Island of Silent Asylum

В наших душах оседает золотой мёд. Наши души приносят золото. Наши собственные души, некогда заселённые в нас, как пчёлы в свои сотовые номера, для нас иностранцы. Им, конечно, чужим кажется и номер, и улей, и пасека. Они общаются с Богом. А люди общаются с людьми, и вместо того, чтобы делать это молча, оставляя души в покое, мы вынуждаем их артикулировать, делиться, рождать волну. Как только души перестанут производить фонетику, тогда они, по своей природе, снова начнут, как медоносные пчёлы, обрастать жарким золотом. Делиться не выйдет — тут лишь успевай собрать, успевать раздать. Иначе затоваривание складов. Да и зачем нам склад? Мы только и думаем, что о любви. Только и думаем, как бы отдать.

Мы станем храмом немотствующих пчёл. Необязательно выделять нам территорию, как сионистам. Для немоты нам довольно и этого пространства.

Мы молчали бы на работе. И на транспорте. В своих домах и в чужих домах. Молчали бы в любви, в дружбе, в воспитании детей. Молчали бы в искусстве, а важнее всего — в литературе. Выходили бы диски с книгами, написанными молчанием, молчащими, в молчании. Молчащих поэтов слушали бы молча, в паузах между стихами тихонько откашливаясь.

Мой первый альбом назывался бы Island of Silent Asylum. В «Ооди», помимо уникальных фондов беззвучных книг, появились бы первые читальные залы, где жители Хельсинки собирались, чтобы коллективно помолчать и послушать новое молчание Вольфсона. У финнов была бы традиция — после того, как чтение заканчивалось, они бы не расходились. Они сидели бы молча, прислушиваясь к своему горячему сердцу. Я стоял бы за ширмой и молча плакал от счастья.

Мы только и думаем, что о любви. В любви, молчащей о любви, нет места несчастьям. Любовь, как потребность отдавать, в молчании отыскивала бы столь же молчаливо-страстных и немедленно вручала им всё золото без остатка.

Скорее всего, получая что-то взамен. Но это не имело бы никакого значения.