Испанская партия. Приквел романа «Наследники Рима - IV»

Собрание Сената никак не могло успокоиться. Почтенные мужи и матроны в идеально белых тогах с красной каймой переговаривались между собой, оживлённо спорили, жестикулировали, смеялись, строили гримасы. Кто-то ухитрялся мирно спать, кто-то другой читал газету, а третий – рассматривал картинки на своём служебном видиконовом зеркале. Тут были люди разных возрастов – от стодевятилетнего Нигидия Петрина, когда-то, в незапамятные времена, бывшего принцепсом этого высокого собрания, до восемнадцатилетней Ариадны Даласины, дочери принцепса действующего.

Эти двое не шумели и не отвлекались, а вели себя прилично, как и подобает доблестным потомкам Фортуната, отца-основателя Аморийской (Новой Римской) империи. Они молча смотрели на Эмилия Даласина, который сидел в председательском кресле. Причём князь Нигидий Петрин смотрел на своего далёкого преемника с немым укором, а княжна Ариадна Даласина на отца – с немой надеждой. Сам князь Эмилий чувствовал себя в кресле принцепса не очень уютно, то бледнел, то краснел, то призывал собрание к порядку. Но похоже, что его никто не слушал и не слушался.

Нарушителями порядка были те же самые сенаторы, которые три года назад буквально умолили Эмилия Даласина возглавить имперский Сенат. Это случилось после трёх месяцев напрасных попыток выбрать нового принцепса взамен безвременно ушедшего к небесным богам-аватарам. Три четверти голосов в Сенате, необходимые для избрания принцепса, не сумел набрать никто из двух десятков кандидатов. Сенатские фракции оптиматов и популяров, разделившие высокое собрание примерно поровну, окончательно переругались. Оптиматы традиционно представляли интересы высшей аристократической элиты, князей-латифундистов, крупнейших землевладельцев империи, а популяры – всех остальных князей и патрисов, служилой аристократии. И когда оптиматы с популярами поняли, что своего человека им в принцепсы никак не провести, кандидатура Эмилия Даласина всплыла сама собой.

В ту пору он носил красивый титул кесаревича и был единственным оставшимся в живых внуком Виктора V Фортуната, земного бога, императора и фараона. Как член Дома Фортунатов, священной императорской династии, кесаревич Эмилий держался вне политики. Но всем были известны его стойкие консервативные убеждения, его склонность к дисциплине и порядку, и вместе с тем – благоразумие, приветливость, добросердечие. Все также знали, что Эмилий Даласин не семи пядей во лбу, и до семи мудрецов Эллады ему как до неба, но принцепсу это и не нужно. Принцепс – не правитель Империи, только первый среди равных в Высоком Сенате. От главы Сената требуется грамотно руководить этим собранием и достойно представлять Сенат в Консистории, тайном государственном совете.

Дом Фортунатов, то есть потомков римского императора Гая Аврелия Фортуната по прямой линии, почитали все сенаторы. Иначе и быть не могло, на том стоит Империя. Поэтому, как только кесаревич Эмилий дал себя уговорить и получил высочайшее согласие своего деда императора-августа, сенаторы избрали императорского внука принцепсом Сената. И притом, единогласно! Такого не помнили даже исторические хроники. Следуя закону, Виктор V исключил внука из Дома Фортунатов, даровал титул князя и утвердил сенатором, главой княжеской фамилии Даласинов. Как кесаревич, Эмилий Даласин всегда был далёк от публичной политики. Но став в сорок семь лет принцепсом, он внезапно оказался в самом её центре.

И теперь, три года спустя, многие сенаторы осознавали, что их решение избрать императорского внука своим распорядителем было эффектным, но не было мудрым. Судя по всему, и сам князь Эмилий не прочь бы отыграть назад. Однако в законах не нашлось такой лазейки, и если даже бы она была, он не стал бы пользоваться ею. Уйти – значит признать своё поражение, опозорить себя и семью, и династию в целом. Эмилий Даласин был очень гордым человеком, и чем старше становился, тем менее был склонен признавать свои ошибки.

Тем временем в царской ложе Сената обнаружилось движение. В первом ряду ложи сидели двое, мужчина и женщина, и он, и она – примерно одного возраста, лет сорок, в одинаковых мундирах-калазирисах с тремя звёздами на рукавах, обозначающими чин комита, второй в имперской табели о рангах. Только у женщины калазирис был золотистого цвета, а у мужчины – серебристого. Рядом с ними находились их помощники. Сказав что-то женщине и получив в ответ её согласие, мужчина поправил диадему у себя на голове, поднялся и направился к трибуне.

Встав за трибуну, он молча вскинул руку в римском приветствии, а затем поднял её, призывая к вниманию. В зале это заметили, и кто-то из возбуждённых сенаторов с негодованием воскликнул:

– Вам слова не давали! Вы не один из нас! В Сенате заседает ваша мать!

– Я даю ему слово! – тут же вмешался Эмилий Даласин. – Слово имеет князь Луций Адрин, правящий архонт имперского царства Гераклея. Говорите, ваше высочество.

Князь Луций Адрин опустил руку. Его лицо было суровым, обветренным, полным решимости.

– Благородный принцепс! Ваши светлости, почтенные сенаторы Империи! Все мы – от крови Фортуната, который воссоздал Империю и нашу веру…

– Кто это «мы»? – новый негодующий возглас, и резкий жест в сторону царской ложи. – Она – нет! Она не от крови Отца-Основателя, она из рядовых патрисов, она – выскочка и самозванка! Мы её сюда не вызывали! Пусть эту женщину выведут из нашего высокородного собрания! А лучше – пусть её низложат, наконец!

– Уймитесь же, сенатор Гонорин! – в сердцах воскликнул принцепс. – Мы знаем ваши… гм… сильные чувства к архонтессе Илифии. Но мы также знаем, что её нельзя лишить трона в год бога-аватара Феникса, который покровительствует её царству. Весь этот год она заседает в Консистории как глава Коллегии архонтов и потому имеет право выступать в Сенате. Напоминаю всем, ваши светлости: мы сегодня обсуждаем не Илифию, а Гераклею. На повестке дня у нас конституционный закон о возвращении в состав Гераклеи исторических римских провинций на Пиренейском полуострове и преобразовании её в имперское царство Испания. Хочу напомнить вашим светлостям, что сей закон уже одобрен делегатами народа в Плебсии, и лишь от нас, Высокого Сената, теперь зависит, будет ли он принят или же отвергнут.

– Как это – мы обсуждаем не Илифию? – возмутился другой сенатор. – Читал ли сам принцепс новый закон? Там ясно сказано…

– Позвольте мне, сенатор Криспин, самому объяснить суть нового закона. Клянусь кровью Фортуната, много времени это не займёт. До того, как стать царём, я служил во флоте, я буду краток. Прошу меня не прерывать, – заявил с трибуны Луций Адрин.

– Я это обещаю вам от имени Сената, если моё слово здесь ещё что-то значит, – сказал Эмилий Даласин. – Говорите, ваше высочество.

– Почтенные сенаторы! Всем вам известно, что имперское царство Гераклея состоит из двух частей, разделённым Геркулесовыми столпами, или Гераклейским проливом. Пролив соединяет Mare Nostrum, наше Внутреннее море, с Атлантикой, великим океаном Запада. В честь этого пролива Гераклея и получила своё название. Северная часть царства, Бетика, или Верхняя Гераклея, находится в Европе, на Пиренейском полуострове, и занимает земли до реки Одианы, которую наши предки в Первом Риме называли Флумен Анас, «река уток». Южная часть царства, или Нижняя Гераклея, примерно такой же площади, как Верхняя, находится в Африке и занимает земли до Атласских гор, где граничит с Илифией. Гераклеополь, столица царства, расположен на африканском берегу пролива, а его город-спутник Алкида – на европейском. Обе Гераклеи связывает мост через пролив, десятое чудо света, созданное нашими инженерами. Через Гераклейский мост денно и нощно в обе стороны, из Африки в Европу и из Европы в Африку, следуют люди и товары. При этом, господа сенаторы, экономически Верхняя Гераклея больше связана с остальными Пиренеями, где расположены экзархаты, внешние владения Империи, а Нижняя – с Илифией.

Правитель Гераклеи сделал паузу и оглядел зал. Его слушали. Историю и географию в Империи любили все. Особенно высшая землевладельческая знать, которая черпали в них свой статус и могущество. Он продолжал:

– Четыре месяца назад, когда Божественный Виктор – жизнь, здоровье, сила! – утвердил меня новым архонтом Гераклеи, я нашёл казну, производство и торговлю царства в плачевном состоянии. Ещё более удручающим оказалось положение пиренейских экзархатов. Их проблемы копились столетиями. Экзархами обычно назначаются высокие столичные чиновники, кто остался не у дел или проштрафился, для них это ссылка, а для населения экзархатов – наказание. Эти чиновники не знают земель, которыми поставлены управлять. Имперское правительство их может отозвать в любой момент. Поэтому правление экзархов нестабильно. Вместо того, чтобы заботиться о процветании своих земель, экзархи и их аппарат торопятся набить карманы. Моя канцелярия, господа сенаторы, подготовила для вас подробный доклад о положении на Пиренеях, он есть в информаториуме Сената.

В зале снова возникло брожение, но никто архонта Геркалеи пока не прерывал.

– Самая тяжёлая ситуация – в экзархате Лузитания, чья административная столица Улисия полвека назад была разрушена землетрясением. Город до сих пор в руинах. Работает только порт, но и он – на десятую часть своих прежних возможностей. А мог бы работать в десять раз лучше, чем до землетрясения. Улисия – наш главный порт на Пиренеях, океанские ворота из Европы в Африку! Но пока Лузитанией управляет присланный ей из Темисии временщик, никакое возрождение невозможно. И даже если бы он захотел исправить ситуацию, у него для этого нет ни средств, ни полномочий. Это тупик, почтенные сенаторы. Выйти из тупика можно единственным способом – упразднить на Пиренейском полуострове экзархаты и включить их земли в состав имперского царства на правах провинций. Тогда я смогу назначить в каждую из новых провинций грамотного губернатора, который будет лично отвечать передо мной за всё, что происходит во вверенных ему землях.

– Вы сами себе противоречите, ваше высочество, – вновь подал голос сенатор Марк Криспин, из оптиматов. – Вы только что сказали, что казна у вас пуста, а экономика в плачевном состоянии. Так на какие средства вы желаете восстановить Улисию и остальные земли полуострова? Признайтесь – вы всё-таки нашли в горах Атласа целую плантацию золотых яблок Гесперид?

Сенаторы заулыбались, а князь Луций Адрин усмехнулся и сказал:

– Вы почти угадали, ваша светлость. Мы с моей коллегой Медеей Таминой, архонтессой Илифии, договорились, что как только новый закон будет принят и утверждён, Илифия щедро инвестирует в развитие вновь образованной Испании.

Почтенное собрание перевело взгляды с трибуны, где стоял архонт Гераклеи, на царскую ложу, где сидела архонтесса Илифии.

А потом оно взорвалось: одна часть – аплодисментами, а другая – негодованием. Теперь кричали все, кто мог и кто хотел. Князь Галерий Гонорин, главный возмутитель спокойствия, выскочил к трибуне.

– Я говорил! Я вас предупреждал! Вам предлагают не закон, но сделку! Это открытая купля-продажа имперских земель! Он продаёт, а она покупает! Друзья мои, посмотрите на неё! За двенадцать лет, что она восседает на троне Илифии, наша прекрасная страна на берегу великого океана, которой я и вся моя семья отдали жизнь, превратилась в торжище, в агору! Любая оппозиция её правительству задушена – и это в Илифии, которая веками славилась на всю Ойкумены своими свободами! Пока квириты в Гераклее бедствуют, эта бесстыжая, алчная выскочка, интригами добившаяся трона, купается в золоте, а ей всё мало! Она окружила себя низкими плебеями, которые с её подачи сделались магнатами и сколотили состояния на спекуляциях и махинациях богатствами Илифии. Теперь она хочет прибрать к рукам земли Нижней Гераклеи и устроить там свои новые провинции. А вы, князь Луций, сын достойных родителей, отпрыск блистательной династии Адринов? Вы, только став архонтом Гераклеи, готовы уступить ей половину царства за деньги? Сколько инвестиций она вам пообещала? Миллиард денариев? Два миллиарда? Десять? А может, тут дело в другом – вы любовники?!

Лицо Луция Адрина потемнело, он сжал кулаки и негромко, но внятно ответил:

– Ещё одно слово, сенатор Гонорин, и я вызову вас на дуэль, не как архонт – сенатора, а как князь – князя и патрис – патриса.

Галерий Гонорин открыл рот, но тут же и закрыл его. Он вдруг вспомнил, как двенадцать лет назад бился на дуэли с другим князем, с Марсием Милиссином, и едва не погиб, был тяжело ранен. Сделав неопределённый жест рукой, он вернулся на своё место.

– Ваше высочество, – обратился принцепс Эмилий Даласин к Медее Тамине, – вам есть что ответить на обвинения сенатора Гонорина?

Архонтесса Илифии встала и поклонилась высокому собранию.

– Благородный принцепс! Ваши светлости, почтенные сенаторы! Обвинения сенатора Гонорина не составляют новость ни для вас, ни для меня. Он выступает с ними много лет. С тех самых пор, как не ему, а мне Божественный Виктор – жизнь, здоровье, сила! – высочайше доверил трон Илифии. Неопровержимые данные статистики свидетельствуют, что после двухсот лет правления клана Гоноринов я застала экономику страны в таком же бедственном положении, как мой коллега Луций Адрин – экономику Гераклеи. Но народ Илифии талантлив и трудолюбив, он нуждался только в эффективном управлении. Его свободы никуда не делись, и теперь он тратит их на честное служение Империи, а не на пустую болтовню. Наша благодатная земля, наш великий океан и наши бессмертные боги насыщают нас силой и верой, а высочайшее доверие Божественного Виктора – жизнь, здоровье, сила! – ежечасно вдохновляет нас на труд. За двенадцать лет доходы квиритов Илифии возросли в пятнадцать раз, это лучший показатель по всей Империи. Мы построили больше городов, портов и аэропортов, дорог и железных дорог, жилых и общественных зданий, чем за тот же срок во всех других имперских царствах, вместе взятых. Мы платим в общеимперскую казну больше налогов, чем любое другое из них по отдельности. Мы развиваемся и движемся вперёд, невзирая на происки недоброжелателей. Все почтенные сенаторы, кто желает убедиться в истинности моих слов, могут обратиться к открытой статистике и к закрытым материалам в информаториуме Сената, там есть всё, мы ничего от вас не скрываем. А кто захочет, может посетить Илифию и удостовериться в этом лично.

Раздались аплодисменты, чей-то женский голос произнёс:

– А она умничка, кто бы мог подумать! Так жаль, что выскочка, а не одна из нас…

Принцепс нахмурился и сказал:

– Вы не ответили на основной вопрос. Зачем вам новые провинции? Что вы хотите с ними сделать?

Медея Тамина развела руками, улыбнулась.

– Я хочу сделать их такими же процветающими! Исторически и географически мы – один народ, одна страна. Она была разделена искусственно по политическим причинам много сотен лет назад. В наши дни уже никто, помимо историков и архивистов, не помнит тех причин, они неактуальны. По нашей просьбе имперский социологический департамент провёл опросы жителей Нижней Гераклеи, хотят ли они воссоединиться с Илифией. Девяносто процентов квиритов мечтают об этом! Надеюсь, остальные десять с этим согласятся, когда увидят, как их жизнь меняется к лучшему. А тем, кто всё-таки решится переехать, моё правительство оплатит все расходы. На смену им придут другие, кто захочет жить и трудиться в Илифии.

Аплодисменты. И почти овация. Не дожидаясь разрешения принцепса, слово вновь берёт архонт Гераклеи:

– Тот же департамент провёл опросы в пиренейских экзархатах. Шестьдесят восемь процентов хотят жить в самой Империи, а не в её внешних владениях. Они такие же квириты, как и мы. Я напомню благородному собранию, что великие императоры Марк Траян и его преемник Элий Адриан, при которых наша Первая империя достигла наивысшего могущества, сами были выходцы из Испании.

– Из Бетики! – раздаётся чей-то возглас.

– Из Бетики, – соглашается Луций Адрин. – Но никто в их времена не усомнился бы, что вся Испания принадлежит Риму, а не только Бетика, её южная часть. Я сам потомок императора Адриана, как это видно из моей фамилии, я не могу думать иначе, чем он. Подобно великому Адриану, я убеждён, что жители Галисии, Лузитании, Толета, Тарраконии, Валенции и Балеар – такие же испанцы, как и мы, родившиеся в Бетике. Мы одна страна, один народ. Один из множества народов нашей Аморийской империи, наследующей Риму и его величию! Испанцы, проживающие в Бетике, не должны лишать других испанцев их законного права жить в одном имперском царстве и в одной Империи. Мы были разделены по воле обстоятельств, которые не властны более над нами. Пора нам вновь объединиться! Пора вернуть всех жителей Испании в родную гавань! Сегодня все мы аморийцы, подданные Божественного Виктора – жизнь, здоровье, сила!!

Аплодисменты – и уже овация. Голос архонта уверенный и громкий, его слышно всем:

– Итак, почтенные сенаторы, я прошу вас поддержать новый конституционный закон, образовать на основе Гераклеи новое имперское царство Испания и передать ему все земли на Пиренейском полуострове, а также Балеарские острова.

Потом овация стихает, высокое собрание успокаивается. Князь Луций Адрин возвращается в царскую ложу и садится рядом с Медеей Таминой. С согласия принцепса слово берёт Гай Марцеллин, глава фракции популяров. Гай – младший брат Корнелия Марцеллина, который был первым министром, правителем Империи, все двенадцать лет реформ. Эти реформы увенчались успехом и теперь по праву называются Марцеллиновскими. Закон, который обсуждается сегодня, – прямое продолжение этих реформ. Однако сам Корнелий Марцеллин неожиданно ушёл в отставку как раз накануне празднования девяностолетнего юбилея Виктора V, которое он всеми силами готовил. Поговаривали, что реформатор пал жертвой искусной интриги. Так или иначе, ни разу с октября, после своей отставки, князь Корнелий на людях не показывался. Руководит популярами Гай. Все, впрочем, знают, что Гай, младший брат, – глаза, уши и голос старшего.

– Ваше высочество, – обращается к архонту Гераклеи Гай Марцеллин, – прошу вас объяснить нам, почему мы обсуждаем один закон, а не два? Согласитесь, передать вам всю Испанию – это одно, а отнять у вас половину вашего нынешнего царства и передать её в состав Илифии – совсем другое. За первое наша фракция готова проголосовать, но второе только укрепляет в подозрении, что сенатор Гонорин, несмотря на всю его напрасную горячность, кое в чём прав. Скажите прямо, как военный человек, князь Луций: вы уступаете провинции в обмен на… инвестиции?

В зале шум, аплодисменты, возгласы:

– В яблочко!

– Самый верный вопрос!

– Да так и есть, всё дело, как всегда, в деньгах!

– Он нищ, она богата, он нуждается, потому и продаётся…

Тень смущения проходит по суровому лицу архонта. Проходит и исчезает, её никто почти не замечает. Луций Адрин встаёт и по-военному чётко отвечает:

– В законе ничего не сказано про инвестиции. Это добрая воля архонтессы Илифии и её деловой интерес. Она и я равно заинтересованы в процветании наших царств и всей Империи. Ещё больше доходов в казну. В разы, в десятки раз. Вы можете ознакомиться с расчётами и прогнозами.

– Я с ними знаком, – говорит сенатор Марцеллин. – Но это не ответ на мой вопрос.

– Ответил, как мог, – Луций Адрин хмурится и садится.

– Вы что-нибудь хотите добавить, ваше высочество? – обращается Гай к Медее Тамине.

Теперь хмурится принцепс, и прежде, чем та успевает встать и ответить, Эмилий Даласин бросает в зал:

– Она уже сказала, что хотела. Вы закончили, сенатор Марцеллин?

– У фракции популяров ещё один вопрос, но не к их высочествам архонтам, а к имперскому правительству. Почему на нашем заседании нет его главы? Где София Юстина? Она и сенатор, и первый министр. Когда первым министром Империи был мой брат Корнелий, он лично представлял в Сенате все конституционные законы!

В зале согласно кивают. Да, это нехорошо и, мягко выражаясь, некрасиво. Когда правительство не выказывает подобающее Высокому Сенату уважение, оно рискует потерять его поддержку. А вместе с поддержкой – власть.

Встаёт Леонтий Виталин, глава фракции оптиматов.

– Ваши упрёки беспочвенны, сенатор Марцеллин. У меня конфиденциальная информация лично от её высокопревосходительства Софии Юстины. Сегодня рано утром она отбыла с экстренным визитом в Аугсбург, столицу Германии. Речь может идти о власти и о жизни короля Оттона, важнейшего союзника и друга римского народа. Это всё, что я пока могу сказать.

В зале шум. Сенаторы мгновенно переключаются на новую тему. А Луций Адрин в царской ложе спрашивает у Медеи Тамины:

– Ты об этом знала?

– Нет. Но ожидала что-то подобное. София любит прятаться от ответственности за «дипломатическими» причинами. Ещё с тех пор, когда сама руководила внешней политикой. София сильно мне обязана, а это значит, что она готова отступиться от меня в любой момент. Если мы сегодня проиграем, ты потеряешь трон, а я – репутацию. А София сделает вид, что она и была против. Для неё всего важнее сохранять в Сенате большинство. Я говорила тебе: нужно было обратиться в Святую Курию за судебной экспертизой нашего закона. Когда новый конституционный закон подписывает император, он всё равно поступает в Курию, которая проверяет его на соответствие Завещанию Фортуната и другим фундаментальным актам Империи. Этого не миновать. Получив такую экспертизу заранее, мы ею отбили бы любые атаки на закон, и никто бы не посмел поставить под сомнение нашу правоту. В конечном счёте всё решает не правительство. И не Сенат. И не Народное собрание. Точку ставит Курия. А ты поторопился! Ну зачем?

Он усмехается и говорит ей на ухо:

– Медея, не переживай. Мы выиграем. Это ты у нас знаменитая законница. А я моряк! По мне, если желаешь победить в морском бою, используй свою самую большую пушку. Такую, которую не нужно даже пускать в ход. Достаточно только её расчехлить и показать противнику, как он сложит оружие или обратится в бегство.

Она бросает на него взгляд, полный сомнений, спрашивает шёпотом:

– И что это за пушка у тебя? Одну-то я уже видала в действии… Но ты же не станешь её расчехлять прямо здесь?

– Она тебе понравится, доверься мне.

Медея вздыхает. Она не верит никому и ничему, так уж сложилась её жизнь. Она не любит авантюры, о которых не предупреждена заранее. На кону не только её царская репутация. Если новый закон провалится, она лишится новых провинций, на которые давно положила глаз и уже считает своими. Оппозиция в Илифии, пусть и почти задушенная, воспрянет и поднимет голову, клан Гоноринов вновь сплотит своих сторонников, а там, глядишь, трон под архонтессой зашатается. Можно сколько угодно кричать здравицы «жизнь, здоровье, сила!», но Божественному Виктору уже за девяносто лет. Что случится с нею, когда земной бог присоединится к небесным богам? Это им, князьям-сенаторам, всё нипочём, они потомки Фортуната, золотая кровь Нового Рима. А она «выскочка», ей хватит одного неверного движения, чтобы быть сметённой с трона, которому отчаянно завидуют и который страстно желают все в этом зале ­– если не для себя, то для кого-то из своей родни. Она, располагая царской властью, двенадцать лет ведёт в Илифии тяжёлую позиционную войну с этой бесчисленной княжеской «роднёй», считающей страну на берегу океана своею вотчиной; но эта та война, в которой невозможно победить, а можно только выиграть время. Она это понимает. Если новый закон провалится из-за какой-нибудь нелепой авантюры, время Медеи Тамины закончится, а время Илифии повернёт вспять. Она уже почти жалеет, что связалась с этим доблестным потомком Адриана.