Исповедь вспотевшего идиота

ИСПОВЕДЬ ВСПОТЕВШЕГО ИДИОТА ПЕРЕД ХОЛОДИЛЬНИКОМ И ЕГО ПУШИСТЫМ ГУРУ

Пролог. Акт осознания, совершенный под аккомпанемент урчания в животе и гула агрегата.

Все великие озарения приходят в моменты крайней уязвимости. Архимед — в ванне. Ньютон — под яблоней. Я — перед открытым холодильником в семь утра, в трусах, с лицом человека, которого только что вырвали из сладких объятий сна, где он был супергероем, и швырнули в холодную реальность, где он даже не герой собственного завтрака.

Пространство внутри агрегата зияло белизной и пустотой, нарушаемой лишь одиноким пакетом молока, который скорчился в углу, как старый грешник, и пластиковым стаканчиком с йогуртом. Йогурт, надо заметить, выглядел подозрительно. Он не просто простоял лишнюю неделю. Он, блять, эволюционировал. В его поверхности образовались странные, узорчатые впадины и выпуклости, словно он пытался вылепить из себя карту неизвестного материка или лицо тёщи. Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Мы понимали друг друга. Мы оба были ошибками.

И вот тогда, на фоне этого молчаливого диалога с кисломолочным продуктом, в голове, ещё затуманенной сном, прорезался Вопрос. Не вопрос. Вопрос. С большой буквы, как писали в старых учебниках, когда речь шла о «Вопросе всего человечества». Он родился не из души, нет. Он поднялся из желудка, проскребся по пищеводу и вывалился в сознание, пахнущий желудочным соком и тоской:
— ПОЧЕМУ Я?
Почему это я, блядь, а не какой-нибудь нормальный человек:
а) Стою в позе просителя перед белым шкафом, который умнее меня, потому что хоть и гудит, но сохраняет температуру.
б) Ведёшь переговоры с йогуртом, перешедшим на сторону зла.
в) Осознаешь, что единственная доступная тебе в этот момент форма протеста — это хлопнуть дверцей и уйти голодным, что и будет немедленно расценено твоим же организмом как акт самоубийства.
г) Осознаешь пункты а, б и в, и от этого осознания становится ещё гаже.

Я хлопнул дверцей. Свет погас. Йогурт-изгой остался в темноте. Вместо него в чёрном стекле возникло моё отражение. Бледное, помятое, с идиотской прической «после восьми часов лицом в подушку». Оно молчало. Но Вопрос не исчез. Он повис в воздухе, смешавшись с запахом вчерашней жареной картошки и тщетных надежд.

Ответ пришёл, как и положено в XXI веке, через цифровые каналы. Телефон на столе вздрогнул и издал звук, похожий на хрип астматика, которому наступили на горло. СМС. «Уважаемый абонент! На вашем счете осталось 3 рубля 14 копеек. Для продолжения наслаждения цивилизацией пополните баланс. И да, с ипотекой вам не одобрили. С уважением, а почему нет?»

Я посмотрел на телефон. Посмотрел на своё отражение в холодильнике. Между этими двумя точками — кухонным гаджетом и цифровым рабством — пробежала искра. Короткое замыкание в мозгу. «Почему я?» — плакала одна извилина. «А почему нет?» — холодно отвечала другая, уже начинавшая привыкать.

Мир не рухнул. Он… щелкнул. Как плохо собранная мебель. И в этой новой, кривой реальности мне предстояло жить.

Глава 1. Поле битвы — асфальт. Противник — человек с лопатой и философией.

Проверку новой картины мира логично было начать с малого. С пересечения дороги. Не с поворота рек вспять, а с банального перехода из точки А в точку Б. Вселенная, однако, уже поджидала меня у ближайшего перекрёстка, вооружённая оранжевыми лентами, знаками «Объезд» и мужиком в каске.

Это был не просто рабочий. Это был дирижёр дорожного дела, шаман асфальта. Он стоял, опершись на лопату, как на посох, и созерцал свежеуложенное, чёрное, блестящее полотно перед ним. Полотно было идеально. Оно было так чисто, так девственно, что на нём жалко было оставлять след даже мухе, не то что человеку в стоптанных кроссовках.

— Мужчина, — начал я, вступая в роль пешехода, то есть просителя, нищего, просящего милостыню в виде разрешения пройти по своей же, блядь, земле. — Как пройти на ту сторону?
Дерижер медленно повернул голову. В его взгляде не было ничего. Ни злобы, ни радости. Была только вселенская усталость от таких, как я.
— Туда? — он кивнул на невидимый за пластиковыми заграждениями рай, где стояли люди и ждали.
— Туда.
Он вздохнул. Достал из кармана сигарету, прикурил, выпустил струйку дыма в мою сторону, как будто окуривая глупого духа.
— А почему нет? — произнёс он. И это не был вопрос. Это был диагноз.

Я замер. Фраза, которая ещё вчера была абстрактным банковским ёрничаньем, обрела плоть, запах дешёвого табака и стоицизма. Это был не ответ. Это было мировоззрение в рабочей спецовке.
— То есть… нельзя? — уточнил я, чувствуя, как почва под ногами — не метафорическая, а реальная, рыхлая от недавних раскопок — предательски оседает.
— А кто сказал, что нельзя? — философски изрёк дирижёр. — Я спрашиваю: а почему нет? Хочешь — иди. Только вот… — он сделал лопатой элегантный жест в сторону идеального асфальта, — путь свободен не сказал. Готовь сани летом, а следы на свежем асфальте — за секунду до того, как тебе на них указали. Думай, гражданин. Хочешь стать живым памятником своему нетерпению — вперёд. Не хочешь — сделай круг почёта. Три раза. Для медитации.

Я посмотрел на асфальт. Он блестел, как чёрное зеркало, в котором отражалось хмурое небо и моё же лицо идиота. Ступить на него — значило навеки вписать свои подошвы в городскую летопись. Стать частью ландшафта. Анекдотом для будущих поколений: «А вот здесь, дети, в 2023-м, прошёл мужик, который не смог обойти лишние пятьдесят метров. Вечная ему память и вечный позор».

— Но здесь же зебра! — выдохнул я, взывая к последнему прибежищу цивилизованного человека — правилам дорожного движения.
— Зебра-то есть, — согласился шаман. — Да только она, выходит, под асфальтом. Временнóе захоронение. Почти археологический объект. А по таким, гражданин, ходить нельзя. Это ж история. А историю, — он сделал паузу для пущего эффекта, — надо уважать. И в объезд.

В этот момент до меня дошло. Весь ужас и вся гениальность. «Почему я?» — это вопль индивидуума, застрявшего между необходимостью и абсурдом. «А почему нет?» — это не ответ на вопль. Это — разрешение погрузиться в абсурд с головой. Это пропуск в мир, где любая логика разбивается о каску и лопату.

Я сделал шаг назад. И не потому, что побоялся испачкать асфальт. А потому, что испугался стать живым воплощением этого «почему нет». Я обошёл. Потратил лишние десять минут жизни, которые уже не вернуть. И всё это время в голове, как назойливая мелодия из рекламы, звучал новый, уточняющий вопрос: «А почему бы и не потратить? Время-то всё равно кончается. А почему нет?»

Так философия начала обрастать не просто плотью, а грязью, гравием и чувством глубокой, личной стыдливости перед лицом дорожных работ.

Глава 2. Офис. Война с нулём, или Как я стал стратегом пустоты.

Работа — это заповедник, где вопрос «почему я?» размножается в геометрической прогрессии, но его заглушают клацание клавиатур и гул серверов, перемалывающих тонны цифровой пыли в видимость деятельности. Моя миссия была величественна и проста: быть стражем ячейки G-47 в Великой Таблице. Я был не сотрудником. Я был жрецом Excel. Каждое утро я получал священные цифры из рук адепта Петрова и с трепетом вносил их в свою цифровую келью. В этом был смысл. Прямоугольный, выровненный по центру, но смысл.

Всё изменилось в день Великой Синергии. Начальник, человек, чьё лицо напоминало экран умершего монитора, объявил, что отныне данные для G-47 будут браться не из тёмных пещер папки «Отчёт_Петрова», а из сияющего грааля «Дашборд_Интеграция_В3.2».

Я, как верный пёс, бросился на поиски святого источника. Его не существовало. Петров пожимал плечами: «Мне велели брать у тебя». Мы оказались в классическом офисном пинг-понге: я кидаю ему пустоту, он отбивает её мне обратно, а задача, как мячик, летает между нами, пока не сдуется.

Я пошёл к Начальнику. К человеку-монитору.
— Иван Васильевич, не могу найти «Дашборд_Интеграция_В3.2». Что вносить в G-47?
Он поднял на меня взгляд, в котором плавали пиксели усталости.
— Для чего вносить?
— Для… таблицы. Главной. Для… ну, планирования.
— А… — он откинулся в кресле, сложив руки на животе, приняв позу Будды от консалтинга. — А оно тебе надо?
Мир замер. Это была не сестра «почему нет». Это была его мать-командирша. «А оно тебе надо?»
— Как «надо»? Работа же…
— Работа, — повторил он, словно впервые слышал это слово. — Смотри. Есть ячейка. Ты её наполняешь. Петров даёт цифры. Теперь Петров не даёт. Алгоритм порван. Система в ступоре.
— Да… — пробормотал я, чувствуя, как меня затягивает в чёрную дыру его логики.
— Ты пришёл ко мне, чтобы я починил алгоритм?
— Вроде того…
— А я — айтишник? — спросил он с подлинным изумлением. — Я — начальник отдела стратегического анализа. Я анализирую. А стратегия, друг мой, в данной ситуации одна: если Петров не даёт цифры, а дашборд — миф, что должно находиться в ячейке G-47?
Я молчал. Ответ витал в воздухе, пахнущем кофе и отчаянием.
— Верно, — кивнул он. — Ничто. Нуль. Великое Ничто. Это и есть оптимальная стратегическая позиция в вакууме данных. Наполни ячейку им. Осознанно.
— Оставить пустой? — прошептал я, чувствуя, как рушится мой карточный домик из смыслов.
— Нет! — воскликнул он, и в его глазах мелькнули искорки. — Наполнить! Вдумчиво. Со смыслом. Впиши туда цифру «0». Но не просто ноль. Ноль как манифест. Как тихий протест против несовершенства бытия. Как дзен-медитацию на тему отсутствия. Это поднимет глубину нашей аналитики на невиданную высоту. Улавливаешь?

Я не улавливал. Но я вернулся к компьютеру. Открыл ячейку G-47. Она ждала, зелёным курсором подмигивая мне. Я вбил «0». Нажал Enter. Ячейка поглотила нуль. Стала полной. Наполненной высшим смыслом бессмыслицы.

Петров, проходя мимо, заглянул через плечо.
— О, обновил?
— Ага, — сказал я с гордостью мученика. — Ноль.
— Ноль? — Он нахмурился. — Это… много?
— Это ровно столько, сколько Вселенная может дать нам в условиях кризиса дашбордов, — изрёк я, чувствуя прилив странного, просветлённого высокомерия.
— А… — Петров кивнул, и на его лице расцвела улыбка прозрения. — Логично. А почему нет?

Мы оба хиханули. Сухим, офисным смешком людей, которые только что нашли общую религию на пепелище здравого смысла. «Почему я?» — спрашивал я себя, любуясь на этот ноль, ставший моим главным career achievement. «А почему нет?» — дышала на меня холодная поверхность монитора, и в её дыхании была истина, чистая, как стерильная пустота.

С этого дня мир перестал делиться на чёрное и белое. Он делился на «почему» и «а почему нет». И я, волей-неволей, записался в ряды последних. В ряды адептов осмысленного нуля.

Глава 3. Дом. Кот-сансара, или Диалог с пушистым воплощением «почему нет».

Дом — последнее прибежище, где ты ждёшь не понимания, а хотя бы немого соучастия в твоём падении. Где вопрос «почему я?» можно бухнуть в подушку и надеяться, что подушка в ответ хотя бы не засмеётся.

У меня нет семьи. У меня есть кот. Марсик. Марсик — не кот. Марсик — перерождённый буддийский монах, за грехи свои в прошлой жизни воплотившийся в теле сибирского кота с характером ценителя дорогого корма. Его ответ на любые жизненные пертурбации — принять позу «пушистого бревна» посреди самого проходимого места и созерцать потолок, демонстрируя полную отрешённость от мира, куда он, впрочем, включает и мои потуги его накормить чем-то, что пахнет не «лососем в желе», а реальностью.

В тот вечер, вернувшись после битвы с нулём, я был разбит. Я плюхнулся на кухонный стул, уставился в тарелку с макаронами, которые за время моего отсутствия не то чтобы остыли, а впали в состояние пищевой комы, и произнёс, обращаясь к кастрюле, к пыли на люстре, к вечному вопросу:
— Ну почему? Почему я? Почему всё так, а не как-нибудь по-человечески?

Тишина. Гул холодильника, перемалывающего остатки моей воли к жизни. Потом — лёгкий шорох. Из-под стола, словно из-под покрова тайны, возник Марсик. Он посмотрел на меня. Не на макароны, не на кастрюлю. На меня. Его взгляд, обычно выражающий вселенскую скуку кота, который уже видел, как умирают галактики, на миг сфокусировался. Он запрыгнул на соседний стул, уселся, обвил хвостом лапы, как мантией, и продолжил наблюдение.
— Ты что, понимаешь? — спросил я, ощущая идиотскую надежду, что хоть кто-то в этом мире понимает.
Марсик медленно моргнул. Это был не жест. Это был комментарий. Затем он потянулся, встал, сделал два неспешных шага и с изяществом балерины, которая решила покончить с карьерой эффектно, столкнул мою ложку на пол. Звяк был оглушителен в тишине кухни.
— Э-э-эй! — взвыл я.
Марсик посмотрел на упавшую ложку. Потом на меня. И издал звук. Не «мяу». Это было низкое, грудное «М-р-р-р-р-а-а?», растянутое и вопросительное, с лёгкой хрипотцой на конце. В этом звуке заключалась вся мудрость Востока, вся бесполезность Запада и констатация факта: ложка упала.

И в этот момент я увидел ответ. Не услышал. Увидел. Он был сплетён из кошачьего безразличия, гравитации, действующей на столовые приборы, и полного отсутствия сожалений. Он гласил: «А почему бы и не уронить ложку? Разве падение ложки — не самое важное событие в эту секунду во всей вселенной? Разве холодные макароны — не идеальный ужин для того, кто только что впустую потрасил день, заполняя ячейку ничем? А почему бы и не тебе сидеть здесь и вопрошать? Разве это не твоя карма, твоя сансара, твой личный, дурацкий путь к просветлению через бытовуху? А почему нет?»

Это было сокрушительно. Кот, чьи интеллектуальные запросы обычно ограничивались сном, едой и вылизыванием причинного места, только что прочитал мне лекцию по экзистенциальной философии. «Почему я?» — вопит человек, цепляясь за иллюзию причинно-следственных связей. «А почему нет?» — мурлычет вселенная, принимая мир таким, какой он есть: с падающими ложками, кислым йогуртом и ипотекой.

Я поднял ложку. Помыл. Достал из холодильника банку премиум-паштета, открыл, выложил в кошачью миску. Марсик снизошёл, обнюхал, как сомелье, и принялся есть с видом человека, получающего должное.
— Спасибо, Учитель, — сказал я ему. — Кажется, до меня начинает доходить.
Он отвлёкся от трапезы, ещё раз посмотрел на меня. В его зрачках, расширенных в полутьме, отразилась кухня и моя жалкая фигура. Мелькнуло что-то. Возможно, благосклонность. Возможно, мысль: «Наконец-то». Он вернулся к еде.

С тех пор наши диалоги стали тоньше. Я задаю вопрос в пространство. Марсик совершает жест. Скидывает ручку со стола. Уставляетлся в угол, где нет ничего. Медленно, с демонстративным удовольствием, вылизывает себе пах. И каждый его жест — это не просто кошачья прихоть. Это — сутра. Глубокая, невербальная, полная чистой, животной правды сутра на тему «а почему, собственно, должно быть иначе?».

Я научился их читать. «Почему понедельник такой тяжёлый?» — Марсик в ответ зевает так, что видно все его внутренности, включая, кажется, душу, демонстрируя, что тяжесть — понятие относительное. «Почему опять соли нет?» — Марсик идёт к своему лотку и начинает с энтузиазмом копать, предлагая альтернативный источник минералов. «Почему я всё ещё один?» — Марсик запрыгивает ко мне на колени, тычет холодным носом в руку и начинает мурлыкать, вызывая вибрации, от которых дрожат кости. Его ответ: «Один? Я же здесь. А разве этого недостаточно? А почему нет?»

Он стал моим роши. Моим гуру. Моим переводчиком с языка человеческой суеты на язык вечного «м-р-р-р-а-а?». И я плачу ему за просветление консервами с трюфелями. Это справедливо.