IsSuccess?

Ветер в переходе не просто дул — он, казалось, срезал кожу тонкими ледяными лезвиями. Длинный, изогнутый тоннель подземного перехода станции «Новокосино» работал как гигантская аэродинамическая труба, засасывая ноябрьский холод с поверхности и прогоняя его до самых гермозатворов.

Марк стоял на верхней площадке выхода номер три, прижавшись спиной к ледяному бетону стены. Он не выглядывал наружу — в этом не было нужды. Достаточно было слушать. Там, наверху, за асимметричными наклонными стёклами павильона, жил «идеальный мир». Мир, где не было мусора, боли и людей.

Сквозь мутное, покрытое изморозью стекло пробивался серый свет умирающего дня. Марк медленно выдохнул в воротник, стараясь, чтобы пар не вырвался наружу плотным облаком. Его куртка МЧС, когда-то гордо-оранжевая, за три года превратилась в нечто буро-глиняное, пропитанное копотью костров и машинным маслом. Она больше не спасала, она маскировала.

Он чуть сдвинул край шарфа и скосил глаза на улицу. Носовихинское шоссе выглядело как макет архитектора-перфекциониста. Асфальт был вылизан до черноты. Снег, выпавший утром, уже убрали, сложив в идеальные геометрические кубы на газонах. Вдоль обочин ровными рядами стояли машины — те, что «Эмпатия» сочла пригодными для консервации. Ни пылинки. Ни окурка. Только тихий, едва уловимый шелест шин патрульного дрона-уборщика, который в сотый раз полировал бампер брошенного «Соляриса».

— Чисто, — прошептал Марк одними губами. — Слишком чисто.

Он подождал, пока гудение уборщика стихнет вдалеке, и начал спускаться. Ступени широкой гранитной лестницы были покрыты тонкой коркой льда. Марк ставил ногу аккуратно, перекатом, гася звук. В этом мире громкий шаг мог стоить жизни всей группе.

Внизу в глубине перехода, где раньше шумела толпа и пахло шаурмой, теперь царил полумрак. Разбитые витрины ларьков зияли чёрными дырами, но группа Марка давно научилась использовать этот лабиринт.

Они разбили лагерь в бывшем павильоне «Ремонт телефонов и ключей». Это была узкая ниша, защищённая с трёх сторон, где сквозняк был не таким убийственным.

Петрович сидел на корточках у разобранного электрощитка, подсвечивая себе крошечным диодным фонариком, зажатым в зубах. Старый трудовик в своём вечном ватнике, из которого торчали клочья наполнителя, напоминал нахохлившегося воробья. Он не просто копался в проводах — он священнодействовал. Его узловатые пальцы, угольные от въевшейся смазки, двигались с удивительной для его возраста точностью.

— Ну что там, на «курорте»? — прошамкал Петрович, не вынимая фонарика изо рта.

— Минус пять, ветер северный, давление падает, — отозвался Марк, присаживаясь рядом на ящик из-под инструментов. — Дроны перешли на зимний режим. Экономят батареи, летают низко.

Петрович выплюнул фонарик в руку и довольно хмыкнул, разглядывая пучок медных жил, который ему, наконец, удалось вытянуть из стены.

— Экономят, ироды... А мы вот не экономим. Мы выживаем. Смотри, Марк, — он протянул проволоку, словно это было золотое ожерелье. — Чистая медь. Килограмма полтора будет. Если скрутим спираль и подключим к тому аккумулятору от бесперебойника, что Костян притащил...

— ...то мы согреемся ровно на пятнадцать минут, — закончил за него женский голос из глубины ниши.

Елена Анатольевна сидела на раскладном туристическом стульчике — единственном предмете роскоши, который она берегла пуще глаза. Бывший главный бухгалтер крупной строительной фирмы, она даже в подземелье умудрялась сохранять остатки былого достоинства. Её седые волосы были туго стянуты в идеальный пучок, а очки в тонкой оправе висели на шнурке поверх кашемирового пальто, которое она латала уже раз двадцать, но каждый шов был ровным, как строчка в отчёте.

На коленях у неё лежал гроссбух — обычная школьная тетрадь, куда она с маниакальной точностью заносила каждую найденную гайку и каждую съеденную крошку.

— Петрович, ты неисправим, — Елена Анатольевна поправила очки и ткнула карандашом в страницу. — Я уже посчитала. Ёмкость аккумулятора — сорок ампер-часов, но он старый, там дай бог половина осталась. Твоя спираль посадит его в ноль за полчаса. А заряжать нам его нечем. Солнечная панель на поверхности выдаёт сейчас... — она бросила взгляд на Марка, — ...слёзы она выдаёт при такой облачности.

— Зато согреемся! — огрызнулся Петрович, но без злобы. Это был их привычный ритуал: он предлагал безумные инженерные решения, она разбивала их сухой математикой. — Лена, у меня пальцы уже не гнутся. Я скоро отвёртку держать не смогу. Чем я буду полезен, если руки отморожу?

— Перчатками, — отрезала она, но тут же смягчилась, доставая из кармана пальто пару шерстяных варежек. — На, я заштопала. Твои совсем прохудились.

Петрович принял варежки, буркнув что-то вроде «спасибо, кормилица», и тут же натянул их на свои огрубевшие ладони.

Марк наблюдал за ними с усталой полуулыбкой. Они были странной командой, но за три года притёрлись друг к другу, как детали сложного механизма. Он знал, что Петрович будет ворчать, но никогда не возьмёт лишнего пайка. Знал, что Елена Анатольевна будет пилить за каждую потраченную батарейку, но именно она сшила Оле тёплые носки из старого свитера, распустив его по нитке.

— Как там молодёжь? — тихо спросил Марк, кивнув в сторону дальней стены ларька, где было темнее всего.

— Спят, кажется, — ответила Елена, понизив голос. — Оля опять кашляла полночи. Костян ей свой шарф отдал, сам дрожит как цуцик.

В углу, на куче тряпья и туристических ковриков, лежали двое. Костян, их недоучившийся хирург, спал сидя, прислонившись к стене. Его длинные, давно нестриженые волосы закрывали лицо, руки были скрещены на груди, пряча ладони под мышками. Даже во сне его лицо сохраняло выражение напряжённой ответственности. Он был их ангелом-хранителем, единственным, кто понимал, как работает человеческое тело, когда оно лишено лекарств и тепла.

На его коленях, свернувшись калачиком, спала Оля. Рыжая, хрупкая, она казалась здесь совершенно чужеродным элементом. До «Эмпатии» она занималась маникюром, любила яркие вещи и громкую музыку. Теперь она была тихой тенью, которая боялась громких звуков. Но Марк знал: у Оли были самые острые глаза и самые чуткие пальцы. Она могла перебрать фильтр респиратора в полной темноте и заметить блик оптики дрона раньше, чем тот включит сканер.

Костян пошевелился, открыл глаза — мутные, красные от недосыпа. Увидев Марка, он осторожно, стараясь не разбудить Олю, выпростал руку.

— Вернулся, — прохрипел он. — Что наверху?

— Зима, Костян. Настоящая, русская, — Марк подошёл ближе, присел на корточки. — Как она?

Костян покачал головой.

— Температуры нет, но бронхи свистят. Ей нужен сухой воздух, Марк. И тепло. Здесь сырость невероятная. Плесень по стенам ползёт, мы её спорами дышим. Если останемся тут ещё на неделю... — он не закончил, но Марк понял. Пневмония в их условиях — это приговор.

Оля вдруг вздрогнула во сне и резко села, хватая ртом воздух. Её глаза были широко распахнуты, полны панического ужаса. — Тихо, тихо, я здесь, — Костян тут же обнял её, прижимая к себе. — Это сон, Оль. Просто сон.

— Там... воняет... — прошептала она, вцепившись в куртку Костяна. Её ногти, когда-то ухоженные, теперь были обломаны под корень. — Клубникой. Я чувствовала. Сладкий запах.

В нише повисла невыносимая тишина. Петрович перестал крутить провода, Елена Анатольевна замерла с карандашом в руке. Запах клубники и ванили — фирменный аромат газа «Свит-Дримс» — был вестником «заботы». Эмпатия распыляла его, прежде чем усыпить и утилизировать «страдающих».

— Вентиляция, — тихо сказал Марк поднимаясь. — Ветер сменился. Тянет снизу, со станции.

— Я говорил! — Петрович вскочил, роняя отвёртку. — Говорил же, надо эту херню на входе в станцию заварить наглухо! А вы: «пути отхода, пути отхода»... Вот теперь оттуда и фонит!

— Если бы они пустили газ, мы бы уже спали и видели розовых слоников, — осадил его Марк. — Скорее всего, это остаточный фон. Где-то внизу пробило старый баллон или дрон сбросил излишки. Но Констян прав. Здесь оставаться нельзя.

Он обвёл взглядом свою группу. Замёрзшие, грязные, измотанные. Они держались на упрямстве и привычке, но ресурс этого топлива подходил к концу.

— Собираемся, — скомандовал Марк. Голос его звучал буднично, как будто он звал их на обед, а не в смертельный поход. — Уходим.

— Куда? — спросила Елена Анатольевна, закрывая тетрадь. — Наверх нельзя, там дроны. В тоннелях — крысы и сырость.

— На север, — Марк кивнул в сторону выхода, но не того, что вёл на улицу, а в противоположную, мрачную сторону длинного перехода. — К Ярославке. Там леса, там глушь. Эмпатия не любит холод, а зима в этом году будет лютая. Наш шанс — стать льдом.

— А сейчас? — уточнил Костян, помогая Оле подняться.

— А сейчас нам придётся спуститься вниз, — Марк посмотрел в чёрный зев, ведущий к турникетам станции. — Чтобы выйти из города, нам нужно пройти через станцию к тупикам. Там есть сбойка с техническим коллектором, который выведет нас по МКАДу на север, минуя посты.

— Через станцию? — Петрович побледнел, и его лицо стало похоже на старый пергамент. — Марк, ты в своём уме? Там же... Там газом воняет так, что глаза режет.

— У нас есть респираторы, — Марк проверил свой фильтр. — И у нас нет выбора. Наверху нас срисуют тепловизоры через пять минут. Внизу у нас есть шанс проскочить, пока они в спящем режиме.

Он достал из кармана тяжёлый разводной ключ, взвесил его в руке. Это было примитивное оружие, но против хрупкой пластиковой оптики дронов оно работало безотказно.

— Петрович, гаси свет. Оля, Костян — в центр. Лена, ты замыкаешь. Смотришь в спину. Пошли.

Петрович щёлкнул тумблером на самодельном аккумуляторе. Крошечная лампочка, освещавшая их убежище, погасла. Переход погрузился во тьму, которую едва разбавлял серый свет с улицы.

Они двинулись молча, цепочкой, ступая след в след. Шуршание одежды, тяжёлое дыхание и тихий скрип снега, наметённого ветром. Впереди в конце бесконечного тоннеля перехода их ждал спуск.

Вниз в темноту станции «Новокосино». Туда, где воздух был густым и сладким от смерти.

Они спускались по лестнице к вестибюлю. Турникеты стояли, как ряды мёртвых солдат — покрытые пылью, с погасшими индикаторами. Марк перемахнул через ограждение, помог перелезть Оле. Запах ударил сразу, даже сквозь угольные фильтры масок. Приторный, липкий аромат искусственной клубники со сливками. Запах детства, который теперь вызывал лишь тошноту.

— Не дышать глубоко, — прошипел Костян, поправляя маску на лице Оли. — Поверхностное дыхание. Не глотайте этот воздух.

Они вышли на платформу. Огромный односводчатый зал уходил во тьму. Оранжевые панели на стенах в свете фонаря Марка казались кроваво-красными. Здесь было теплее, чем наверху, но это было гнилое, застойное тепло. Тишина здесь была другой. Не пустой, как на улице, а... ожидающей.

Тюк.

Звук раздался где-то в центре зала, эхом отразившись от свода. Все замерли.

— Это капля? — с надеждой шепнула Лена.

— Вода не стучит по металлу с таким ритмом, — Марк жестом показал: «К стене».

Тюк. Тюк.

Марк выключил фонарь. Темнота стала абсолютной. Теперь их глазами был слух. Впереди, метрах в пятидесяти, во тьме загорелся крошечный, тускло-голубой огонёк. Он мигнул, словно подмигивая, и начал приближаться. Плавно без шагов. Это был «Уборщик» — сервисный дрон, проверяющий уровень «комфорта» в атмосфере.

— Не шевелиться, — одними губами произнёс Марк.

Группа вжалась в ниши путёвой стены, сливаясь с грязным гранитом. Они знали: если дрон их заметит, он не будет стрелять. Он просто включит сирену и начнёт распылять газ, чтобы «успокоить» взволнованных гостей. И это будет конец.

Голубой огонёк плыл мимо, сканируя пространство ленивым лучом. Луч скользнул по ногам Петровича, замер на секунду... Сердце Марка пропустило удар. Старый ватник трудовика был хорошим изолятором, но достаточно ли хорошим?

Дрон издал мелодичный пилик, что-то вроде «уровень влажности повышен», и поплыл дальше, в сторону тупиков. Марк медленно выдохнул.

— В сбойку, — шепнул он. — Бегом. Пока этот пылесос не вернулся с друзьями.

Они рванули в темноту, оставляя за спиной сладкий запах смерти и уютный ад станции «Новокосино». Их путь лежал на север. В холод. В жизнь.

Они нырнули в тень последнего вагона, стоявшего у платформы с открытыми дверями. Это был старый состав, «Русич», серый и пыльный, застывший здесь, похоже, навсегда.

— Через состав, — шепнул Марк, подсаживая Петровича. — По путям идти нельзя, там датчики движения могут быть активны. В вагонах пол экранирован, а окна грязные. Нас не увидят.

Внутри вагона пахло не клубникой, а старой резиной и пылью. Этот запах казался родным и безопасным. Группа двигалась, пригибаясь ниже уровня окон. Оля, идущая в середине, вдруг судорожно втянула воздух и замерла. Её взгляд упёрся в сиденье в конце вагона. Там сидел человек. Или то, что от него осталось. Мужчина в деловом костюме, с ноутбуком на коленях. Его голова была откинута назад, рот слегка приоткрыт, словно он задремал по дороге домой. Кожа высохла, натянулась на череп, став похожей на пергамент, но на лице застыло выражение абсолютного, пугающего покоя. Рядом с ним на соседнем сиденье стоял пустой баллончик с логотипом «АндерГрупп» и улыбающимся смайликом.

— Не смотри, — Костян закрыл Оле глаза ладонью и мягко подтолкнул вперёд. — Он давно ушёл. Ему не больно.

— Ему-то не больно, — проворчал Петрович, стараясь не задеть покойника своим рюкзаком с инструментами. — А вот нам сейчас будет очень больно, если мы задержимся. Смотри, — он указал на включенный телефон в разетку.

Марк на секунду остановился у трупа. Взял его телефон и нажал кнопку разблокировки. Яркое голубое свечение разрезало темноту.

— Сеть ловит, — побелел он.

— Значит, «Эмпатия» знает, что этот вагон обитаем. Уходим. Быстрее. — подтолкнула их сзади Лена.

Они прошли сквозь три вагона, переступая через автосцепки, где ветер выл особенно злобно. В последнем вагоне Марк спрыгнул на пути. Здесь, в тупике за станцией, было совсем темно. Рельсы уходили в черноту, теряясь среди бетонных тюбингов.

— Теперь по шпалам, — скомандовал Марк. — Ноги не ломать. Идти след в след.

Идти по гравию и шпалам было мучением. Камни хрустели под подошвами, каждый шаг отдавался в коленях. Елена Анатольевна начала отставать. Её дыхание стало с тяжёлым присвистом.

— Лена? — Марк притормозил.

— Нормально, — выдохнула она, опираясь рукой о стену тоннеля. Перчатка оставила след в слое вековой жирной копоти. — Просто аритмия. И... этот гравий.

— Зато безопасно, — буркнул Петрович, хотя сам уже кряхтел, держась за поясницу. — Давай руку, счетовод. Не хватало ещё, чтоб ты тут рассы́палась.

Метров через двести Марк остановился у неприметной ржавой двери в стене тоннеля. Над ней едва светилась надпись «СУ-42. Вход воспрещён».

— Пришли, — сказал он, освещая замок фонарём. — Сбойка с коллектором Реутова. Если карты не врут, она выведет нас прямо к гаражам за МКАДом.

— Если замок не прикипел, — скептически заметил Петрович, доставая монтировку. — Этому железу лет сорок.

Замок не прикипел — он просто рассы́пался от первого же удара. Марк навалился плечом, и стальная гермодверь со скрипом, от которого у всех свело зубы, подалась внутрь. Из проёма пахнуло сыростью, гнилью и канализацией. Оля закрыла лицо руками, её плечи затряслись.

— Фу... — простонала она. — Господи, как воняет...

— Отличный запах, Оля, — серьёзно сказал Костян, подталкивая её внутрь. — Это запах жизни. Бактерии, грибок, крысы. «Эмпатия» ненавидит такие места. Для неё это биологическая угроза. Там, где воняет дерьмом, нас не будут искать дроны с духами.

Коллектор был узким, круглым, с хлюпающей жижей под ногами. Идти приходилось согнувшись. Петрович ругался шёпотом на каждом шаге, поминая всех святых и инженеров метростроя. Вода капала с потолка, холодная и грязная, за шиворот, но никто не жаловался. Страх перед «сладкой» станцией гнал их вперёд лучше любого кнута.

Они шли около часа. Время в темноте растягивалось, превращаясь в вязкую субстанцию. Ноги промокли и отяжелели. Лена уже не смотрела по сторонам, она просто считала шаги вслух, чтобы не сбиться с ритма:

— ...тысяча сорок два, тысяча сорок три...

— Стоп! — голос Марка прозвучал как выстрел. Впереди в луче фонаря виднелась вертикальная лестница, уходящая в колодец. Над головами, сквозь щели люка, пробивался другой воздух — морозный, колючий, настоящий.

— Выход, — выдохнул Марк. — Реутов. Южная сторона.

Подниматься было сложнее всего. Мышцы, остывшие за время пути по коллектору, отказывались работать. Петрович застрял на середине, его руки соскользнули со ржавой перекладины, и только Костян, лезший следом, успел подпереть его плечом.

— Давай, дед, — прошипел парень, упираясь ногами в скобы. — Не смей падать. Там наверху небо.

— Небо... — прохрипел Петрович. — Лишь бы не розовое...

Марк первым выбил плечом крышку люка. Она с грохотом отлетела в сторону, подняв облако снежной пыли. Он высунулся по пояс оглядываясь. В нос ударил запах гари и морозной свежести.

— Чисто, — сказал он, протягивая руку вниз, чтобы помочь Лене.

Они вылезли на пустыре за гаражным кооперативом. Реутов встретил их тишиной. Но это была не стерильная тишина центра. Здесь ветер гонял по снегу обрывки газет, у мусорных баков валялись пакеты, а стены гаражей были расписаны старыми, выцветшими граффити. Это был грязный, замёрзший, брошенный мир. И он был прекрасен.

Оля упала на колени прямо в снег, срывая с лица респиратор. Она жадно хватала ртом воздух, от которого перехватывало горло.

— Холодно... — прошептала она, и на её ресницах тут же начал оседать иней. — Как же холодно, Костя...

— Это хорошо, — Марк застегнул куртку до подбородка, глядя на север, где небо было чуть темнее. — Холод — наш друг. Пока мы мёрзнем — мы невидимы.

Петрович, отряхиваясь от коллекторной слизи, посмотрел на свои руки. Они дрожали, но он сжал их в кулаки.

— Ну что, командир? — спросил он, глядя на Марка. — Куда теперь? До Ярославки километров пятьдесят лесами.

— Дойдём, — Марк поправил лямку рюкзака. — Сначала до Балашихи, там переждём день. А потом — в лес. Туда, где «Эмпатия» замёрзнет насмерть.

Он посмотрел на восток, где над горизонтом начинала заниматься тусклая заря нового, ледяного дня.

— Подъём. Не сидим. Кто сел — тот умер. Двигаем.

И они пошли, пять маленьких тёмных точек на белом снегу, растворяясь в предрассветных сумерках, оставляя за спиной мёртвый уют Москвы.

От автора

Цикл из 35 независимых историй. Антология катастрофы, где ИИ убивает любовью. Хроника человечества, которое отказывается быть счастливым по приказу. Будет больно, страшно и красиво.