Исповедь палача

Холод пробирает до костей, впиваясь в тело ледяными иглами. Изодранная наволочка, которой я прикрываюсь, едва спасает от сибирской зимы. Холодный ветер гуляет по квартире, пробираясь сквозь щели в стенах нашей хрущевки, заставляя меня дрожать всем телом, как осиновый лист. Каждый вдох превращается в маленькое облачко пара, тут же растворяющееся в промозглом воздухе. Хочется лежать, свернувшись калачиком, прижав колени к животу, чтобы хоть как-то сохранить тепло, но если засну — могу не проснуться. Так уже было с Витькой из соседнего подъезда — нашли его утром возле теплотрассы, синие губы, стеклянные глаза, застывшие в последнем удивлении...

Утро начинается с привычного кошмара. Продрав глаза, вижу привычную картину: два человека, которые называют себя моими родителями, вместе со своими пьяными дружками разбросаны по комнате, как мешки с картошкой. Воняет перегаром, потом и чем-то кислым — запах безысходности, въевшийся в эти стены навсегда. Один из них, дядя Коля, лежит лицом в луже собственной блевотины, его куртка пропиталась рвотой, но ему, похоже, всё равно. Всю ночь орали, били бутылки об стену, мать орала что-то про "проклятую жизнь", а теперь лежат, как дохлая скотина, недвижимые и бесполезные. На столе — окурки, утопленные в тарелке с вчерашними объедками, покрытыми жирной плёнкой. Если это можно было назвать едой.

Я смотрю на них из угла, куда забился, чтобы не затоптали во время очередной пьяной драки. Здесь, за шкафом, у меня есть одеяло — грязное, вонючее, пропитанное годами страха и отчаяния, но моё. Единственный островок безопасности в этом море дерьма. Теперь можно выбраться, пока они не очнулись от своего пьяного забытья.

Аккуратно переступаю через пьяные тела, стараясь не задеть. Отец хрипит во сне, когда я нечаянно задеваю его ногу. Сердце замирает — вдруг проснётся? Но нет, только поворачивается на бок, бормочет что-то невнятное и снова затихает. Пустые бутылки звенят под ногами, как погремушки, отмечая мой путь к свободе. На кухне — привычный бардак: гора грязной посуды, на плите — кастрюля с чем-то заплесневелым, что когда-то, возможно, было супом. Шарю по столам — крошки, окурки, следы вчерашнего "праздника жизни". Холодильник гудит, как умирающий зверь, пытаясь сохранить последние крохи холода. Внутри — две заплесневелые корки хлеба, в которых уже копошатся тараканы, чувствуя себя полноправными хозяевами. Беру одну — откусываю. Плесень горькая, но есть хочется так, что даже это кажется пиршеством.

Тихо одеваюсь. Куртка на три размера больше — досталась от какого-то соседа, который больше в ней не нуждался. Она пахнет чужим потом и тоской, но греет. Перед выходом плюю в лицо отцовскому собутыльнику — пусть хоть так жизнь медом не кажется. Маленькая месть за все унижения.

Дверь хлопает за спиной, звук кажется невероятно громким в утренней тишине. Утро. Серое, холодное, как и вчера, и позавчера. Во дворе — ни души. Только бродячие псы роются в мусорке, выискивая объедки. Они, как и я, борются за выживание. Вот и новый день. Опять буду искать, где согреться. Где найти хоть кусок еды. Где не бьют. Где можно на минуту забыть, что такое дом.

Немного о себе. Меня зовут Дмитрий, мне двенадцать. Родился в 88-м — вроде бы еще при Союзе, но я его уже не застал. Помню только обрывки разговоров взрослых — про дефицит, очереди, а потом про какие-то путчи. В этом году должны были быть выборы, но полгода назад власть в стране взяли какие-то военные. По телевизору, который иногда включают в пивнушке на углу, говорят, что теперь у нас "порядок". Только почему-то с этим "порядком" миллионы людей потеряли работу и рухнули на самое дно.

Я видел, как бывший учитель физики, дядя Петя из пятого подъезда, теперь роется в помойке в поисках еды. Видел, как старуха Нина Ивановна стоит на морозе, пытаясь продать фамильное серебро — чайные ложечки в футляре. "На лекарства", — говорит она каждому проходящему. Но люди спешат мимо — у самих проблемы.

Вы спросите, откуда у двенадцатилетнего пацана такие познания? Да все просто — об этом трезвонят на каждом углу. В бесконечных магазинных очередях, где люди стоят часами за пайком. В переполненных электричках, где все едут на рынок — кто продавать, кто воровать. В подворотнях, где греются бомжи, рассказывая друг другу, как они "раньше жили при коммунизме". Не услышать невозможно.

Мои родители... Их образ жизни вообще никак с новой властью не связан. Отец потерял работу еще до всех этих перемен — то ли пьянствовал слишком усердно, то ли просто никому не был нужен. Не знаю. Не пытался даже искать новую. Мать — бывшая наркоманка, хотя, по правде, "бывшей" ее можно назвать с большой натяжкой. Пару раз я видел, как она колется в ванной — стеклянные глаза, тонкие руки с синяками. Они просто ушли в запой, как в нору, и сидят там уже который год. Иногда приносят домой какие-то деньги — то ли украли, то ли мать с кем-то переспала. Мне все равно.

У меня нет ни одного светлого воспоминания, связанного с ними. Вообще ни одного. Ни совместных праздников, ни подарков, ни даже обычного "как дела в школе". Только крики, пьяные драки и вечный голод.

Иногда кажется, будто я родился уже взрослым — с холодом внутри и пустотой вместо детства. Когда другие дети играли в футбол во дворе, я учился прятаться от пьяного отца. Когда они ходили в кино с родителями, я искал, чем бы поживиться на рынке.

Я формально окончил школу — вынужденно, после пятого класса. Не успел начаться октябрь, как нашу школу закрыли. Сначала говорили, что "на ремонт", потом — что "нет финансирования". Теперь здание стоит пустое, с выбитыми окнами, как и половина учреждений в округе. В спортзале теперь ночуют бомжи, в кабинете химии — торгуют самогоном. В нынешние времена образование стало привилегией, доступной лишь малому проценту населения. Те, у кого есть деньги, учат детей дома. Остальные... Остальные просто выживают. Как я.

Многие магазины, наряду со школами, закрылись не так давно. Раньше на углу был "Гастроном" — теперь там только вывеска криво висит. Теперь их заменяют стихийные рынки, где торгуют товарами, добытыми людьми, у которых еще сохранилось хозяйство в деревне. Бабки продают картошку из мешков, мужики — самогон в пластиковых бутылках. Именно так и выживает город — обменивая последние ценности на мешки картошки и банки домашних солений. Хотя такой город, как Москва, прокормить сложно — с каждым днем очереди становятся длиннее, а лица людей — злее. Вчера видел, как мужик ножом пригрозил старухе за банку тушенки.

Осмотревшись вокруг и не обнаружив преследующей меня стаи бродячих собак (на прошлой неделе одного мальчишку загрызли насмерть), я выдвинулся в привычное место сбора нашей шайки — полуразрушенный сарай в двух кварталах от рынка. Это место стало для нас и убежищем, и штабом, и домом. Здесь мы храним свои "трофеи" — банки сгущенки, пачки сигарет, иногда даже деньги. Здесь спим, когда дома особенно опасно. А рынок... Рынок был моим рабочим местом уже три месяца. С тех пор, как понял: если хочешь есть — нужно работать. Даже если тебе всего двенадцать. Даже если "работа" — это воровство.

Зайдя в наш полутемный штаб — сырой сарай с прогнившими стенами и разбитой крышей, — я сразу увидел Степу и Олега. Моих коллег. Моих друзей. Единственных людей, которых я могу назвать семьей. Мы знали друг друга с первого класса — вместе дрались со школьными хулиганами, вместе прогуливали уроки, вместе голодали. А теперь... теперь вместе воровали, чтобы не умереть с голоду.

— Ну наконец-то! — раздался хрипловатый голос Олега. — Мы тебя второй час ждем, обмороженные уже тут сидим. Где пропадал?

Олег, самый высокий из нас, сидел на перевернутом ящике, куря самокрутку. Дым вился сизыми кольцами под потолком, смешиваясь с паром от дыхания. Ему тринадцать, но выглядит на все пятнадцать— высокий, жилистый, с пронзительным взглядом. Он всегда был у нас лидером — хоть вслух мы с Степой этого никогда не признавали. В его жилах текла цыганская кровь (как он сам любил говорить), что делало его более жилистым и выносливым, чем мы. А главное — он умел находить выход из любых ситуаций. В прошлом месяце именно он придумал, как вытащить меня из-под облавы милиции.

Степа, примостившийся на груде старых мешков, молча кивнул мне. Он всегда был самым молчаливым в нашей троице. Низкорослый, щуплый, с большими серыми глазами. Но когда дело доходило до дела — его цепкие руки могли вытащить кошелек из кармана так, что жертва даже не почувствует. А уж как он умел пролезать в узкие окна и форточки — это вообще легенда.

— Ну что, пацаны, работаем сегодня? — я швырнул на пол свою потрепанную сумку — трофей с прошлой "операции".

Олег хитро ухмыльнулся, показывая отсутствующий передний зуб (потерял в драке год назад): — Работаем, Диман. Как обычно. Только сегодня будем осторожнее — вчера на рынке двух пацанов словили. Говорят, отвезли в детдом.

Степа вздрогнул. Мы все боялись детдома — ходили слухи, что там бьют еще хуже, чем дома.

Закончив подготовку, мы разошлись на «охоту». Первый этап — разведка. Каждый из нас неспешно бродил по своей территории, высматривая уязвимости торговых точек. Я шел, опустив голову, как обычный голодный пацан — никто не обращает на таких внимания.

Рынок был поделен на три равных участка — по километру лавок на брата. С самого утра и до позднего вечера здесь толпился народ — одни продают, другие покупают, третьи (как мы) ищут, чем бы поживиться. Владельцы ларьков изо всех сил старались уберечь свой товар. Ставили стеклянные витрины (разбить — крик поднимется), прятали самое ценное в задние помещения (но туда нужно пробираться), нанимали охранников (обычно таких же алкашей, но с дубинками). Но люди всё равно воровали. Как воровали и мы.

Я методично обходил свой сектор, делая вид, что просто прогуливаюсь между рядами. В овощном ряду — слишком много народа, у мясников — здоровенные мужики с ножами. Ничего стоящего не попадалось — всё либо слишком хорошо охранялось, либо не стоило риска. Но когда до конца моего участка оставалось совсем немного, я заметил, как рабочие устанавливают новую лавку — продуктовую.

Вот он, шанс.

Пока строители возились с каркасом (один что-то кричал про "чертовы гайки"), а хозяин — пухлый старик с седой бородой — что-то обсуждал с юристом (слышал, как он говорил про "лицензию"), рядом стояла фура. Задняя дверь была приоткрыта, и я успел разглядеть внутри ящики. Наверняка загружена под завязку. Сердце забилось чаще — такая добыча могла нас кормить неделю!

Сделав последний круг, чтобы убедиться, что за мной не следят (охранник у входа дремал, прислонившись к стене), я отправился обратно в штаб. Степа и Олег уже должны были вернуться. Пора было обсуждать план.

Мои напарники тоже нашли пару вариантов для «работы» (Степа присмотрел лоток с сигаретами, Олег — палатку с самогоном), но когда я рассказал про фуру, все внимание переключилось на мой план. Правда, была одна проблема — возле грузовика толклись два здоровенных охранника с дубинками. Через таких просто так не пройдешь.

Нам повезло хотя бы в том, что кузов фуры был не металлическим, а закрытым плотной тканью — значит, можно попробовать сделать надрез и пролезть внутрь. Пролезть будет проще, но и добыча, скорее всего, окажется небогатой — в таких фурах редко возят что-то действительно ценное. Но даже если там окажутся просто продукты, мы могли бы либо сбыть их через левых перекупщиков (дядя Гена из соседнего двора всегда берет товар без вопросов), либо просто съесть самим. Последний раз мы ели досыта три дня назад.

Главное — успеть. Ларьки сейчас ставят быстро — видел, как за пару часов собирают. Скоро рабочие начнут разгрузку, и тогда все — шанс упущен. Нам нужно было действовать сегодня, сейчас.

— Может, один отвлечет этих бугаев, а остальные пролезут внутрь и вынесут что смогут? — предложил Степа, потирая худые руки от холода. На его пальцах — синие отмороженные пятна. В прошлую зиму он чуть не лишился мизинца.

— Не вариант, — фыркнул Олег, швыряя окурок в угол. — Как только кто-то увидит, что в кузов лезут, поднимут шум, и нас быстро вычислят. А эти охранники — не местные алкаши, им заплатили именно за то, чтобы сторожили.

— Тогда, может, тихо их вырубим? — я сжал в руке ржавый гаечный ключ, который всегда носил с собой на такие случаи. В прошлый раз им хорошо получилось оглушить сторожа на складе.

Олег презрительно скривился, показывая отсутствующий зуб: — Если дотянешься до их голов, то, может, что-то и выйдет. Но посмотри на них — каждый килограммов под сто, бывшие вояки, судя по выправке. Скорее тебя самого схватят и отпинают так, что мама не узнает.

Я вздохнул. Он был прав. Тогда я вспомнил про шаткие деревянные опоры соседних ларьков — видел, как они качаются на ветру.

— Тогда диверсия, — предложил я. — Может, повалим пару колонн? Шум привлечет охрану, а мы в суматохе пролезем в фуру. Главное — потом успеть смыться до того, как все опомнятся.

Олег задумался, почесывая щетину. Потом резко кивнул: — Работает. Но быстро и четко — никаких косяков. Степа — ты на разведке, смотри, куда побегут охранники. Диман — ты самый мелкий, лезешь в фуру. Я — страховка. Если что, отвлекаю.

Мы переглянулись. План был рискованный — если поймают, в лучшем случае изобьют, в худшем — сдадут в милицию. Но другого шанса могло и не быть. Завтра фуры уже не будет, а есть хочется сегодня.

— По коням, — хрипло сказал Олег, поднимаясь с ящика.

Я глубоко вздохнул. Еще день. Еще одна попытка выжить.