Исповедь

Был слышен громкий выстрел, сквозь окошко брызнула кровь. Звук осевшего тела не дал и на миг усомниться в смерти тайного собеседника. Пастор рывком выбрался из исповедальни. Для неподготовленного человека смерть другого разумного рядом — невероятный шок. Мужчина не смог сдержать свой ужин в желудке и вырвал себе под ноги. Его не беспокоило, что он портит дорогие ковры в церкви, — все его мысли были заполнены каплями крови на щеке, что всё ещё были тёплые.

Когда уже не было чем блевать, пастор отхаркивал желудочный сок. Крупная дрожь пробивала всё тело. Попытки вдохнуть вызывали безудержные приступы кашля с попытками рвоты. Он попытался дойти до своей каморки и выпить воды, смочить хоть немножко горло. Ноги не держали его, но, опираясь на стену, доплестись до заветной жидкости не оказалось невозможной задачей.

Только после десятка жадных глотков старик стал приходить в себя. Проскользнула истерическая мысль: «Хорошо, что отпустил сестру домой». Ему вспоминались слова позднего гостя. Дикая история от человека, вещавшего про мир магии. Только это была не обычная выдуманная история, где всё хорошо. Рассказанный мир был далеко не сказкой. И даже не близко. Зверства, что творили персоны, фигурирующие в исповеди, невозможно придумать. Слишком нужно быть поехавшим для этого. Незнакомец же во время беседы, напротив, создавал про себя ощущение образованного и интеллигентного человека.

Большой веры обычным словам всё равно не было, но резкий окрик гостя и красный луч из окошка исповедальни вызвали сомнения в собственной адекватности. Поверить в реальность истории заставил результат луча, сделавший гладко выбритое лицо отца густо бородатым.

Вспоминая этот момент беседы, мужчина протянул руку к бороде. После всего произошедшего она была замызгана и грязна, длинные волоски были перепутаны и с непереваренными кусочками сегодняшнего ужина. С неким омерзением пастор отдёрнул руку. Недолго думая, мужчина начал вытираться рукавом своей колоратки.

Пастор соврал бы себе, сказав, что не жалеет о том, что согласился принять исповедь от такого позднего гостя. Всё тогда решил взгляд молодого мужчины — взгляд мёртвой рыбы. Погасшие огни жизни в глазах и полное отсутствие эмоций на лице заставили обратить внимание на незнакомца. Церковник сразу почуял запах алкоголя от пришедшего, но это не было для него редкостью. Многие люди готовы покаяться после нескольких миллиграммов алкоголя в крови — такие приходили к пастору чуть ли не каждый вечер пятницы. Сегодня же был вторник, и пара минут до закрытия церкви, вечерняя служба уже давно была окончена. В здании сейчас было всего три души: отец, сестра Мэй и сам незнакомец. По-хорошему, нужно было выпроводить пьяницу на улицу и попросить прийти завтра и трезвым, но не ради этого он шёл служить в церковь. Человек перед ним нуждался в помощи, и как слуга Божий он должен был хоть попытаться.

— Сэр, я надеюсь, вы не против немного подождать? — Кивок от гостя был пастору ответом. — Тогда можете пройти в исповедальню, я подойду через пару минут.

— Мэй, будь добра, подойди ко мне, — окликнул сестру, провожая незнакомца взглядом.

— Вам чем-то помочь, отец? — Молодая девушка в рясе подбежала к священнику.

— Я думаю, что твоя помощь в этой исповеди не нужна, и ты можешь идти домой. Негоже молодой деве гулять затемна, — в голосе пастора чувствовалась опека.

— А кто же тогда церковь закроет? — Сестра сразу всполошилась. — Да и вас бросать не стоит.

— Неужели в твоих юных очах я уже немощный старик, что не сможет один ничего сделать? — Проворчал священнослужитель. — Мне ещё и пятидесяти нет, так что не нужно пререканий. Будь добра, не заставляй меня попусту нервничать, хорошо?

— Хорошо, отец. До завтра! — Побежала сестра из комнаты.

— Всегда спешит… И куда главное? Непонятно, — пробубнил под нос отец.

Отправив Мэй домой, пастор остался наедине с гостем. Идя в исповедальню, священник продолжал прокручивать образ гостя. Классический чёрный костюм «тройка» с белой рубашкой, с тростью и восьмиклинкой на голове. Он вызывал ощущение, что перед тобой стоит аристократ. Даже резкий запах алкоголя не мог этого перебить. Черты лица были аккуратны, но прослеживалась звериная хищность.

— Ну что ж, джентльмен, простите за задержку. Чем я могу вам помочь? — Садясь на своё место, промолвил священнослужитель.

— Нуждаюсь в исповеди, отец. — Ни словом, ни тоном гость не показал и грамма опьянения, словно этот запах спирта от него — всего лишь одеколон.

— Тогда мы можем начинать, сэр... — Искусственно создал паузу в речи пастор.

— Аутворд. Фрэнк Аутворд, сэр! Простите, что раньше не представился. Можете называть просто Фрэнком, — во время речи мужчина кивнул, обозначая извинения.

— Ничего-ничего, Фрэнк. Ты пока соберись с мыслями и с тем, что ты хочешь исповедать. Мы начнём, когда ты будешь готов, — доброжелательной улыбкой промолвил пастор.

Длительная тишина заполнила церковь. Она напрягала отца. Как она влияла на Фрэнка — пастору было неизвестно. За десять минут джентльмен не проронил ни слова. Пастор, видя, что Фрэнку сложно начать, решил помочь.

— Кхм-кхм, Фрэнк, скажи мне, что тебя гложет? Что заставило в такое позднее время прийти сюда? — Из-за ощущения неловкости голос священника был с хрипцой.

— Эгоистичное желание, сэр. Только оно и заставило быть здесь, — гость ответил незамедлительно.

— Что, прости? — Пастор нахмурился, не сразу поняв сказанное.

— Меня разрывает желание рассказать хоть кому-то, что случилось… — Голос Фрэнка был спокоен, но за этой спокойной оболочкой ощущалась натянутость, как у струны на грани разрыва. — Просто чтобы не только я с этим жил. Простите, но мне нужен слушатель. А у вас, как я понимаю, это часть службы?

— Оу... Фрэнк, ты же понимаешь таинство исповеди? — Осторожно начал он, глядя в полумрак, где сидел гость. — Понимаешь ли ты, что это беседа с Богом, где я буду просто свидетелем?

— Так даже лучше, пастор. Так даже лучше, — Фрэнк слегка наклонил голову в сторону, и на секунду его лицо скрылось в тени. — Вы станете свидетелем всех грехов, что мы сотворили.

— Мы? — Насторожился священник.

— Да. Я хочу поведать не только о своих грехах, но и о грехах людей, недостойных жить, — его голос был без капли сожаления.

Священник покачал головой, не скрывая усталости.

— Не бывает недостойных людей, сын мой, — голос пастора был твёрд. — Каждый имеет право на жизнь. Такова Воля Божья, и не нам решать иное.

— Наши мнения тут разнятся, но я думаю, что у меня найдутся аргументы, которые заставят вас усомниться, — сдержанно ответил Фрэнк.

— В исповеди нет места дискуссии, — строго проговорил священник. — Прошу, поведай, что за грехи тебя гложут, сын мой, и покайся Господу нашему.

Фрэнк на мгновение замер, словно вбирая в себя воздух. Его руки скрестились на груди, а взгляд будто провалился внутрь.

— Начну издалека, для контекста, если позволите… — Он сделал паузу, посмотрел пастору прямо в глаза. — Я учился в частной школе с полным пансионатом. Имя школы ничего вам не скажет, но важно понимать, что там учились исключительно дети одной замкнутой общины с редкими вкраплениями чужаков.

Пастор кивнул, не перебивая. Он знал — теперь история началась.

— Обучение было консервативным, и чужих там не любили. Преподаватели и сами предметы были... специфическими, что влияло на быт внутри школы, — Фрэнк говорил почти бесстрастно, будто диктовал архивный документ. — Оказаться в больничном крыле после "шутки" студентов было обычным делом. Конфликты взрослых отражались на детях. Политика начиналась с первых же дней. Родители использовали своих детей как инструменты — могли отравить сына конкурента, или…

Он замолчал, а затем добавил тихо:

— …или проклясть.

— Проклясть? — Пастор не сдержал удивления. Его голос едва не сорвался.

— Да. Но не спешите, я к этому ещё вернусь, — голос Фрэнка снова стал ровным, почти без эмоциональным. — Как я и говорил: ранняя помолвка, дружба по приказу, репутация дороже всего — это была норма. Для тех, кто родился в этой системе, всё это не вызывало вопросов. Тем же, кто оказался там извне, это всё было дикостью, и это создавало новые конфликты. Я был чужаком. Я не знал правил игры.

Он замолк и провёл ладонью по колену, будто стирая пыль с воспоминаний.

— Но мне повезло. Первые годы я был незаметен, проблемы обходили меня стороной. Я учился, адаптировался. Мне нравилось быть частичкой того мира, — кривая усмешка изуродовала лицо Фрэнка. — Через пару лет я стал своим. Или мне так казалось.

— Своим? — Случайно вырвалось у священника.

— Да, отец. Всё должно было быть иначе. Я не должен был быть сейчас здесь. Не должен был просить исповеди… если бы не это вечное чёртово «но». — Мужчина сжал кулаки, и пастор заметил, как побелели костяшки пальцев.

— В нашу школу поступила моя подруга детства, — Глаза Фрэнка наполнились болью и скорбью. — Маленький комочек справедливости. Чистая, добрая, наивная. Она была слишком другой для того мира. Там таким не выжить. Их или ломают, или подминают под себя. Её — сломали.

Пауза. Воздух в исповедальне стал тяжелее. Температура в комнате начала постепенно падать.

— День, когда всё пошло к чертям, когда всё, что я строил — мои цели, планы, надежды — превратилось в пепел…

Фрэнк отвёл взгляд. Пастор почувствовал, как побежали мурашки по спине от холода.