане, и как употребление слова «ханака», так и некоторые легенды свидетельствуют о том, что ислам в данном случае находился под влиянием других религий. Персидский географ X века называет манихейский монастырь в Самарканде «ханакой». Историк суфизма Джами, писавший в XV веке, сообщает, что первую ханаку построил «христианский эмир» города Рамлы в Палестине; эмир во время охоты встретил двух человек, которые сели, обнялись и расстались. Тронутый этой картиной, эмир приказал позвать одного из них и спросил: «Кто это был?» Тот ответил: «Не знаю». — Кем он был для тебя? — «Ничем». — Откуда он был? — «Не знаю». — Что это за дружба между вами? — «Каково наше правило?» — Есть ли у вас место, где вы могли бы собраться? — «Нет». — Я устрою вам такое место. — Однако ханаки строили не только еретики-ипиты, близкие к неверным, но и представители строго законных сект. Одной из таких сект была Керрам!, основанная в начале X века Мухаммадом ибн Керрамом; Керрамиты требовали буквального понимания текста Корана и строгого преследования любой ереси; однако, они, больше, чем все современные им секты, способствовали развитию монашеской жизни в исламе; в конце X века ханаки Керрам! были обнаружены на территории от Иерусалима до восточных районов нынешнего Бухарского ханства. Однако ни им, ни их оппонентам, хорасанским шейхам, не удалось основать жизнеспособный дервишский орден. Они также принадлежали не к шиитам, а к суннитам и считались последователями Джунейда, хотя в их ханаках экстаз достигался посредством резких телодвижений и жестокого самоистязания. Вопреки официальному закону, мистическое христианство с Божеством уничтожало в их глазах все религиозные различия; для суфия, по их мнению, Кааба и храм идолов — одно и то же. Гробницы хорасанских шейхов долгое время оставались объектом почитания, однако в ближайшем будущем у них не было прямых последователей; гораздо более заметный след они оставили в персидской мистической поэзии.
Старейший из сохранившихся до наших дней дервишских орденов, орден Кадиров, был основан в Багдаде Абд аль-Кадиром из Гилани, умершим в 1166 году, и оказал влияние на последующую жизнь дервишей от Марокко до Туркестана. Насколько нам известно о жизни Абд аль-Кадира, в нём преобладали черты моралиста-проповедника над мистиком; его целью было «закрыть людям врата ада и открыть им врата рая»; в его проповедях говорится о победе над страстями, любви и милосердии. Старциус, современник Абд аль-Кадира, Юсуф из Хамадана, переселился в Хорасан, где умер в 1140 году и был похоронен в окрестностях Мерва. Из школы этого дервиша, такого же кроткого и любящего, как Абд аль-Кадир, вышли главные представители дервишизма в Средней Азии, из которых наиболее известен был Беха-ад-дин Накшбанд, живший в XV веке в Бухаре и заложивший основу ордена Накшбанд, распространенного и по сей день. Учение Беха-ад-дина было проникнуто той же интеллектуальностью, что и дервишизм багдадской школы в целом. Беха ад-Дин признавал только молчаливое самосозерцание и отвергал экстаз, достигаемый громкими криками и музыкой. Не отказываясь от общения с людьми и видя в отшельничестве лишь проявление гордыни, Беха ад-Дин вел самый простой образ жизни; суфий, по его мнению, не должен владеть ни землей, ни рабами. Многие из его последователей отличались гораздо большей строгостью и властолюбием, чем в XV веке. Ходжа Ахрар, ставший фактическим правителем Туркестана и сосредоточивший в своих руках огромные богатства, и потомки Махдуми-азама, умершего в 1542 году, переселились в современный Китайский Туркестан, где им удалось основать династию правителей, впоследствии свергнутых китайцами. К ордену Накшбанди также относились кавказские шейхи (главы ордена) и имуриды (их последователи) XX века; орден распространился также в бассейнах Урала и Волги; в 1917 году в городе Троицке скончался влиятельный шейх Зайнулла Расулев, башкир по происхождению, пользовавшийся славой чудотворца. Для всех накшбандиев на первом месте стоит строгое соблюдение предписаний ислама (шаръата), как необходимое условие вступления на путь (тарикат) к истине (хакика), полное обладание которой доступно лишь избранным. Так, в Средней Азии под влиянием Запада утвердилась строго легальная форма дервишизма; с другой стороны, в XIII веке Джалал ад-Дин Руми, уроженец Балха, принёс на Запад, в Малую Азию, мистическое свободомыслие – учение о том, что Бога можно найти в равной степени и в мечети, и в церкви, и в капищах идолов. Таково было учение основанного Джалал ад-Дином ордена мевлевов, близкого к шиизму; под влиянием суфиев в Малой Азии в XVII веке началось движение за слияние ислама с христианством. В том же веке в Малой Азии появился духовно-рыцарский орден ахи, считавший своим долгом, подобно александрийским суфиям X века, бороться с тиранами, где бы они ни находились. Покровителем ордена
был Аль, что указывает на шиитский путь, также
более тонкий в том, что всё ещё существует
orlen$ bektash1ev; связанный с Бекташем!
Янычары, что не побудило их стать опорой законных османских султанов.
В Персии образование шиитского государства в начале XV века также было обусловлено суфиями, а именно азербайджанскими дервишами. Более широкое распространение в массах получили ордена хайдеров и ниметуллахов, основанные Хайдером Хорасана (XIII век) и Ниметуллой Керманским (XV век). В XVI веке население почти всех крупных городов Персии было разделено на хайдеров и ниметуллахов, между которыми часто происходили вооружённые столкновения. Отголоски этой вражды сохранились до наших дней в играх дфтов; дети, играющие в войну, делятся на хайдеров и ниметуллахов. В Персии, как и в Малой Азии, дервишизм сохранял религиозное свободомыслие, и слово «суфий» до сих пор используется в значении «вольнодумец».
В XV веке в Египет вместе с османскими завоевателями пришли мевлеви и бекташи, но они не выдержали конкуренции с местными дервишами. В Каире, начиная с XI века, строились суфийские монастыри; за исключением слова «ханака», слово «рабат» использовалось в том же значении, что и в некоторых других регионах, особенно в Северной Африке. Первоначально так назывались укрепления в пограничной зоне мусульманского мира, где велась война за территорию и создавались своего рода казачьи станицы. Позже, когда война за правду утратила своё значение, рабаты с проживавшими в них мурабитами (отсюда французское «тагаботс{5}») были частично преобразованы в странноприимные дома, частично в скиты. По словам египетского историка XV века, мурабиты-суфии спасали страну от бедствий своими молитвами, подобно тому, как воины-мурабиты ранее спасали страну от бедствий оружием. Они даже утверждали, что там, где Коран (3:00 и 8:12) говорит о рабатах и мурабитах, речь идёт о молитве и аскезе, а не о пограничных военных постах, которых якобы не существовало во времена Мухаммеда. В XIII веке мы встречаем подобное явление в Египте.
редкое явление в мусульманском мире, как женский
монастырь; во главе монастыря стояла настоятельница, которая наставляла сестёр и учила их закону Божьему.
Однако предметом почитания народа были не каирские монастыри, построенные султанами и вельможами,
и получение от них щедрых пожертвований, а
гробница святого Ахмеда Бедеви, жившего в XIII веке,
в провинциальном городе Тант. Паломничества султанов к этой гробнице начались лишь в XV веке,
когда народ уже давно успел окружить её культом. Ахмед Бедеви остаётся его покровителем и по сей день.
В Египте он главный защитник, к которому люди обращаются в трудные времена; его день рождения ежегодно отмечается в Танте торжественным шествием. В Египте, как и в Центральной Азии, суфизм способствовал развитию религиозного фанатизма; один из суфиев в конце XV века осквернил знаменитого сфинкса у пирамид.
Примерно такой же была роль суфизма в Западной Африке. Многочисленные рабаты и зави (завгья — буквально «угол, келья») превратили Алжир и Марокко, по свидетельству путешественников, в своего рода «мусульманскую Испанию». Наряду с распространённым общемусульманским орденом кадиров, здесь, начиная с XI века, наблюдается возникновение ряда местных орденов, и даже в XV веке, когда в других частях мусульманского мира формирование новых дервишских орденов давно прекратилось, здесь могли сформироваться такие мощные дервишские организации, как ордена Деркави и Сенусси; последний прославился в 1912 году призывом к священной войне против итальянцев.
Суфизм представляет собой ряд других интересных явлений, которые не могли быть затронуты здесь. Кстати, в мусульманском мире, как и в христианском, были аскеты, считавшие добрую славу среди людей несовместимой с истинным служением Богу; такие аскеты тщательно скрывали свои добродетели и старались своими внешними действиями вызвать осуждение (маламат) среди людей. В целом, несмотря на принципиальное различие между проповедью Христа и проповедью Мухаммеда, мусульманские мистики во многом напоминают средневековых христиан. И в христианском мире целью аскетов был мистический экстаз и приобщение к Божественному; мистицизм приводил христиан то к безграничной любви, простирающейся на всё живое (Франциск Ассизский), то к ужасам инквизиции; то к убеждению, что благодать Божия, единственный источник спасения, доступна людям всех религий, даже иудеям и сарацинам, то к установлению строгих догматических требований. Возникает вопрос, в какой степени это сходство свидетельствует о культурном взаимодействии; Разве лишь совпадением было то, что Абд аль-Кадир-Гилансуи был современником Бернара Клервоского, то есть что в то же время, в XI веке, и христианский, и мусульманский мир предприняли успешную попытку возродить монашество, предъявив к нему более серьёзные нравственные требования? Наука до сих пор почти не касалась этих вопросов.
Мусульманская догма. Секты.
Появление стройной, свободной от противоречий догматической системы всегда отделено значительным периодом времени от возникновения религии. Цель проповедника новой религии — вызвать в своих последователях настроение, определяющее их отношение к Богу и людям; проповедь учителя религии и жизнь его последователей определяются непосредственным религиозным чувством; ни для него, ни для них не возникает вопроса о том, всегда ли это чувство находится в полном согласии с требованиями логики. Необходимость установления логической связи между отдельными элементами вероучения возникает лишь впоследствии, под влиянием споров с неверными и еретиками.
Ислам предъявляет к своим последователям пять основных требований: 1) исповедовать, что нет божества, кроме Аллаха, и что Мухаммад — Посланник Аллаха; 2) совершать молитву; 3) раздавать часть своего имущества бедным; 4) совершать паломничество в Мекку; 5) соблюдать пост в месяц Рамадан. Из этих требований только первое имеет отношение ко времени в полном смысле этого слова; остальные касаются внешних действий и ритуалов.
«В исламе с первых веков его существования возникали те же споры о Боге и Его отношении к человеку, что и в христианстве; помимо прямого влияния христианской догматики на мусульманскую, это объясняется тождественностью условий, в которых находились религии. Для мусульманина, как и для христианина, Бог всемогущ и вездесущ; будущее ему так же хорошо известно, как прошлое и настоящее; всё, что происходит в мире, происходит по Его воле; и в то же время человек может исполнять или не исполнять Божьи заповеди и несёт ответственность за их неисполнение. В Коране это противоречие выражено ещё резче, чем в Новом Завете. Коран говорит людям: «Бог сотворил вас и то, что вы делаете» (37:4), и в то же время говорит о грешниках, отвернувшихся от своего Господа: «Бог не хотел оскорбить их, но они сами себя оскорбили» (30:5).
Учение о Боге, таким образом, могло развиваться либо в сторону учения о предопределении, либо в сторону признания свободной человеческой воли. В Мекке Мухаммад не был ничьим правителем; призывая людей к покаянию, вере и деятельной любви, он мог апеллировать лишь к их доброй воле; естественно, что в мекканских сурах учение о человеческих обязанностях и ответственности преобладает над учением о всемогуществе Бога. Достигнув Медины, Мухаммад стал правителем сначала этого города и его окрестностей, а затем почти всей Аравии; люди должны были беспрекословно исполнять волю Бога, переданную через Его посланника; естественно было убедить их, что этой волей всё продумано и предопределено, так что противиться ей бесполезно; даже в сражениях человеку не грозит никакая опасность, поскольку его смертный час предопределен в книге судеб. Преемники Мухаммеда по тем же причинам имели основания поддерживать учение о предопределении, которого в равной степени придерживались и «праведные» халифы, и Омейяды.
В христианском мире спор о предопределении и свободе воли возник ещё в V веке. Блаженный Августин, поборник учения о предопределении, был канонизирован церковью, его оппонент Пелами был осуждён как еретик; догмат о предопределении вообще не получил господства в христианской церкви; в VIII веке Иоанн Дамаскин, первый известный нам христианский обличитель ислама, противопоставил христианское учение о свободе воли мусульманскому догмату о предопределении. Иоанн Дамаскин не говорит о том, что в его время среди мусульман были приверженцы учения о свободе воли; он упоминает лишь одно учение, представители которого считались правоверными мусульманами «ненавистными и презираемыми» еретиками, — учение о тварной природе Слова Божьего. В истории мусульманских сект оба учения приписываются одной и той же секте — мутазилитам (буквально «отделившимся», т.е. «раскольникам») или кадаритам; последнее название, как ṣis a ṣṭṭān, якобы было дано им именно потому, что они отвергали кадаритов — предопределенных Богом!). Знакомство с этой сектой, впервые в исламе поставившей догматические вопросы на повестку дня, приводит нас к тому же месту, что и знакомство с первыми собирателями хадисов и первыми суфиями: к берегам Евфрата и Тигра. В своей склонности к изучению Кадариты уже были обвинены Хасаном из Басры (см. стр. 48); его враги угрожали донести на него правительству. При халифе Хишаме (724–743) произошёл первый в мусульманском мире случай наказания людей не за враждебность к правительству, а за догматические взгляды: некоему Гайлану, копту по происхождению, отрубили руки и ноги за учение, связанное с учением о свободной воле: зло в мире происходит не по воле Бога. Хишам вообще преследовал и казнил кадаритов, что его фанатики считали заслугой.
В мусульманском мире гонения имели место, однако, гораздо более суровые, чем в христианском. Первое разделение мусульман на секты произошло, как мы видели (стр. 44), не в результате догматических споров, а в результате борьбы за верховную власть между аламом и муаше. Под влиянием религиозной разобщенности каждое из трёх основных направлений ислама – сунниты, шииты и хариджиты – выработало свою собственную теологическую систему, однако эти догматические различия не были связаны с происхождением сект и вскоре утратили своё влияние на массы. Только всеобщая враждебность к правительству Омейядов, по-видимому, объясняет принятие поэтами догматической системы кадаритов.
Кадариты и мутазилиты называли себя «людьми единобожия (таухида) и справедливости» (адль). Под единобожием они понимали учение о едином вечном Боге, которому нельзя приписать никакие качества (сифат), заимствованные из сферы материальных идей; всё, что сказано в Коране о престоле Бога, о том, что Бог видит и слышит, и что благословенные видят его в раю, следует понимать аллегорически. Всё сущее, кроме Бога, включая Его слово, создано Им. Бог не может творить зло, не может не наказать за совершённое зло; для мусульманина-грешника рай закрыт, как и для грешника. Источником веры, наряду с Кораном и Сунной, является разум (акль).
Движение против Омейядов, завершившееся торжеством Аббасидов, было поднято во имя Книги Аллаха и Сунны Его Посланника, а также во имя еретических, по мнению многих мусульман, учений шиитов и кадаритов. Когда правительство халифа Махди (775–785) решило вновь стать легитимным и привлечь к ответственности кадаритов и шиитов (последних – за оскорбление памяти Абу Бакра и Омара), вызванные на допрос заявили халифу, что придерживаются взглядов его предшественников, и попросили его объяснить им, необходимо ли теперь править по-другому. Знакомство мусульман с языческой литературой – персидской и греческой, начавшееся примерно в то же время, – ещё больше усугубило разногласие между верой и разумом. Возрождение языческой культуры, как и в христианском мире, было связано с успехами манихеев и их учения о борьбе света с тьмой, которое, помимо персидских религиозных традиций, основывалось на языческой философии и доводах разума. Абдаллах ибн-Мукаффа, переводчик персидского эпоса и толкователь Аристотеля, перс по происхождению, заменил слово «Аллах» словом «свфт» (нур), называл слепую и невежественную веру промыслом дьявола, богословы, уверявшие, что в вере нет спасения, – базарные торговцы, заманивающие покупателей в свою лавку. Манихеи (зиндики) первыми подверглись гонениям со стороны халифов, вернувшихся к закону.
Из теологов той же эпохи наиболее последовательные требовали буквального понимания слов Корана и резко отвергали любое вмешательство разума в дела веры. Характерны слова Малика ибн Анаса (VIII век), основателя маликитского мазхаба, о воцарении Бога: «Как (это происходит) разумом понять невозможно, это несомненно, ложь в этом обязательна, спрашивать об этом – богохульство». Такой взгляд не мог быть полностью принят. Следует выделить представителей более сложных систем мусульманского права – ханифитов и шафиитов, которые, помимо прямых ссылок на Коран и хадисы, допускали применение субъективного мнения (раи) и суждения по аналогии (кийас), что немыслимо без рациональных аргументов; однако не было предпринято никаких попыток сделать философию «служанкой богослова», создать религиозную систему, основанную на философских аргументах, и тем самым победить врагов их же оружием. Философия по-прежнему оставалась исключительной собственностью еретиков и вольнодумцев. Это объясняет, почему халиф Мамун (813–833), сделавший больше всего для распространения греческой науки в Халифате, встал на сторону еретиков против верующих в вопросах религии.
Мамун был мёртвым щитом и требовал лишь, чтобы Ала был поставлен выше других халифов, сразу после пророка. Такой указ был издан им в 827 году. В том же указе халиф объявил себя сторонником учения мутазилитов, но потребовал, чтобы его подданные приняли лишь одно из их учений – учение о сотворении Корана. В отличие от учения о свободной воле, это учение не сближало мутазилитов, а отдаляло их от христиан, что Мамун также осознавал. Уже Иоанн Дамаскин советовал христианам во время споров с мусульманами применять следующий аргумент: Иисус, как по Корану, так и по Евангелию, есть слово Божие, Слово Божие, и, по мнению многих мусульман, за исключением немногих еретиков, вечен, а не сотворён; следовательно, Иисус не был сотворён. В новом указе, изданном в 833 году и предназначенном для всего халифата, Мамун упомянул о соглашении своих противников с врагами ислама — христианами; халиф пытался подтвердить учение о сотворении Корана словами самого Корана, особенно стихом (43.2): «Мы сотворили его арабским Кораном». Халиф утверждал, что сотворение и творение — одно и то же, и в подтверждение этого приводил другой стих (20.2): «Хвала Аллаху, Который сотворил небеса и землю, сотворил тьму и свет». Своё требование халиф выдвинул от имени науки и обвинил противников в искажении религии под влиянием невежества; предписывалось испытывать (михна — слово, полностью соответствующее латинскому 1141510) судей и свидетелей на суде, а также допускать к судебному разбирательству и даче показаний лишь тех лиц, которые согласились бы признать Коран сотворённым. При следующем халифе, Мутасиме (833–842), инквизиция ослабла, но возобновилась с новой силой при Васике (842–847). Непокорные подвергались более суровому наказанию, предписанному указом Мамуна, – тюремному заключению или телесным наказаниям; был зафиксирован один случай смертной казни (в 846 году), но эта участь была вынесена зачинщику вооружённого восстания против халифа во имя несотворённого Корана. Во время обмена пленными с греками в 845 году правительство халифа приняло только тех мусульман, которые согласились признать сотворённость Корана и невидимость Бога в загробной жизни; остальные были оставлены в руках греков. Преследованию подвергались как представители закона – маликиты и шафииты, так и египетский мистик Зун-Нун. С восшествием на престол халифа Мутеваккиля (847–861) инквизиция была упразднена; все заключённые при Васике были освобождены. Официальный ислам вернулся к учению о несотворённом Слове Божьем; однако еретическая инквизиция не была заменена юридической; халифы больше не пытались навязывать своим подданным определённую догматическую систему и проверять их веру в неё; было предписано лишь прекращать любые споры о Коране. Последующие халифы старались оградить массы от любых дискуссий, опасных для простодушных людей. Так, в 892 году в Рагдаде был издан указ, предписывающий книготорговцам приносить клятву не продавать книги по догматике, диалектике и философии. Когда в первой половине X века бывший мутазилит использовал философские методы для создания юридической догматики, это происходило без какого-либо давления или поощрения со стороны властей.
Абу-л-Хасан Ашари, который в настоящее время является главным догматическим авторитетом для всех мусульман-суннитов, родился в Басре в 873 году и был учеником мутазилитского учёного Джуббая, своего отчима, с которым он расстался только в 912 году; с тех пор и до своей смерти в 935 году он вступал в публичные диспуты с мутазилитами и обличал их в своих трудах. В лице Ашари и его школы враги впервые выступили против мутазилитов, вооружённые не только Кораном, Сунной и государственными указами, но и доводами разума. Ашари утверждал, что монотеизм мутазилитов был фактически возвращением к дуализму, учению о двух творцах: Боге, творце добра, и дьяволе, творце зла. Против теории тварной природы слова Божьего он выдвинул аргумент, что тварное не может распространяться на самого творца; Следовательно, творец сотворён вместе со своим словом и всеми своими качествами. В целом, однако, рациональные аргументы занимали лишь второстепенное место в полемике Ашари с мутазилитами; прежде всего, он настаивал на необходимости принимать как ложь то, что сказано в Коране и преданиях, не вдаваясь в подробные объяснения. Он вёл полемику крайне жёстко; он обвинял своих врагов, включая своего бывшего учителя, не только в нечестии, но и в невежестве, и говорил, что спорит с ними только ради людей, которых они обманули. Догматические построения Ашари не свидетельствуют ни о глубине мысли, ни о глубоких философских познаниях. Чтобы примирить учение о предопределении с ответственностью человека за свои поступки, Ашари учил, что Бог сотворил человека вместе с его поступками, но также вместе с волей и способностью их совершать. Без каких-либо аллегорических или рационалистических объяснений предписывалось принимать за чистую монету слова Корана о лике и руках Бога, о его возведении на престол; Единственной уступкой разуму было то, что буквальное применение этих слов к Богу, связанное с идеей человека, было отвергнуто. Точно так же предписывалось верить, без рационалистических объяснений, в существование ангелов, включая Накира и Мункира, допрашивающих человека в могиле (в Коране об этом ничего не сказано), в День Страшного Суда со всеми подробностями о способах (мизан) оценки поступков человека, о тонкой, как волос, тропинке (сырат) над бездной, с которой грешники будут низвергнуты в ад, а блаженные проникнут в рай, о блаженстве рая и адских муках. Бог посылает людей в ад или в ад, основываясь на свидетельствах пророков; заступничество пророков иногда освобождает из ада людей, уже претерпевших там много мучений.
В том же X веке, уже при содействии правительства, была предпринята попытка утвердить догматы ислама на далёком востоке мусульманского мира, в Туркестане, где в то время правила династия Саманидов. Факихи обратили внимание правителя на успехи еретиков; правитель поручил им составить руководство по обучению народа; руководство было составлено на арабском языке и, по просьбе правительства, переведено на персидский язык, более доступный народу. Оно дошло до нас лишь в более поздней версии (XV века), не только сокращённой, но и дополненной. Насколько можно судить по этой адаптации оригинального произведения, догматы ислама были изложены в нём более ясно и определённо, чем у Ашари, хотя догматическим вопросам отведено лишь второстепенное место. Составители понимали, что лучший способ привить веру людям — связать её с повседневной жизнью, и дали народу ряд практических наставлений, от основополагающего правила всякой морали делать другим всё, что желаешь получить от других, до запрета на длинные ногти и усы. Подчёркивается также обязанность подчиняться властям (со ссылкой на Кор. 4:52), даже если они несправедливы. Догматы веры, как в трудах Ашари и в постановлениях христианских вселенских соборов, устанавливаются как имеющие полемический характер. Согласно местному преданию, в то время в Самарканде были широко распространены ереси мутазилитов и керрамитов, противоборствующих друг другу по духу, среди которых насчитывалось до 17 медресе; борьбу с ними вели Абу-л-Касим Самарканди (ум. в 953 г.) и Абу-Мансур Матуриди (ум. в 940-х гг.); Первому приписывается составление руководства, второй впоследствии считался главным догматическим авторитетом в Туркестане. По преданию, Абу-л-Касим Самарканди имел философское образование, однако из его труда это не следует. Персидские народные идеи, которые, по всей вероятности, начали оказывать влияние на ислам сразу после арабского завоевания, нашли в нём яркое отражение, поскольку в этих удалённых от арабов регионах новая вера с самого начала распространялась на народном языке, а в Бухаре даже слова Корана во время молитвы поначалу произносились на персидском.
Религиозные споры в Туркестане, как и повсюду, касались вопросов о Боге, Его словах, Его предопределении и ответственности человека. Абу-л-Касим
Самарканди учит, что Слово Божие неразрывно связано с Ним и не сотворено. Всего человечеству было ниспослано 114 священных книг: 50 – Осаде, 30 – Идрису (Еноху), 20 – Аврааму, 10 – Моисею до Пятикнижия; остальные – Пятикнижие, Псалмы, Евангелия и Коран. Бог говорил с Гавриилом без звуков человеческой речи, Гавриил передал Своё слово Мухаммеду посредством звуков человеческой речи, и Мухаммед принял и передал его таким же образом; точно так же Коран точно передаёт Слово Божие. Бумага, перо, чернила, переплёт и звуки, произносимые людьми, – всё это сотворено, содержание же Корана – нет. Священные книги различны, но их основное содержание одно и то же, подобно тому, как один и тот же солнечный свет по-разному преломляется в разных окнах. Сила творения принадлежит только Богу, человек ничего не может создать. Слово, первое условие спасения, дано Богом; Он не обязан давать его кому-либо; к тем, кому оно дано, Он милостив, к тем, кому оно не дано, Он лишь справедлив. Принять или отвергнуть веру – дело человеческое; за это действие он подвергается награде или наказанию; в добрых делах человека Бог помогает ему, в дурных – лишь оставляет, то есть во втором случае роль Бога лишь пассивна. Столь же ошибочны учения приверженцев кадара, то есть полной свободы человека, приводящей к допущению бессилия Бога, и джабра, учения о предопределении Богом всех человеческих поступков, приводящего к оправданию нечестивцев и грешников. Неверные и лицемеры попадают прямиком в ад на вечные муки, а те, кто раскаивается перед смертью, – прямиком в рай; лжецов, умерших без покаяния, Бог, по Своему желанию, либо отправляет в рай, либо наказывает в аду за их грехи; после покаяния перед ними открывается рай. Мучения мертвых могут быть сокращены заступничеством пророка и молитвами живых. Следует молиться за всех мусульман, независимо от их грехов; решение о тяжести греха должно быть предоставлено Богу. Столь же ошибочны мнения хариджитов о том, что тяжкий грех делает мусульманина кафиром, и мутазилитов о том, что совершивший тяжкий грех перестает быть мусульманином, но не становится кафиром, и мурджитов о том, что мусульманин может грешить без вреда для себя. Бог не принимает покаяния от еретиков и всегда оставляет их во власти дьявола, у которого множество армий. На каждого человека рождается десять демонов, и все они остаются живыми, в то время как люди умирают. У Иблиса есть трон в воздухе, откуда он посылает своих посланников, которые приносят ему сведения о людях 70 раз в день. Когда к человеку приближается смерть, Иблис посылает 70 000 демонов, чтобы захватить его душу; Аллах посылает 10 ангелов на каждого демона, но этой защитой пользуются только «люди Сунны и общины», правоверные последователи Пророка. Происхождение не даёт человеку никаких преимуществ, в отличие от потомков Пророка; и их, как и всех остальных, спрашивают не о происхождении, а только о жизни и деяниях. Первые вопросы усопшего в могиле задают ангелы Мункир и Накир; его спрашивают, кто его Господь, какова его вера и кто его пророк. Личные заслуги никоим образом не освобождают человека от исполнения повелений Пророка; святые, как бы ни был благосклонен к ним Бог, всегда уступают Пророкам; Тот, кто под предлогом личной близости к Богу перестаёт исполнять обряды и предписанные молитвы, является еретиком, которого правители обязаны изгнать из числа верующих. Лучшими людьми после Пророка являются четыре халифа в порядке их правления. Тот, кто ставит Аллаха выше первых трёх халифов, нарушает завет самого Аллаха, который поставил Абу Бакра и Омара выше себя, и принадлежит не к секте (шг) Аллаха, а к секте Иблиса.
Аш'ари и Абу Мансур Матуриди впоследствии стали главными авторитетами в догматических вопросах для всех суннитов; но в X веке их системы не могли остановить религиозные споры, как ранее указы халифов. Мутазилиты не пытались распространять свое учение среди народа; напротив, как и фарисеи древности, они были убеждены, что истинное знание закона недоступно простым людям; более того, в мусульманском мире, как и в Византии, религиозные вопросы интересовали не только теологические круги, но и народные массы; В Персии на улицах можно было встретить носильщиков, спорящих между собой, был ли создан Коран или нет. Переход светской власти в Багдаде и Западной Персии от халифов к шиитским буидам способствовал успеху философии и мутазилитского богословия; Однако в конце X века самый могущественный из буидов, Адуд-ад-Даула, перешёл на сторону последователей Ашари и назначил одного из них наставником своего сына. В X–XI веках правовая догматика, с одной стороны, сблизилась с поздним мистицизмом, с другой – впитала в себя многие элементы греческой философии. Среди последователей Ашари были такие авторитеты суфизма, как Абу-л-Касим Кушайри (умер в 1074 году) и Абу Хамид Газали (умер в 1111 году); для Газали Бог, при всём своём недостижимом величии, «близок ко всем своим творениям, ближе к своим рабам (людям), чем их яремная вена». Сближение с суфизмом должно было способствовать успеху ашаритского вероучения в массах, где в то время культ святых и предание о пророке как праведном заступнике людей приобретали всё больший успех; в X веке впервые стали отмечать годовщину рождения Пророка, сочетая это празднование с чтением его легендарного жития. Для более культурных слоёв предназначались аргументы, заимствованные у греческих философов; тот же Газали, боровшийся с философами (одно из его антифилософских произведений было единственным памятником арабской литературы, переведённым на русский язык в Средние века, хотя и не непосредственно с арабского), ввёл в догматическую систему ислама почти всю греческую философию, т.е., хотя и без прямых ссылок на Аристотеля, он сделал для ислама то же, что Фома Аквинский сделал для католицизма в XI веке. В начале XI века. Туркестанский ученый Абу-Хафс Омар Несефи, автор догматического учебника, широко распространенного в мусульманском мире, подкрепляет догматы ислама философскими аргументами и начинает с опровержения мнения софистов о невозможности достоверного знания.
Даже в таком виде ашаритская система не могла удовлетворить сторонников свободомыслия; в то же время введение философских терминов сделало её ещё более неприемлемой для строгих блюстителей закона, не допускавших отклонений от буквы Корана и Сунны. Когда в середине X века завоевание Персии турками-сельджуками привело к победе закона над ересью, сторонники ашаритской системы подверглись гонениям наравне с еретиками; в 1045 году некоторые из них были заключены в тюрьмы или сосланы. Лишь позднее недоразумение стало явным; в XII веке ашаритская система была официально признана в Северной Африке, Египте и Передней Азии; за отступление от её догматов грозила смертная казнь. Фанатизм, однако, не получил в мусульманском мире такого развития, как в средневековом христианском мире. В Туркестане, особенно в границах нынешнего Хивинского ханства, долгое время господствовал мутазилитов, что не вызывало религиозных войн; Мутазилитское вероучение сохранялось и позднее среди шиитов, впоследствии добившихся политического господства в Иране и Персии. Даже там, где господствовало правовое государство, фанатизм не доходил до инквизиции и массовых казней; мы видели, что даже создатели правового вероучения требовали от правительства лишь изгнания, но не казни еретиков. Догматические споры утратили свою остроту не столько из-за подавления господствующих правительств, сколько из-за общего упадка культуры и снижения уровня образования масс. В XV веке хивинский мулла мог составить руководство по исламу для народа на тюркском языке, нисколько не вступая в догматическую полемику с еретиками.
Вступив в союз с интеллектуальным мистицизмом, создав культ пророка и святых, значительно развив учение Корана о загробной жизни, представители официальной догмы, по-видимому, полностью удовлетворили религиозное чувство простого народа. Во всемогуществе и милосердии Бога, в заступничестве пророка, облегчающем жизнь и смерть мусульманина; слова надписи, постоянно встречающейся на кладбищах Константинополя, проникнуты искренним и мужественным духом: «Когда придёт смертный час, прости человеку грехи его; о милостивый Господь; помилуй, чтобы не был зол удел его; о пророк, явивший свет, будь ходатаем каждый час». Давно прошли времена, когда ислам привлекал к себе новых воинов обещанием добычи победителям и райского блаженства павшим в борьбе за истину; однако ислам продолжал прогрессировать и после окончания священных войн, особенно в Средней Азии и Центральной Африке. Путешественники в обеих странах независимо друг от друга приходят к одному и тому же выводу: успеху проповедников ислама больше всего способствует описание ада и мучений, которым подвергаются неверующие и грешники.
Ислам и современная культура.
Под влиянием строительства Суэцкого канала и политических событий второй половины XX века произошло тесное сближение европейской культуры с миром ислама. В бурном для Европы 1849 году востоковеду Кремеру достаточно было пройти от моря до Алеппо, чтобы перенестись в мир уверенного и невозмутимого спокойствия, где все вопросы были решены и не существовало сомнений. В Мекке, более отдалённой от европейского влияния, Снук-Хургронье ещё в 1885 году почувствовал себя перенесённым в Средние века с их схоластическими спорами; в Мекке даже не знали о европейских видах транспорта и задавались вопросом, сколько дней верблюжьи караваны добираются из Андалусии до Москвы. С тех пор железная дорога дошла до Медины, а незадолго до войны в Медине был основан университет европейского типа. Тот же Снук-Хургронье рассказал автору этих строк, что несколько лет назад, по давним воспоминаниям, он затруднился объяснить своим мекканским друзьям, что такое граммофон, но они тут же прервали его объяснение и объявили, что в Мекке граммофонов сколько угодно. С декабря 1916 года в Мекке издаётся газета «Кибла», где, среди прочего, цитировалось сообщение председателя Совета министров Трепова о решении союзников присоединить к России Босфор и Дарданеллы.
Революция в действительности, конечно, не была столь радикальной, как можно было бы предположить на основании этих данных. Связи между Европой и мусульманским миром никогда не прерывались и могли оказывать определённое влияние даже на религиозную жизнь мусульман. Вряд ли случайно, что дервишизм сохранил свою жизнеспособность именно в Северной Африке, недалеко от Испании. Столь же возможно, хотя и не доказано, что движение против дервишизма, культа пророка и святых, в какой-то степени находилось под влиянием английского протестантизма, для которого католицизм в то время был идолопоклонством. Англичане ещё в XVII веке подразумевали этот фактор в Алеппо и в 1680 году заключили договор с правителем Триполи. В 1711 году в Каире появился проповедник, утверждавший, что жилища дервишей следует разрушать, могилы святых – уничтожать, а занимающего могилу следует считать племянником. Движение было вскоре подавлено, но сам факт свидетельствует о том, что выступление Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба (1703–1791), уроженца Неджда, основателя секты ваххабитов, произошло не только под влиянием прочитанных им трудов средневекового учёного Ибн Таймии (1263–1328), но и под влиянием более поздних событий. Для ваххабитов, как и для европейских протестантов, принцип следования букве Священного Писания стоял выше принципа согласия с общиной верующих; их действия глубоко потрясли мусульманский мир, особенно когда они захватили Мекку и Медину и, согласно своему учению, разрушили гробницу пророка. Но их успех был недолгим. Европейские востоковеды сравнивали роль ваххабитов с ролью хуситов; однако идея о том, что их действия ознаменуют начало более глубокого протестантского движения в исламе, до сих пор не реализована.
The religious life of the Muslim peoples and their leaders could not but be affected by the very fact that Islam was now in a state of defense. For the first time in Islam, the Umayyad and Abbasid coins were stamped with a verse from the Koran (9:5 and 61:3): "Muhammad is the Messenger of God, whom God sent with guidance to the right path and with true faith, to raise it above all the minds, even if the polytheists were dissatisfied with this." In the 20th century, Emir Abd al-Qadir, a fighter for the freedom of Algeria against the French, addressed God on his coins with a touching prayer: "O God, have mercy on us and leave us Muslims." The Mahdi (Messiah), expected in the middle century, a defender of justice against tyrants, now became the liberator of Muslims from the yoke of the Nephrites; in this role, in 1881, the Sudanese Mahdi with his dervishes acted, who for some time was successful even in the struggle against the English and formed a strong state, destroyed in 1898-9, under his successor, by the military art of Kitchener.
В большинстве мусульманских регионов вооружённая борьба вскоре приобрела идеологический характер, что, конечно, получило особое развитие в регионах с более высокой культурой, например, в Египте и Индии. Борьба велась и ведётся на двух фронтах – против европейских нападок на ислам и мусульманскую культуру и против мусульман-старообрядцев, защитников средневековых черт мусульманского быта. Борьбу ведут не столько учителя и проповедники, сколько публицисты; в ней участвуют и представители религии, но они также используют страницы газет и журналов для своих выступлений. Мусульманские публицисты из Египта, Турции, Индии и России пытаются доказать, что ислам как религия нисколько не противоречит требованиям современной культуры. Подбирая цитаты из мекканских и ранних мединских сур, не говоря уже о более поздних, легко внушить себе, что Коран не призывает к наступательным войнам против иноземцев, а, напротив, требует полного уважения и терпимости к иноземным религиям. Средневековый ислам ассоциировал себя только с иудаизмом и христианством; Некоторые современные мусульмане идут дальше и ссылаются на слова Корана: «Мы отправили посланников от каждого народа» (16:33); «Мы отправляли посланников до вас; о некоторых из них Мы вам рассказывали, а о некоторых не рассказывали» (40:c). Эти стихи используются для доказательства того, что у всех народов были учителя, подобные ветхозаветным пророкам, чтобы мусульманин мог признать предшественниками Мухаммеда не только Ноя, Авраама, Моисея и Христа, но и Брахму, Будду, Конфуция и Заратустру. Те богословы, для которых Мухаммед остаётся лишь продолжателем Моисея и Иисуса, приняли точку зрения, разработанную средневековыми богословами: в законе Моисея всё основано на справедливости, в законе Иисуса – на милосердии; закон Мухаммеда, как последнее и совершеннейшее откровение, сочетает милосердие со справедливостью.
Отношение мусульман к иностранцам было обусловлено тем же «модернизмом», который столь же силён в мусульманском мире, как и в католическом. Этим модернистом был глава египетского ислама шейх Мухаммад Абдо, скончавшийся несколько лет назад. При нём в египетские школы в качестве учебника было введено описание паломничества в Мекку неким Батануни, второе издание которого вышло в 1911 году. По мнению Снук-Хургронье, появление такой книги 30 лет назад было бы невозможно; не оскорбляя религиозных чувств критическим отношением к легендам о Каабе и Чёрном камне, автор нисколько не преклоняется перед суеверными обрядами паломничества и сравнивает их с аналогичными обрядами иудеев и христиан. Мусульманские модернисты обычно используют последнее оружие для опровержения нападок христиан на ислам. Ссылаясь на неопровержимый факт большей толерантности в мусульманском мире в Средние века, чем в католическом, индийский историк ислама Эмир Али доказывает, что победа франков над арабами в 732 году стала бедой для культуры; победа арабов спасла бы мир от ужасов грядущей инквизиции.
Труды Ибн-Тейма, хотя и не пользовались особым влиянием в своё время, позволяют прогрессивистам доказать, что мусульманин, даже не испытывая европейского влияния, может критически относиться к официальной религии, и поэтому приобрели большую популярность среди прогрессивистов в разных странах. Российские мусульмане впервые познакомились с трудами Ибн-Тейма благодаря учёному Марджани (1818–1889), основоположнику прогрессивного движения среди татар; в 1911 году Ризауддин Фахруддинов, редактор оренбургского прогрессивного журнала «Шура», посвятил Ибн-Тейму специальное исследование.
Основные обвинения исламу со стороны представителей европейской культуры касаются рабства и многоженства. Прогрессивисты отвечают на первое обвинение, утверждая, что Коран проповедует гуманное обращение с рабами и считает освобождение раба богоугодным деянием; поэтому ислам негативно относится к институту рабства и лишь по экономическим причинам не решился на его немедленную отмену. Аналогичным образом, положение женщин в Аравии под влиянием ислама значительно улучшилось; впоследствии их положение несколько ухудшилось, но это произошло независимо от религии. Один из египетских шейхов, умело подбирая цитаты, доказывает, что Коран не только не поощряет многоженство, но, напротив, запрещает его. Коран говорит людям: «Если вы опасаетесь, что будете несправедливы (ко всем), берите себе только одну жену» (4:3); далее (4:12): «Вы не сможете соблюдать справедливость между жёнами, даже если бы и хотели этого». Из сравнения этих двух аятов становится ясно, что многоженство запрещено Кораном.
Мощное модернистское течение охватило ряд мусульманских стран. Менее значительными по своим последствиям были действия чисто религиозных реформаторов, иногда приводившие к созданию новой религии на почве ислама, но всегда имевшие лишь крупный успех. Особый интерес в Европе вызывала личность Баба, выступившего в 1844 году в Перси и казнённого в 1850 году. Проповеди Баба и его преемника Бехауллы воспринимались как шаг к сближению ислама с христианством, и христианская мораль была широко распространена среди мусульман. В действительности Баб оставался на почве шиитского ислама и суфизма. Глубоко религиозный человек, «совершеннейший святой в духе суфизма», как называет его европейский учёный-ракетчик, Баб искренне верил, что по истечении тысячелетия со времени исчезновения (в X веке) последнего (XII) шиитского имама должен появиться новый учитель, и этим учителем был он, Баб!). Баб не считал себя, подобно Мухаммаду, последним из пророков; напротив, он был убеждён, что явится более великий, чем последний! Учитель, «тот, кого явит Бог», солнце, перед которым Баб и предыдущие пророки – лишь звёзды. Подражая Корану, Баб написал «Объяснение Истины» («Бейан аль-хакк») и несколько других произведений, значительно уступавших своему образцу по ясности и силе выражения. В 1866 году один из последователей Баба, Бехаулла, объявил себя пророком, чьё появление предсказал Баб, и привлёк на свою сторону большую часть секты, хотя и столкнулся с яростным сопротивлением других. Бехауллах заменил книгу Баба новым откровением, «Наисвятой Книгой» (Китаб аль-Агдас), которая по богатству своего содержания так же уступает «Изложению Истины», как «Изложение Истины» уступает Корану. Бехауллах принял меры, чтобы его откровение не было так быстро вытеснено другим. В «Наисвятой Книге» говорится, что дан на тысячу лет; любой, кто выступит с новым откровением до истечения этого срока, должен считаться лжецом, и этот аят недопустимо толковать аллегорически. Баб и Бехаулла стремились к сближению с европейской культурой и старались устранить все препятствия на этом пути, от идеи ритуальной нечистоты немощных до неумения держать нож и вилку. Женщинам было отведено более высокое место; многоженство и развод были ограничены; запрет на войну за веру был отменен, и было запрещено убивать кого-либо во имя религии. Всё это не мешало даже самому Бабу мечтать о том… как его правление будет править Персией и как все не-бабиды будут изгнаны из пяти главных персидских провинций, следуя примеру халифа Омара, изгнавшего немусульман из Аравии. Бахаулла говорит царям, что не посягает на их власть и желает править сердцами, а не царствами, и при этом в своём откровении, подобно Мухаммеду в Коране, касается не только религии, но и государственного и гражданского права. Запрет убивать кого-либо за ложь не помешал бахаи доказать, что пророк может удалить человека, вредящего обществу, подобно тому, как врач удаляет орган, поражённый гангреной. Бахаулла значительно расширил масштабы пропаганды новой веры, объявив себя не только преемником Мухаммеда и имамов, но и воплощением Христа и даже Бога-Отии; к нему стекались последователи «не только из мечетей, но и из огнепоклонных храмов и синагог», бахаи появились среди американцев и западных европейцев; но всё это не превзошло успех так называемой «теософской» пропаганды в Европе, которая не вышла за рамки отдельных кругов и не имела влияния на массы. Бехаулла предсказал, что в Персии его религия обретёт полное господство; это предсказание ещё не исполнилось и вряд ли сбудется. Судьба бабизма и бахаизма, по-видимому, показывает, что время создания новых религий прошло не только для Европы, но и для Востока.
На ту же мысль наводит и судьба новейшего мусульманского религиозного движения в Индии. В этой стране, где религиозная жизнь бурлит, издавна предпринимаются попытки приблизить ислам к местным религиям; одна из таких сект, сикхизм, основанная в XV веке, достигла значительных успехов и даже привела к образованию государства, просуществовавшего почти два столетия (XVII–XX века). В той же части Индии, в Пенджабе, в 1889 году Гулам Ахмед объявил себя основателем новой религии; он хотел стать аватаром (воплощением божества) для индийцев, мессией для христиан, махдимом и «обновителем мира» для мусульман; при этом он ссылался на хадис о том, что обновитель мира появляется в начале каждого столетия (XIV век мусульманского календаря начался в 1880-х годах). Он доказал христианам, что объясняет слова Нового Завета о втором пришествии Христа так же, как сам Христос объяснял слова о вернувшемся пророке. Или: вернувшийся пророк был Иоанном Крестителем; в том же смысле Гулам Ахмед – это вернувшийся Христос. Христос не был распят, а удалился в Инд, где умер в глубокой старости и был похоронен в Шринагаре. Подобно Бабе, Гулам Ахмед отверг учение о войнах как ложь, утверждал, что война может распространяться только духовным оружием, и требовал дружественного отношения к британцам. Секта «Ахмед» была официально признана британскими властями в 1900 году; сведения о её дальнейшей жизни весьма скудны.
Среди российских мусульман в XX веке существовало лишь одно движение на религиозной почве – формирование «Ваисовского Божьего полка». Основатель секты, Беха-ад-дин Ваисов (1804–1893), выступил в 1862 году с проповедью, направленной против официального ислама и российского государства; он требовал полного подчинения буквам Корана и полного отказа от общения с властями; секта, по всей видимости, сформировалась отчасти под влиянием ваххабитских идей, с которыми её основатель познакомился в Средней Азии, отчасти – под влиянием русского раскола. Ваисовцы были привлечены к суду за отказ от военной службы; в других случаях старая власть поддерживала старообрядцев, считая только их лояльными России и принимая их доносы на своих прогрессивных единоверцев. Прогрессивные мусульмане сблизились с оппозиционными партиями и горячо приветствовали государственный переворот. Интересы национального прогресса всегда стояли для них выше интересов ислама как религии; после переворота их газеты настаивали на неравноправной подготовке выборов в Учредительное собрание и на участии в этих выборах мусульманок, так как в противном случае при всеобщем избирательном праве и без различия пола другие национальности имели бы явное преимущество перед мусульманами.
Знаток ислама Снук-Кхургронье, опубликовавший в 1916 году лекции, прочитанные им в Америке в 1914 году, в конце своей книги процитировал слова поэта Р. Киплинга: |
Но Запад есть Запад, Восток есть Восток,
И никогда им не встретиться.
В противовес этому мрачному взгляду Снук-Хургронье выразил глубокую убеждённость в том, что согласие между исламом и современной культурой вполне возможно и что никогда не было более благоприятного времени для достижения такого согласия, чем то, в котором мы живём. Историк, знающий влияние Греции на мусульманскую культуру и влияние мусульманской культуры на западноевропейскую, вряд ли может даже сомневаться в возможности сближения Запада и Востока для общей культурной работы. Если мировой закон прогресса в чём-либо и проявляется, так это в расширении географических горизонтов и привлечении всё большего числа народов к совместной работе. Эпоха культурного первенства народов Древнего Востока уступала в этом отношении эпохе первенства Греции, греческой культуры — мусульманской, мусульманской — западноевропейской. Вряд ли возможно предсказать, какую роль сыграет религия в будущей жизни человечества; В любом случае, ислам, как мировая религия, во многом доказавшая свою жизнеспособность, воплотившая если не идеал свободы, то идеалы братства и равенства в большей степени, чем христианство, не будет вытеснен никакой другой. В мусульманском учении, как и в любом другом, есть немало элементов, несовместимых с выводами науки и общественного прогресса; эти элементы, как и многие положения Ветхого и Нового Заветов в христианской Европе, фактически утратят свою силу без формальной отмены религиозными властями. История ислама показывает, что он способен адаптироваться к новым условиям; нет сомнений, что, в отличие от Корана и Сунны, он также будет отвечать основополагающему требованию, которое современный культурный прогресс предъявляет к любой религии: быть только религией, без каких-либо претензий на подчинение себе всей государственной и общественной жизни.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги