Исповедь У Моря

Глава I. «Ночью море не стучится»

...Удар был такой силы, что стекло в нижнем окне застонало, будто живое. Тёмная морская вода выбила ставни и хлынула в комнату, стремительно заполняя пространство. Гавриил едва открыл глаза, не сразу понимая, где он и кто кричит — он сам или море. Он смятенно проморгался. Собака жалобно скулила, теряясь в шуме воды. Прижав хвост, она забралась на кресло у кровати и принялась зубами стаскивать одеяло, укрывавшее хозяина.

Старик резко вскочил с постели и, спотыкаясь, добрался до окна. Пальцы нащупали холодный металл штормового щита, он потянул его вниз. Металл глухо ударился о каменную раму. С первого раза засов не поддался — пальцы дрожали. Море вновь ударило о маяк, и теперь поток ледяной воды обрушился прямо в лицо старику, заставив его захлебнуться от неожиданности и окончательно прийти в себя после сна.

— Тише... тише... да чтоб тебя... — проговорил он скорее морю, чем собаке, наваливаясь плечом, чтобы попасть в скобу. Волна опять ударила, но уже в щит, заставив его вздрогнуть.

Штормовой щит наконец плотно закрыл разбитое окно. Старик трепетно выдохнул, аккуратно нащупывая в кромешной темноте керосиновую лампу. Неподалёку лежал спичечный коробок; он зажёг огонь лишь со второй попытки. Мягкий свет захватил комнату и дрожащую от холода собаку, забившуюся в угол кресла.

Гавриил Вольфович тяжело вздохнул, протирая лицо мокрыми ладонями и проводя ими по седым волосам. Мушка взобралась на кровать, ворочаясь в поисках удобного места.

— Мушка! Вот чертовка, куда полезла? — рассердился он, но усталость взяла верх над раздражением. — Ох, бог с тобой... Теперь всё нам убирать придётся.

Собака, словно поняв его слова, откликнулась лаем. Старик фыркнул и, слегка улыбаясь «собеседнику», принялся собирать воду. Первый выжим тряпки, затем второй. Спина трещала по швам — возраст давал о себе знать. Утомившись, Гавриил оперся на стул и рухнул на него. Старик повернул голову к столу. Обычно опрятный, сейчас он был олицетворением хаоса. На нём стопками лежали книги, тетради и ручки, стояла лампа и фотографии в рамках: кадры со службы, снимки с любимой... Что-то остро кольнуло в сердце.

«Всё в прошлом».

Так он думал всегда. И всегда эта мысль не давала камню вины сдвинуться с груди. Ночное удушье вместе с бессонницей мучило его столько, сколько он себя помнил. Но когда он был моряком, каюта баюкала его, словно детская колыбель. Тогда всё было безопасно и тепло. Однако порой старик забывался и путался в своих воспоминаниях.

Тяжело вздохнув, он заставил себя встать.

— Ну, за работу... — и Гавриил задел бедром край стола.

На пол упала маленькая самодельная книжонка, которую он узнал мгновенно. Она угодила прямо в воду, но не успела намокнуть полностью из-за своей лёгкости. Сердце Вольфовича упало. Он тут же бросился к ней, бережно вытирая кожаную обложку об одежду. От тревоги не задумываясь, Гавриил начал «продувать» страницы.

— Ну же... давай, милок... — обращался он к вещи, словно она была живой. В каком-то смысле так и было, ведь эти листы хранили в себе всю его жизнь.

К счастью, страницы оказались сухими. Гавриил выдохнул. Он столько лет не писал в неё, надеясь забыть всё после инцидента с женой, веря, что сможет отречься от прежней жизни. Но в последнее время память предавала его всё чаще — она возвращалась без спроса, цеплялась за мелочи, вытаскивала то, что он старательно хоронил годами.

— Эх!.. а ну его, — Он открыл книжку на первой странице.

Пальцы дрогнули раньше, чем глаза сложили буквы в слова. Неровным детским почерком было выведено:

«Гавреил. 1906 год, 6 сентябр.

Сигодня самый лучший день в моей жизни! Папа спакойно ушол на заработки, а мы с мамой делали хлеб! Мы смеялись, дурачелись, и нам было харошо. Харошо, когда дома спакойно!»