Истинная жертва

Дурацкие у них были наряды, серые и занюханные, из свалявшейся шнурами грязной шерсти. И маски страшные. Не весёлые зайчики и белки, как в нормальном хороводе на Новый Год, а хари.

Косматая шерсть, вываленные багровые языки, кривые рога — оно и понятно, вот и Аннушка говорила, что обряд аутентичный, древний. Игорь попытался поморщиться, но лицо свело от холода. И тело онемело, ниже шеи не чувствовалось почти. Но уйти что-то не давало.

«Всё-таки для нас стараются, — а ряженые и правда старались, всё быстрее прыгая вокруг промороженного, спящего зимним сном дуба, — надо досмотреть. Но чтоб я ещё раз…»

Хотелось плюнуть, но слюны во рту не было, и язык ощущался распухшим и неповоротливым.

А утро так хорошо начиналось! Предновогодний аврал остался позади, планы по продажам холодильников успешно закрыты, новогодняя премия получена, а ещё только двадцать второе декабря, неделя до Нового Года. Считай, отпуск внеплановый, и можно наконец позволить себе отдых. Активный.

Прежняя жена Игоря Александровича, правду сказать, стервозна была: требовала того и этого, и отдыхать, как душа просила, не давала. Не то сейчас: второй раз женился на молоденькой, хорошенькой, без родственников. И без приданого, да что в том приданом? Вон, у предыдущей отец директор завода был — и что? Только смотрел косо, достаточно ли зять хорош, да не обижает ли дочурку.

А эта небалована. Готовит, прибирается. Деньги зарабатывает, а не как некоторые, норовящие на шею присесть. И на всякие глупости не тратится. И всем довольна. Ну, может, и не всем… но в браке надо на компромиссы идти, и, если уж нравится мужу по бездорожью, по хлябям и по грязям на джипе кататься, так и жена пусть покатается. Глядишь, и привыкнет. Нечего дома зад отсиживать, эдак и в клушу превратиться можно. Женщина должна быть уживчивой, домашней, но и инициативной тоже: о фигуре заботиться и о социализации, карьеру делать — но и о доме не забывать.

Игорь Александрович в новом браке расцвёл, и деньги тратил вовсе и не на глупости, а очень даже по-умному: купил наконец джип, и тюнинг для него заказал, как давно мечталось. Силовой бампер, большие колёса, лифт кузова… И все выходные проводились на покатушках, летом в изобилующих комарьём лесах, зимой на просвистываемом всеми ветрами льду залива.

И Аннушка, хоть и опускала глаза и лицом мертвела, а ездила. Правильно понимала про отношения, работала над ними. Ещё и шутила, что скука на свежем воздухе полезна для цвета лица. Цвет и правда был хорош: кожа белая, румянец прозрачный во всю щёку. Да остальное ничего: голубоглазая, рыжеволосая, телом богатая, но с талией. Нравилось Игорю Александровичу смотреть, как на жену слюни его друзья-приятели пускают, а пуще нравилось, что она невинна до глупости и этого не замечает. Как и положено порядочной женщине.

Читала вот только сомнительные вещи. От иных книжек Игорь Александрович плевался: это ведь если подумать, что сын его от первого брака, пятнадцатилетний Сашенька, в дом придёт, возьмёт книжку на полке, а там непотребства всякие описываются? Взять хоть последнее чтиво её, Фрэзера там какого-то. Открывши на середине, муж нарвался на описание натуральной дикарской оргии с расчленёнкой. Высказал, что думает, книгу велел спрятать подалее. Жена снова глазки опустила, и, не возражая, спрятала. Что не возразила, хорошо, но читать-то не перестала! А ведь взрослая, вроде бы, женщина, понимать должна, что хорошо, а что плохо.

Это могло стать проблемой в будущем. Кто знает, чего она там ещё начитается и что себе выдумает. Не считая того, что фигура от чтения не стройнеет. Если сравнивать, то, конечно, увлечение получше, чем шляние по барам с подружками, какое в иных семьях за нормальный досуг считается. Недавно сам видел, сидя в гостях у коллеги, как жена того пришла нетрезвая. Как будто так и надо!

Игорь Александрович был неприятно поражён. И уже со своей женой в тот же вечер возмущением поделился, похвалив её порядочность. И заодно восхитился женщинами, следящими за собой — всё-таки, чем дома с книжками отсиживаться, лучше на фитнес ходить, гораздо полезнее. Надеялся, что Аннушка поймёт. А пока — не давал много сидеть, таскал с собой воздухом продышаться.

Вот и сегодня с утра пораньше отправились за город, взяв термос и бутерброды. Катили по шоссе часа два, потом наугад Игорь Александрович свернул на лесную дорогу. Кстати — удивительно, с утра оттепель случилась, с неба валили хлопья, тут же маслясь на дороге, превращаясь в насыщенное водой снежное месиво. Тёплая для зимы, промозглая сырость.

И так резко похолодало к вечеру. Игорь Александрович отвлёкся от воспоминаний и снова зазяб, глядя на пляшущих в свете факелов козлолюдей — кажется, пели они что-то, не разобрать, в уши как вата набилась.

Устал уже, из носа потекло. Скорее бы заканчивали.

Удивительно, что жена свежа, стоит неподалёку, разговаривает с местным жителем и улыбается.

Обычно-то она не жаловалась, но заметно было, что мёрзнет, и вид несчастный во время покатушек автомобильных имела — особенно ближе к вечеру, или когда в палатках в зимнем лесу ночевать приходилось. Бледнела, молчала… не то, что некоторые увлечённые автомобилистки, умевшие и штурманить, прокладывая путь по карте; и траки металлические под колёса подкладывать, когда машина застрянет, и прочее полезное — у приятеля подружка такая была, настоящий боевой товарищ. До неё Аннушке, конечно, далеко было. Она вроде бы пыталась помогать, штурманить и машину из грязи выталкивать, но как-то без души это делала.

Как-то раз на соревнованиях джип на узкой дороге в грязи застрял, так едущие следом протиснуться не могли, бегали и кричали: «Где штурман? Где штурман?!» — жена-штурман в это время отошла подальше, с интересного ракурса суету фотографировала и отмалчивалась. Пришлось участникам тайм спирит проявлять, сиречь хвалёную командность да взаимоподдержку, и выталкивать севшую по гузно в грязи машину без участия недоштурмана.

Ну ладно, жена не скрипела, держалась, и на том спасибо. У всех свои недостатки.

А сейчас — вовсе не бледна. Щёки розовые, искоса взволнованно на хлыща этого смотрит и улыбается. Тот вполоборота стоит, что-то рассказывает и чашку ей подносит.

Вату из ушей как будто выдернули, но не всю, стало можно разобрать некоторые слова песни, тоже не по-людски звучащей:

«Отец наш, владыка лесов и полей…», «Праздник, дарующий жизнь…», — уши снова заложило, слова стали невнятны.

«Это давление меняется, да и не удивительно, с утра оттепель, сейчас мороз, вот и скачет».

Хотел ещё об этом подумать, но в глаза вдруг чашка бросилась, которую хлыщ Аннушке протягивал. Куртуазно, так, будто и не деревенский вовсе. Чаша простая, деревянная.

«Из капа выстругана. И старая, от старости оплыла как будто… всё здесь старое. Живут, как свиньи какие. В избах может, и клопы водятся, но придётся заночевать, в темноте до города не добраться… да и устал я».

Жена, меж тем, улыбаться перестала, и почти испуганно посмотрела на протягиваемую чашу.

«Ну да, антисанитария. Надеюсь, догадается отказаться, это ж чёрт-те что подцепить можно».

Но она не догадалась. Молча, серьёзно отпила.

Зрение прыгало, странно фокусируясь — то на белом её горле, вздрагивающем от глотков, то на опущенных ресницах. Отняла чашу — губы стали красными, как кровь.

«Вино красное. Она ж не пьёт совсем, что на неё нашло…»

И тут же в глаза бросилась тёмная, недобрая ухмылка хлыща. Чашу у Аннушки забрал — и поклонился низко. Как в кино.

Сейчас он уже не казался увальнем в несуразной одежде, встреченным на лесной дороге. А тогда, в наступающих сумерках, большой удачей счёл Игорь Александрович эту встречу, потому что заплутал. День-то весь проездили по полям да по дорогам лесным. Снеговика под конец дня слепили. Снег как раз подходящий для лепки был, влажноватый, податливый. Детство в одном месте заиграло — и хотелось жену промять и самому промяться. Движение — это жизнь.

В свете короткого заката слепленный кадавр казался неожиданно зловещим. Аннушка ещё пошутила: вот-де, ночью оживёт и догонит. Известное дело, начиталась-насмотрелась всякого и фантазирует.

Но закат догорал, и стоило поторопиться. Под деревьями уже стемнело, и свет фар выдёргивал из черноты стволы и заснеженный чахлый подлесок. Ехали долго, дольше, чем заезжали. Аннушка ещё задумчиво заметила, что обратный путь всегда короче кажется, а тут как будто в три раза длиннее. Он ей не ответил — за дорогой следил, и вроде как просвет увидел. Добрались, стало быть, до автострады. Сбавил скорость, чтобы не врезался торопыга какой, и выехал — да не на шоссе, а на лесную поляну. Удивился — не помнил, чтобы по дороге такая была. Проехал подальше и чуть не впилился в снеговика.

Остановился. Вышли, посмотрели — точно, наш снеговик-то. Совместно пришли к выводу, что, наверное, свернули не туда в темноте и круг сделали. Ничего, дело житейское. Бывает. Посмеялись.

На второй раз смеяться не хотелось. Аннушка, и без того скучная, совсем утихла. Только, когда поотъехали, спросила:

— Тебе не кажется, что за нами движется что-то?

Он хмыкнул:

— Ну да. Снеговик, догоняет.

Она тоже похмыкала, и напряжение слегка спало.

После часа езды, когда забрезжил просвет среди заснеженных еловых ветвей, Игорь Александрович уж поверил, что шоссе — и снова выехал на поляну. Сначала показалось, что ту же самую — да не ту. Снеговика не было.

Огляделся: похожа. И ветки вон кучкой лежат, и наезжено, и натопано, и вот здесь снеговик стоять должен. Но не стоит.

Резюмировал:

— Заблудились.

Посидел, повозил фонариком по карте:

— Я понял. Мы вот здесь развилку проехали, не в ту сторону повернули. Придётся уж дальше ехать, здесь, — ткнул пальцем, — деревня Шóрдино должна быть. А от неё и до шоссе дорога хорошая. Бери карту, говори, куда рулить, мне смотреть несподручно.

Поехали в сторону Шордино. Аннушка карту смотрела, подсвечивая фонариком, и куда ехать говорила. Часа полтора катались — и снова на поляну выехали. С ветками, со следами, только без снеговика.

Тут Игорь Александрович не выдержал, высказался, что с другим бы штурманом давно дорогу нашли, и вообще, Аннушка уж очень безучастная. И ещё всякое, до кучи: и что обед не всегда ко времени готов, и что насчёт чего иного всегда просить приходится, а ему врач-проктолог давно предписал регулярность известно в чём, во избежание простатита. И жене о том сказано, а регулярности не наблюдается, и энтузиазма мало. Высказался и умолк мрачно. И жена промолчала — да и что тут скажешь, сама должна понимать, что претензии справедливые.

Ехал, не останавливаясь: «Может, поляна-то похожа просто, туристов много шарится, другие могли натоптать. Может, и выедем скоро. Но сказал не зря, давно пора было».

Углубился снова в лес, и тут фары высветили среди еловых лап кого-то, сначала показавшегося бесформенным белым чудовищем, агрессивно надвинувшимся на машину. Жена закричала, Игорь с трудом подавил крик и желание дать по газам.

Остановился. Прикрываясь от света рукой, перед машиной стоял мужик — нет, скорее парень. Нелепо одетый, не по погоде. Темноволосый, без шапки и в длинном белом плаще.

Игорь, испытав несказанное облегчение («Тьфу ты, ну это же это просто ель заснеженная рядом, на него сверху снег сыпался, вот и поблазнилось чёрт-те что»), опустил окно, высунулся:

— Здорово, парень. Мы с женой заплутали. Не подскажешь, Шордино далеко?

Встреченный постоял, странно глядя на них. Стряхнул снег с нестриженной гривы, ещё поприглядывался.

«Деревенский увалень, долго с мыслями собирается. И одежда поэтому такая. Деревня же: что есть, то и носят. Но странно — волосня длинная, а бороды нет. Бреет», — Игорь терпеливо ждал, тоже приглядываясь. Что-то с парнем было не так, не вписывался он в образ увальня-деревенщины.

И отозвался неожиданно звучно, хорошо поставленным голосом:

— Не совсем местный, но дорогу показать могу. Только Шордино здесь нет, а есть Кóляды, и до шоссе вам сегодня точно не добраться.

Игорь Александрович снова с неудовольствием посмотрел на Аннушку: кабы не её топографический кретинизм, так давно бы выбрались. И ещё сидит, дуется, как мышь на крупу. Как будто не сама и виновата.

Найденный же парень подошёл ближе и обратился почему-то к ней:

— Как зовут тебя?

Жена отчётливо удивилась. Ну понятно: привыкла, что к ней, когда муж рядом, навроде баклажана порядочные мужчины относятся. Нет, пялятся втихаря, это да — но лишний раз не заговаривают. Но ответила приветливо, представилась.

В ответ именем не поинтересовалась, глаза опустила — но парень, похоже, политесу не понимал:

— Христианское имя… «Благодатная», — он задумался, а потом быстро спросил: — Ты христианка?

И, на изумлённый взгляд:

— Нет, вижу, что нет. Хотя такое тяжеловесное христианское имя, казалось бы… — и, не давая ничего спросить в ответ: — Сегодня праздник, Солнцеворот. Согласны ли вы стать гостями на нём?

Игорь Александрович выдохнул: понятно, к чему такие странные вопросы. Знал, что у карел в Ленобласти принято языческие праздники вроде Ивана Купалы и прочих праздновать. Может, и местные празднуют, а крещёных на такие сборища не пускают.

Странновато парень общался, но и такой проводник в радость был. Всё живая душа. Аннушка перебралась на заднее сиденье, а новоявленный сусанин на переднее сел. Штурманил бодро, легко ориентируясь в бесконечных развилках, что обнадёживало. Только тому удивлялся Игорь Александрович, что жена, обычно очень всякой этнографией и обычаями интересовавшаяся, сейчас примолкла.

«Ну да при чужом мужике и нечего ей трепаться. Себя знает, скромничает», — а сам выспрашивал, что за праздник такой.

Парень, судя по речам, был испорчен образованием и приехал издалека, специально:

— Я не местный, как уже говорил, но раз в год бываю здесь. Рад встретить вас, гости на Солнцеворот к удаче, и вы сможете поучаствовать в обряде.

«Ясно. Треханутый, из реконструкторов, вот и одет так. Вон, и плащ во всяких рунах, и побрякушки нацепил», — Игорь давно уже недоумевал, разглядывая даже в полутьме блестящие браслеты, кольца, пряжки и фибулы, но тут всё встало на свои места, и он окончательно успокоился.

Попутчик говорил, а сам всё косился в зеркало на притихшую, отмалчивающуюся Аннушку.

Бросил:

— Сейчас налево. И всё время налево сворачивать нужно будет, — и обернулся к ней: — Как вы заблудились?

Та, было слышно, вздохнула, пожала плечами. И неохотно ответила, что плохо понимает в картах. Указывала, куда ехать, и вот. Приехали вместо шоссе, или, на худой конец, деревни Шордино, в Коляды какие-то.

Парень весь так и подобрался. Заметил очарованно:

— В Коляды попасть — это талант надо иметь. И предназначение. Иной всю жизнь проплутает, а пути не найдёт.

Игорь Александрович фыркнул: парень-то шутник. Ну да, он карту смотрел, никаких Кóляд не видел. Спросил усмешливо:

— Что, совсем у чёрта на рогах деревенька-то?

Парень хмыкнул:

— Да. В своём роде, — и оба они посмеялись.

Аннушка молчала — понятно, уж ей-то смеяться нечему: смогла запутать водителя с картой хуже, чем без неё. Попутчик снова повернулся к ней:

— А что ж вы допоздна по лесу плутали, пораньше не выбрались? Сломалось что?

И снова она смолчала, а ответил Игорь Александрович:

— Снеговика лепили, бросать не хотелось. Увлеклись. Да и недалеко вроде бы от дороги были. Но заплутали, несколько раз к снеговику выезжали, а потом на другую поляну, похожую.

— Не на ту же? — парень спросил как-то рассеянно, похоже, думая о своём.

— Так снеговика-то не было…

«Неужто ещё один начитавшийся да насмотревшийся на мою голову? Хотя, если в реконструкторской одежонке по лесу скачет, то, может, и совсем плох на голову. Хотя они, вроде бы, обычно не поодиночке колобродят».

И спросил:

— Ты от своих отстал, что ли?

— Да, но они уже неподалёку, — даже в темноте было видно, как сверкнул зубами мóлодец, улыбнувшись.

«А кстати, как его зовут? Всё хочу и всё забываю спросить», — открыл рот, чтобы поинтересоваться, но парня вдруг понесло, как после селёдки с молоком. Клятый реконструктор, похоже, сел на любимого конька: начал рассказывать про традиции, связанные с лепкой снежных баб, и в такие дебри залез, что уж и понять невозможно стало. Про големов плёл, да про их оживление. Потом, кривуляя нещадно в истории и географии, вывернул-таки обратно к злосчастному снеговику и вкрадчиво поинтересовался:

— Вы, когда лепили, если бы в традициях, то хотя бы один глаз невставленный оставить должны были. Чтобы не одушевлять. Оставили?

Игорь Александрович малость в осадок выпал, но тут жёнушка оживилась и сообщила, что нет, всё вставили: и глаза, аж три штуки, и зубы, числом восемь. На сколько угольков захваченных хватило. И метлу из веток сделали.

Парень хмыкнул:

— Метла была лишняя. И третий глаз тоже. То-то у меня между бровями сифонит! Вот оно что!

Аннушка поняла, что тот шутит, засмеялась. В ответ пошутила неловко — не жарко ли в машине, спросила.

— Не сахарный, не растаю, — тоже шутка так себе, но парня понесло пуще прежнего.

Пустились они в обсуждение шелухи всякой, через слово непонятной. Но дорогу показывать парень не забывал, и муж смотрел с насмешкой: «И этот туда же, спёкся. А она ведь невинная, как редька: не поймёт подкатов твоих. Давай, гони пургу дальше, полудурок».

Она и не понимала, но разболталась, как сорока, а парень отвечал — певуче, взблёскивая тёмными глазами.

«Глаза-то и правда, как уголья… Что они там несут? Лучше не слушать, голову не забивать. Но надо, конечно, проследить, чтоб в друзья к ней не навялился. Знаем мы таких друзей. Ну да она у меня в этом смысле воспитанная, всё понимает».

Друзей жениных Игорь Александрович и никаких не жаловал, никакого пола. И довольно успешно всех со временем разогнал. Потому что негоже семейной женщине друзей иметь. Мужеска полу — и так всё понятно; а и бабы ни к чему. Наболтать могут всякого, развратить. Опять же, есть к кому, в случае ссоры, ночевать уйти. У порядочной женщины один дом, и по гостям она не шляется. Только если с мужем, к его друзьям.

Решил для себя всё и слушать перестал. Ехал и ехал. И вдруг поймал себя на том, что как в паутину попал, сладкую и липкую, и дремлет за рулём. Попытался встряхнуться. Обрывками наплывало:

«Разве не главное для любого человека и нечеловека — стать собой? У каждого есть предназначение — у кого-то сгореть йольским поленом, у кого-то принять это пламя и дать взамен плодородие и процветание, а у кого-то быть посредником в вечной круговерти. И вот я нашёл посредника. Жаль, что этого не случилось раньше, но время не упущено, осталось только принять…», — жена молчала, и Игорь Александрович видел в зеркале её кривоватую дрожащую улыбку, как будто она не верила ушам.

А парень всё что-то втолковывал, непонятное.

И в какой-то момент (сознание путалось) жена заговорила, непривычно глубоко и радостно:

— Да. Я поняла, — тут голос дрогнул, как будто она хотела заплакать, но справилась, — я спала всю жизнь. И до смерти спала бы, если бы не…

Споткнулась, умолкла, но парень подхватил:

— Это должно было случиться раньше. В безбожном мире тебе долго пришлось вязнуть в грязи, но я разожгу твой огонь, ты вспыхнешь и станешь собой, — он как будто пел песню, и Игорь Александрвич услышал, как она счастливо, неверяще задохнулась.

Сжал руки на руле до боли, до побелевших пальцев:

— Отравил, сучёныш… нас обоих отравил. Чем?!

— Ты рули, рули, — холодно, насмешливо, со снисходительной фамильярностью, — её я не травил. Нет надобности. Ведь так?

И улыбнулся в сторону Аннушки — очарованно, с теплотой.

Игорь Александрович бросил взгляд в зеркало, встретившись им с женой, и поразился, каким вдруг отстранённым и высокомерным стало её лицо. Чужим. А вот на психопата, сидящего рядом с мужем, она глядела иначе. Как на своего.

«Как на принца смотрит. Которого ждала и дождалась. Ассоль грёбаная».

Она и правда засияла:

— Не травил. Я всегда где-то внутри знала, кто я и в чём моё предназначение. Ты подаришь мне счастливую смерть?

Он в ответ посмотрел влюблённо:

— И счастливое посмертие.

Псих повернулся, нежно сжал её руку, а Игорю Александровичу сухо указал:

— Поторопись, нас уже ждут.

«Вот ведь, даже имени своего не назвал… и жену с ума свёл. Нормальная же баба была… Сволочь!», — хотелось затормозить, взять лежащую, на случай, под водительским креслом фомку, и убить обоих — и ведьмака, и жену, оказавшуюся сумасшедшей ведьмой. Но тело отказывалось подчиняться: нога послушно нажала на газ, и чёрные заснеженные ёлки быстрее заскакали по обочинам. И дорога как будто слушалась, став глаже.

— Мы едем на праздник, интересные народные традиции, не надо волноваться, — голос ведьмака звучал монотонно, погружая в сонное болото.

Стало всё равно и ничего было не надо, хотелось только доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая, как растение.

Деревенька показалась из-за очередного поворота. Тихая, как будто вымершая. В темнеющих домах ни огонька, только снег белеет на крышах и на спящей земле. Ни людей, ни собак. Тишь. Даже линия электропередач не гудит. Игорь Александрович притормозил было, но парень усмехнулся:

— Едь дальше… всё-таки омерзительны ваши повозки. Мёртвый металл, ни искры жизни, а двигаются, как живые. Обман, не жизнь и не смерть, и все вы в этом мире полуживые, ненастоящие. Настоящая жизнь — я, и сегодня ты хотя бы на миг почувствуешь, каково это, быть живым и весёлым, — и вдруг стало понятно, что с самого начала казалось ненормальным, настораживало в нём: попутчик пах не так, как пахнут люди: тёплой кислотой пота, согревшимся кожным салом, одеждой… нет, он источал запах распускающимихся тополёвых почек, прорастающей сквозь мокрую дышащую землю травы, душной пыльцы цветущей ольхи, и чего-то ещё, неведомого, но точно не человеческого. И двигался — как сразу-то не понятно было, видно, глаза ведьмак запорошил — текуче, не как человек.

За околицей и правда было оживлённо — в свете огромного костра плясали тени и толклись толклись тёмные фигуры, почти неотличимые от теней. Перекликивались экстатическими голосами, звякали чем-то. Игорь Александрович всмотрелся — в красных отблесках высвечивались коряные, грубо намалёванные хари вместо лиц.

Над поляной шатром раскинулся старый дуб. Вероятно, в десять раз старше елей, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой ели. Это был огромный в два обхвата патриарх с обломанными, давно видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами старым, сердитым и презрительным уродом стоял он, мрачнее мрачных елей. На грозных ветвях трепетали весёлые разноцветные ленточки, диссонируя с устрашающим обликом и делая его ещё ужаснее.

«Это я от усталости пьян, видится всякое. Сейчас отдохну и пройдёт», — Игорь Александрович шёл, и все встречные кланялись. Сначала показалось, что ему — но нет, они смотрели куда-то за него.

С трудом обернулся — следом шли парень с Аннушкой.

— Славится Фрейр, господин наш, основатель святых царских родов, предводитель армий и повелитель мертвых в их курганах. Он дает солнечный свет и дождь и все, что необходимо для роста урожая. Славится бог, сошедший на землю в великую ночь! — навстречу выступил старик в клочкастой шкуре, и с рогатой козлиной мордой вместо капюшона, стукнул двурогим посохом: — И прекрасная его невеста! И ты, агнец! Прошу, будьте гостями, выпейте нашего пива, мы будем танцевать для вас и украсим священное древо!

«А, реконструкторы всё-таки… совсем с ума посходили, в такой мороз среди ночи тут скакать…», — думалось вяло, тяжело, лениво, а подручные старика уже подхватывали под руки, вели куда-то.

Время стало вязким, вдруг накатило ощущение душного ужаса. Сдвинуться было невозможно, в глазах потемнело, тело не чувствовалось. Слышалось, как будто издали, глухое тюканье топора по деревянной толстой колоде, мокрое хлюпанье и треск. Похоже трещало, когда Игорь Александрович свинину на холодец недавно рубил.

На певучее:

— Он готов?

Ответили надтреснуто:

— Готов, отец наш, славься в эту счастливую ночь! — и, спустя секундную заминку, с попыткой скрыть беспокойство:

— А что, истукан для вселения, что мы вытесали, не понравился, милостивец? Мы ждали, петуха зарезали, молились денно и нощно… что-то не так было?

— Всё так. Но невеста сама вылепила истукана из снега, — голос стал ленивым, мечтательным: — Это так мило и трогательно.

Забрезжил свет, и страшной, невозможной красоты лицо проявилось перед глазами Игоря Александровича. Тёмные бездонные очи; ресницы, как сажа, на бледном лице, и странно красные тонкие губы.

«Точно. Тот парень… проводник который. Слишком красив для мужчины, педрила небось».

Губы и язык слушались плохо, удалось только промычать:

— Где?..

А что «где» уж не понял, мысли путались.

— Будет, всё будет, смертный, — красавец холодно, ослепительно улыбнулся: — Танцы, песни, священный праздник. Ничто не пройдёт мимо. Я всегда держу свои обещания.

Кроме осиянного лица, ничего видно не было, шея почему-то не поворачивалась, но надреснутый голос над самым ухом проблеял:

— О великий, невеста-то, — что-то снова хрустнуло, стало очень холодно, — перестарок будто? Двадцать пять зим, а может, и более!

Красавец перестал улыбаться, слегка омрачился и вздохнул:

— Люди стали безбожны, плохие времена наступили. Избранной пришлось долго промучаться в грязи мира дóльнего.

«Всё-таки странно он говорит. Слова старые будто… точно, старославянское, мир дóльний, человеческий, и мир горний, божественный. Может, правда деревенщина, сидят тут в глуши…» — думалось отстранённо, безучастно.

Невидимый собеседник согласно прокряхтел:

— Да, безбожные времена, господин наш Фрейр…

Слышно было по-прежнему хрясканье топора по плоти и дереву, и на его фоне голос Фрейра лился тёмным мёдом:

— Не всё потеряно, и, пока есть истинно верящие, прихожу я к вам, дети мои, в священную ночь, и встречаю невесту и агнца…

Хрястнуло особенно сильно, и свет в глазах Игоря Александровича померк.

Сознание снова выплыло из тьмы:

«Я как будто в росте уменьшился. Или ряженый этот вырос… может в машине сидел, рост непонятен был. И выпил я, с устатку и накрыло».

Ряженый красавец стоял, освещаемый факелами, которые держали козлошкурые в масках:

— Игорь Александрович. В эту великую ночь жизнь встречается со смертью и торжествует над ней. Я обещал дать вам прочувствовать бытие во всей его полноте, и вы почувствуете — как мало кому случается в нынешнем мире. Сейчас для вас будут танцевать, смотрите!

Грянули какие-то инструменты (в мыслях промелькнуло полузабытое, малопонятное: «Тимпаны?»), и козлошкурые заскакали вокруг дуба.

В звяканье вплетался свист ветра в ветвях дуба, и, почему-то, — конское ржание, скрежетание клинков, шуршание змеиной чешуи…

«Вот на кого он похож… на змея», — Игорь Александрович с натугой повернул глаза в орбитах, тело совсем не слушалось, и уставился на попутчика.

Тот стоял рядом с Аннушкой и протягивал чашу, на вид такую древнюю, что того и гляди, рассыплется. Она отпила, и губы её стали такими же красными, как у…

«Фрейр. Точно, они называют его Фрейром».

Красавец тоже отпил, и остатки выплеснул на истоптанный снег:

— Я дарую вам новую жизнь, новое солнце! Жертва принята, и за зимой настанет весна, как всегда бывало!

Игорь Александрович и без Фрейра прекрасно знал, что за зимой весна наступает, и восхищаться не собирался, а вот козлошкурые заорали так, что дуб затрясся, и ещё громче, когда Фрейр поцеловал Аннушку — и та вспыхнула. Буквально. Сначала сияли только губы, потом искрасна-золотое свечение начало медленно расползаться по телу, охватило его — и женщина исчезла в беззвучной вспышке, на секунду ослепившей. Когда удалось проморгаться, Фрейр стоял один, и золотые искры разлетались в стороны, оседая на ветвях дуба, на шкурах козлоногов, на снегу. Сиял и Фрейр. Бесстрастно улыбаясь, отряхнул золото искр с волос, подошёл поближе. Празднующие кричали, инструменты звякали, но шёпот был слышен хорошо:

— Удивительно, насколько вы, смертные, самонадеянны и тупы. Если раньше предназначенную деву с рождения берегли для меня, и не приходилось полагаться на случай — её приводили на праздник, когда ей исполнялось восемнадцать зим, и никакой мужлан не смел прикоснуться к ней, то теперь иначе. Иногда опаздываю. Вот в этот раз — тяжеловесное христианское имя скрывало её так долго… А кто-то из них и гибнет в ваших мёртвых руках, так и не вспыхнув… ведь если не просто дать христианское имя, а окрестить, то дева пропадает, становится не пламенем, а умирает, как человек. Омерзительное извращение естества! А ведь опознать так просто — предназначенные рыжеволосы, белокожи и голубоглазы, им надлежит, хоть и на миг, становиться богинями, обманом и надеждой смертных — а никак не игрушкой холоднокожих грязеедов! — Фрейр зло фыркнул.

Отодвинулся, но странным образом его всё равно было слышно:

— Ты, я вижу, не рад, агнец. Так и не понял. Видимо, это всё-таки было не совсем твоё предназначение. В сущности, истинная жертва дева, как раз тебя-то можно было спокойно козлом заменить. Но вольно ж тебе было святотатствовать! Ничего, если не ты, то тело твоё сегодня всё равно будет веселиться, ибо нельзя в такую ночь оставаться безучастным!

Он взмахнул рукой:

— Агнец принят, украшайте священный дуб!

Игорь Александрович почему-то не мог смотреть вниз, но понял, что у него в ногах стояла корзина, когда Фрейр нагнулся, поднял её и начал раздавать содержимое. Козлошкурые танцоры, не переставая извиваться в танце, подхватывали двумя руками, с почтением, и развешивали по ветвям на цветных ленточках окровавленные куски мяса. Музыка завыла громче, и куски начали подёргиваться. Наконец стало понятно, что это человечина. Игорь Александрович остекленело смотрел, как свисающая поблизости рука, растопырив пальцы, задорно поворачивается из стороны в сторону.

«Фонарики. Это называется „делать фонарики“. Я в детском саду на ёлке так танцевал. Воспитательница ещё была… как её… Зинаида… забыл. Только на той ёлке гирлянда была не из человеческих кишок. Моих. Это ведь мои. Я тут — и я там. А холодно потому, что тела нет, кровь не цирк… как всё путается… не циркулирует, вот. У кого кровопотеря, всегда на холод жалуются. Но сейчас я понял, как должно быть. Всё правильно. Ёлочка со стекляшками — гнусная профанация. Это должен быть священный дуб с кишками», — человеческая голова на высоком пне разинула окровавленный рот и сначала тихо захихикала, а потом всё громче начала смеяться, и подхватила за жрецами:

—Отец наш, владыка лесов и полей…

Прекрасный Фрейр, благосклонно кивнув и улыбаясь, изронил заветное:

— Я доволен, дети мои, — и сам закрутился вихрем красно-золотых искр, тут же рассыпавшихся.

Празднующие, как и положено, плясали до рассвета, и разошлись, только когда забрезжила поздняя декабрьская заря, подаренная великим богом.

Разошлись, оставив дуб, украшенный уже переставшими дёргаться частями тела, и мёртвую оскалившуюся голову на пне.

Придёт весна, за ней лето и осень, это тело поглотит земля, звери и птицы лесные. Останутся только цветные ленточки, шелестящие в ветвях священного дуба. И тогда снова наступит время чествовать бога, в разные временя носившего имена Озириса, Адониса, Загрея — но в этом времени и в этой части света отзывающегося на имя Фрейр.

Устало снимая берестяные личины и шкуры, каждый думал, что с его помощью придёт новая весна, и мир не погибнет, покуда есть в нём истинно верующие и истинные жертвы.