Истинное и достопамятное повествование о стране Оралии...

Истинное и достопамятное повествование о чудесным образом открытой стране Оралии, в коей достигнуто совершенство общественного согласия и завершение сердечных мук

Глава 1. О скромном авторе этих записей и первых странностях

Не знаю, чьей волей – прихотью случая или неведомым промыслом – мне выпало узреть страну, имя коей доселе не значится ни на одной карте и чьи пределы, быть может, не обозначит ни один географ из наших мест, как бы он ни усердствовал. Но раз судьбе угодно было возложить на меня сей труд – поведать миру о невероятной стране Оралии – я приму её повеление с должным смирением.

Я не желаю обременять читателя аутобиографием и иными рассказами, не имеющими прямого отношения к предмету сих записей. Скажу лишь, что некоторое время я жил в Санкт-Петербурге, где получил немалую известность в качестве француза Пауна, развлекающего честную публику выступлениями удивительного механического турка, обыгрывающего в шахматы даже некоторых выдающихся мастеров игры.

Но всякая новинка теряет со временем блеск и привлекательность – интерес к моим представлениям начал падать, и оттуда взялась потребность идти на новое место. Судьба же, как часто с нею бывает, привела меня туда, куда я менее всего предполагал идти. Множество земель я миновал в своём странствии: от гостеприимных деревень до суровых жестоких степей. И чем далее я уходил от Европы, тем сильнее казалось мне, будто сама земля под ногами дышит иначе, наполняя туманами необжитые просторы.

Весною, в год, о котором упоминать ныне не стану, я прибыл в Оренбург, где, заработав немного денег привычным для себя манером, я возымел намерение продвинуться далее на юг, в степь. Там, по словам купцов, на рынках можно было встретить редкие породы лошадей, что, может и не сулило большой выгоды человеку, не сведущему в купеческих делах и обычаях, но вызывало живой интерес у меня как у большого ценителя этих созданий. Я отправился в путь, присоединившись к небольшому каравану. Вместо охраны в нем было лишь несколько квазаквов-проводников, но я не ожидал особых опасностей в пути, поэтому не придал тому значения.

В первый же вечер мы остановились на постоялом дворе, вероятно, последнем на многие дни пути. При нем была тесная лавка, в коей я с управителем каравана ожидали найти что-нибудь диковинное, но вместо этого встретили необыкновенных людей, о которых я постоянно теперь вспоминаю, стараясь запечатать их образ как можно крепче. В лавке помимо весьма непримечательного владельца стояли трое мужчин в потертых красных рубахах, перевязанных тонким шнуром. Их лица были бледны, совсем бескровны и будто бесчувственны. Они разложили свежую красивую карту этих земель на столе и что-то обсуждали. Управитель меньше им удивился, чем я, и стал расспрашивать их о дороге. Они порекомендовал, где стоило учесть броды, развилки, затопления, коих раньше не было. Я не мог свести глаз с этой карты и спросил, сколько господа возьмут за нее. Их немного удивило обращение, но я получил на удивление безразличный ответ:

– Сколько Вам не жалко.

Я неловко протянул серебряный рубль и не встретил никакого чувства с их стороны, лишь получил свернутую карту. Они ушли. Хозяин лавки слегка огорчился, что карта не попала ему в руки для перепродажи, но долго горевать ему не пришлось – он хорошо заработал, продав нашему каравану дорожные припасы втридорога. На мои расспросы о загадочных людях в красном он лишь пожал плечами:

– Эти приходят раз в пару месяцев, берут что-нибудь по мелочи, приносят карты и уходят.

Утром я подробно рассмотрел карту. Она была намного более подробной чем старьё, которое можно достать в Оренбурге, но наиболее необычным казалось Аральское озеро – здесь этот обширный степной водоем имел совсем другие границы, на нем были помечены скалы, неестественные косы и острова. Впрочем, тогда мне это показалось любопытным и не более того. Вскоре наш караван отправился в путь, и в этот же день путешествие для большинства из нас окончилось самым внезапным образом.

Мы почувствовали на своей шкуре так называемую ярость степи, когда разбойники застали наш караван врасплох и учинили безжалостную сечу. Не буду пугать читателей описаниями ужасов, мною пережитых, записи сии не для того замыслены, да и жестокости вымышленные безгранично лучше настоящих. Лучше почитайте греческую трагедию, нежели слушать плач детей после бомбарды.

Глава 2. О пробуждении в стране согласных сердец и первых впечатлениях об Оралии

Итак, я был ранен при нападении. Очнулся я в самом необычном месте – в мягкой и теплой постели хорошо построенного дома, по всей видимости больницы. Тело болело и через весь мой торс проходила чистая перевязь. Мимо комнаты пробежал ребенок. Заметив, что я очнулся, он вернулся и что-то произнес на своем языке. Не получив реакции, он задумался и сказал по-русски:

– Я орал. А ты не орал?

Я не представлял, какой ответ можно дать на такой вопрос, однако ребенок быстро потерял ко мне интерес и побежал дальше. Вскоре в комнату зашел взрослый мужчина, очень похожий на людей, встреченных мной в той лавке – и так же одетый. Он представился Клопом.

Клоп поведал мне о происшедшем и пояснил, что меня, единственного выжившего, подобрали его сородичи на месте сечи. Они привезли меня в свою страну, где он, будучи здешним лекарем, занялся мной. Я спросил, что же это за страна и не в королевском дворце ли я, поскольку в тех местах цивильных государств с такими хорошими домами найти было невозможно. Клоп рассмеялся и заверил меня, что одно такое государство (хотя он сказал, что такое обозначение не вполне верно), действительно существует, и я один из совсем немногих иностранцев, кто удостоен чести узнать о нем. Сложно сказать, был я более польщен или удивлен, ведь подобное, как мне казалось, бывает только в ленивой литературе. Почему-то я сразу отмёл мысль, что меня дурят, и сразу поверил бледному господину.

Мы немного проговорили. Клоп признался мне, что я для них представляю значительное любопытство, ведь сообщения с внешним миром у них редки и ограниченны. Утомленный разговорами и не до конца пришедший в себя, я уснул под обещание на следующий день познакомиться со здешними обычаями и порядками. Тогда я ожидал, что встречу здесь необычную, забытую, но при том состоятельную колонию какого-нибудь из европейских монархов. Такие предположения я сделал, исходя из внешности местных жителей и общего вида цивилизации.

Следующим утром я вышел на улицу вместе с проводником, не показывавшим никакую эмоцию. Мы вышли на довольно широкий, не очень чистый проспект. Солнце светило будто более ласково, более бледно и слабо, нежели в соседствующей степи. Проводник рассказал мне, что мы в столице и единственном городе Оралии – он не хотел сразу говорить именование столицы, поскольку у них принято передавать ее название на родном или, по крайней мере, понятном человеку языке. Хотя я и был одним из очень немногих иностранцев, удостоенных чести побывать в этом городе или хотя бы узнать о нем, оказалось, что у оралийцев устоялся такой обычай. После консультации с подошедшим Клопом и еще одним местным знатоком русского языка, специально вызванным для такого случая, они смогли определиться с переводом на русский (французский словарь в городе имелся, но сносно lingua franca никто не владел) – столица именовалась Созвуче-Общемир. Название, признаться, не самое звучное, поэтому впредь я буду просто называть это чудное поселение столицей.

Пользуясь случаем, я спросил, означает ли что-то слово Оралия. Ответ был для меня весьма удивительным – это был своего рода шифр, соединявший буквы Р, А, Л. Приставка «О» используется в оралийском языке для обозначения вежливости и уважение к называемому. А сами три буквы обозначали (совпав с русским вариантом) Реализованная Архитектура Личностей. Была и народная расшифровка – Рабочий Абсолютный Лад. Вероятно, в этом была скрыта шутка, понять которую я не смог, не будучи вовлеченным в местные обычаи и порядки.

Город был удивительным – кварталы за кварталами серых домов, похожих на доходные дома европейских городов, но лишенные внешних (как я узнал позже – и внутренних) украшений. Повозок было мало, и все они были забиты до невозможности людьми, остальные передвигались пешком.

Спутники решили начать мое знакомство с Оралией с того, как проходит детство. Мы отправились в дом воспитания.

Глава 3. О том, как оралийцы изгоняют пороки из юных душ

Дом воспитания не слишком отличался от других домов снаружи, но внутри был раскрашен множеством цветов. По дороге к дому я впервые услышал про понятие Согласия, очень важное для оралийцев. Понимание и принятие Согласия – главная цель воспитания новых граждан. Само согласие напоминало идею общей воли у философиста Руссо. Все жители подчиняются Согласию (а точнее, принимают Согласие – первая формулировка смутила моих собеседников), которое отражает их совместное стремление к справедливости, счастью и равенству.

Сразу после рождения гражданин Оралии не возвращается в руки матери – его заносят в книгу Согласия и отправляют в один из домов воспитания. В этих заведениях всё рассчитано на соблюдение ясных порядков – сон, питание, упражнения, учеба. Я заметил, что койки детей не имеют никаких обозначений, у них не стоят ящики для личных вещиц или что-либо иное. Детей каждый вечер укладывали по-разному. Как мне объяснили, это нужно для того, чтобы в них не развивалось «зверство частного лица» – стремление к огораживанию и присвоению, растущее из жадности.

Учеба до 12 лет очень сурова, дальше же детям предоставляется полная свобода в выборе занятий и наук для изучения.

– Когда нет желающих обучать детей, то гражданин, деятельность которого близка к предмету, обязан его преподавать. – рассказал мне Клоп. По его дальнейшему пояснению я узнал, что желающих почти никогда не бывает.

Борьба с жадностью действительно очень важная часть обучения в Оралии. Для них проводят специальные игры, в которых игрушки переходят из рук в руки, а потом уничтожаются воспитателем. Иногда воспитатели оставляют необычные предметы (часто блестящие) в детской комнате и тайно следят, не захочет ли кто-то объявить их своими или спрятать.

Малейшие проявления жадности, каприза и склонности к присвоению подлежат наказанию. Наказания оралийцев надлежит воспринимать не как жестокость, но как меру оздоровления духа, однако их облик порой страшен. Первое и самое обыкновенное наказание – лишение цвета: ребёнка переводят в серую секцию дома, где все предметы серого цвета. Там он должен провести некоторое время без общения с другими детьми. Для более бессовестных детей, не принимающих порядки Оралии, приготовлена так называемая порка сердца. Их на время лишают имени, разрешая другим детям обращаться к ним только по нумеру, а также нагружают большим количеством работы – включая ночные дежурства и переносы грузов. Если несколько месяцев в подобном состоянии не вразумят ребенка, к нему применяются особые меры, о которых мало кому известно. Я продолжал расспрашивать об этом своего проводника и в конце концов он мне сообщил, что, по слухам, детей сажают на плот и отталкивают в озеро. Так или иначе, эти дети исчезают насовсем.

При достижении совершеннолетия (здесь это 14 лет) гражданину дают новое имя и отправляют жить в квартал юности. К этому возрасту отроки и девицы отличаются друг от друга, как отличаются и деревья во всяком лесу, но имеют много общего – больше, чем их сверстники в европейских странах. Юные оралийцы воистину лишены чувства собственности, а также не имеют почти никаких предрассудков. Они, имевшие не так много радостей в доме воспитания, жадно припадают ко всем видам телесных наслаждений и упиваются ими последующие годы.

Глава 4. О порядках Оралии и упражнениях народа в добродетели

Далее мы отправились на главную площадь, где встретились с одним из важных горожан, который поведал мне о местных порядках и устройстве общественной жизни.

Закон в Оралии, как и всё остальное, не имеет ничего общего с нашими представлениями о порядке. Здесь нет толстых томов с судебными делами, журистов и магистратов – и даже самого слова закон они избегают.

Но, разумеется, в любом обществе должны приниматься решения. И в Оралии их принимает Совет Равных. Это собрание, членов которого избирают все граждане поднятием рук на произвольный срок, не превышающий 237 дней. Их полномочия незначительны, но всё же только они решают вопросы, касающиеся всех граждан. Во многих случаях даже не проводится голосование, поскольку оралийцы благодаря своей общественной натуре могут чувствовать Согласие.

Также существует необычная традиция – каждый вечер Совет Равных собирается на площади Согласия, где они вывешивают список того, от чего на следующий день следует воздержаться. В этот день, к примеру, было запрещено пользоваться зеркалами, ибо, как говорили равные, «отражение возбуждает чувство отдельности». За день до того – нельзя было жевать горячую пищу: это, по мнению членов Совета, «пробуждает вспыльчивость».

Я переписал список запретов, вывешенный на рассвете моего третьего дня в Оралии:

Запрещается сегодня:

Списки эти не закон в нашем понимании, а своего рода ежедневное упражнение для души. В старших возрастах это считается высшей формой духовной гигиены: оралиец, покорно принимающий лишения, укрепляет в себе внутреннее равновесие и учится «отказывать себе без огорчения». Во многом это важно для процветания молодых граждан, о чем мы скажем позднее.

Иногда, раз в год или два, случается редкое событие – отказ согласных. Если более двухсот пятидесяти граждан в знак несогласия выходят на площадь и снимают лист запретов, день объявляется днём свободы, и никаких ограничений не существует.

Нарушение же запретов не считается преступлением, провинившийся лишь получает ночные трудодни – обязательство работать несколько ночей вместе с машинами общественного обслуживания. Там, в подземных цехах, человек трудится в унисон с безмолвными механизмами, повторяя их движения. Считается, что после этого он возвращается в строй более здоровым.

Я записал всё, что узнал – и, признаюсь, не без зависти. Мы, дети Европы, так изнурены личной ответственностью, склоками, выборами (хотя этой напастью, конечно, не все), что преимущества оралийского порядка кажутся неоспоримыми.

Глава 5. О хозяйстве всеобщего довольства и справедливости, где нет большей беды, чем скука

До сих пор я скрывал от своего читателя самое удивительное в Оралии, не давая ни малейших на это намеков. Поспешу оправдать свой трюк – поступил я так, чтобы отразить собственное бескрайнее удивление.

Если есть на свете место, где мечта о всеобщем изобилии стала явью, то это – Оралия. Нет ни одной страны, где вещи служат человеку столь послушно и где машины представлены такими совершенными изобретениями, что понять законы их действия попросту невозможно. Труд человека в этой стране, можно сказать, стал, если не редкостью, то по крайней мере необременительной деятельностью, выполняемой почти всегда добровольно.

После площади мы посетили мануфактуру, где мне еще больше рассказали про особенности оралийской жизни. Денег у оралийцев нет вовсе. Нам сложно это представить, но они действительно могут получить всё, что пожелают, в сообразных домах – домах пищи, одежды, книг и проч.

Свое устроение они называют хозяйством самодовольствия – нужды и желания оралийцев известны и время от времени пересчитываются, чтобы подправить работу многочисленных механизмов, снабжающих население всем необходимым.

Сведущие в арифметике оралийцы имеют возможность попасть в особое, как мы бы сказали, ведомство, занимающееся расчетом будущей жизни с точки зрения хозяйствования. Сеть Общего Расчета, как благородные обитатели тайной страны его называют. Формулы и расчеты в рамках этого ведомства очень сложны и даже то малое, что я узнал, я не буду пересказывать, не желая мучать читателя. Но я расскажу про суть сети, не прибегая к арифметике.

Поначалу эта сеть была приспособлена для решения насущных задач – выработки хлеба, шитья рубах, создания инструментов. Однако, чем дальше, тем больше становилось ясно, что расчёты гораздо лучше понимают Согласие, чем всякий человек. Поэтому область применения только ширилась – Сеть определила правильный ответ на многие вопросы жизни. От наиболее разумной длины рукавов до лучшей температуры в доме на каждый день календаря.

Здесь проводники посовещались и решили поделиться со мной малоизвестным даже в Оралии открытием. Некоторое время назад Сеть стала упрощаться. Поскольку она успешно исполняла почти все мыслимые желания оралийцев, у них становилось всё меньше желаний. Поэтому и сеть выдавала всё более усредненные результаты, считая их оптимальными. Так для взрослых граждан пропало различие во многих товарах – гражданам предлагался выбор из небольшого числа вещей, либо он исчез вовсе. В их жизни пропадает разнообразие, но никакого неудовольствия населения это не вызвало, если вообще было замечено.

Спросив о том, давно ли оралийцы живут в таком достатке и достигли такого развития, я получил совершенно удивительный ответ – мне сообщили, что этот строй существует столетиями! Оралийцы жили отдельно от мировой истории и развивались со своей скоростью, невообразимо опережая даже самые выдающиеся страны.

Глава 6. О различии возрастов и культурной жизни

Я был утомлен таким количеством открытий и осведомился, возможно ли передохнуть. Меня привели обратно в больницу, где я сразу заснул бесспокойным сном. На следующей день мы продолжили прогулку по городу, и я узнавал всё больше нового о дивном народе, населяющем этот город.

В этот раз мне удалось посетить квартал юности. Он сильно отличался от остального города – дома, хоть и схожим образом построенные, были разукрашены, причем совершенно без методы, создавая какофонию цвета. Вблизи я заметил, что они не только изрисованы, но и исписаны алфавитом, чем-то напоминавшем картлийский (жоржианский), с которым мне однажды довелось ознакомиться.

Молодые люди собирались в большие группы, курили табак и, судя по острому запаху, листья других растений, из длинных красивых трубок. В перерывах между курением они наслаждались местными винами. Меня угостили, но это был очень горький и крепкий напиток для моего вкуса. Однако юные оралийцы пили это зелье в больших объемах без всякого усилия.

Зрелище в квартале было удивительным – одни спали прямо на улице среди мусора, другие развлекались играми и упражнениями, а иные – прямо на улице! – занимались непристойными занятиями, которые описать я никак не могу. Я был поражен. Клоп, сопровождавший меня один в этот день, рассказал, что в оралийском обществе очень ценится полная свобода человека. Женщины здесь ничем не отличаются от мужчин, а парни от девушек. Для полного освобождения человека и был создан их город многие столетия назад. Однако текущий образ жизни юных граждан и его отличие от жизни взрослых и пожилых не был запланирован, а возник натурально и, в целом, всех устроил.

После 14 лет строгости в доме воспитания оралиец лишен желания обладать чем-то на особенных правах. Однако желание пользоваться вещами, полезными или вредными, и даже другими людьми для предоставления себе наслаждений всячески одобряются и поощряются. Также отмечу, что именно в квартале юности Сеть Общего Расчета действует по иным формулам – здесь больше разнообразия, и его обитатели пользуются возможностью отправлять заказы мануфактурам для того, чтобы вещи соответствовали их вкусу и желанию. Вообще юные граждане потребляют много более, нежели взрослые.

Примерно ко возрасту античного взросления – к 30 годам – оралиец выселяется из квартала юности и получает койку в одном из многочисленных жилых домов города. В ответ на мой вопрос о том, по какому правилу заканчивается пребывание в квартале юности, Клоп сказал, что молодые люди сами решают, когда стоит уйти. К 30 годам большинство из них окончательно пресыщается наслаждениями и начинает ощущать потребность в большем общественном участии. Если их и тянет обратно потом, они не возвращаются. Что-то показалось мне странным в таком порядке, и, после некоторых раздумий, я понял, что меня смущало. Я осведомился, почему они выселяются из квартала, а не совмещают эту жизнерадостную среду с работой или иной полезной деятельностью. Клоп не ожидал такого вопроса и задумался.

– Дело в том, что другие молодые люди… подталкивают повзрослевшего гражданина к этому. Им не нравится, когда кто-то слишком старый, по их мнению, пытается общаться с ними на равных. А разумный и полезный труд для них вовсе никак не запрещен, просто они не видят смысла заниматься им в ранние годы, когда доступно столько удовольствий.

Далее бледнолицый проводник поведал мне, что именно в этом возрасте лицо обычно теряет краску. Ученые Оралии до сих пор не выяснили точно, с чем это связано, но часто объясняют такое явление окончательным принятием Согласия в сердце гражданина. Из наблюдения за гражданами во время моего пребывания в этом чудном городе я заключил, что в это же время уменьшается выражение чувств, придавая человеку совсем безразличный вид примерно к 40 годам.

Оралийцы имеют полную свободу выбора и изменения деятельности, однако к 35-40 годам большинство из них выбирает себе занятие и редко отвлекается от него на другие формы труда. С этим связан поразительный оралийский обычай. Здесь заключают брак не с другим человеком, а со сферой деятельности. Работник торжественно, при большом собрании сограждан, клянется в верности тому занятию, которое ему по душе – обработке железа, созданию механизмов, приготовлению пищи. «Женившийся» таким образом на занятии оралиец обязан каждый день сделать хотя бы малую лепту в его развитие – составить план, почистить инструмент или написать предложение по улучшению производства. Если он пропустит 20 дней без веской причины вроде серьезной болезни (за чем следят некоторые особо заинтересованные соседи и сограждане), брак расторгается. Один из граждан мне признался, что после нескольких расторжений люди нередко пропадают – возможно, сбегают из города от чувства вины перед обществом.

Обычных семей в этой стране нет – все граждане считаются одной большой семьей. Единственное соприкосновение оралийца с матерью происходит во время особенного праздника, когда на главной площади все матери города обходят стоящих в большом кругу 10-летних детей и кладут каждому руку на голову. Дети в этот день очень много плачут – несомненно, в экстазе благодарности Согласию за поддержание столь совершенного строя, в котором никто не вынужден жить в дурной семье с жестокими родителями.

В Оралии очень любят песни, у всех здешних композиций похожее содержание, восхваляющее жизнь обитателей этого тайного острова. Поют оралийцы всегда дружным хором и считается, что Согласие в такие мгновения чувствуется особенно ярко.

В столице Оралии очень много книг, значительная часть из которых вывезены тайно из России и других стран и переведены на местный язык. С ноткой гордости оралиец-библиотекарь с красными щеками (похоже, совсем недавно покинувший квартал юности) сообщил, что при переводе в книги добавляются многочисленные примечания и исправления, которые подчеркивают совершенство общественного устройства Оралии. Такой обычай сложился в первые десятилетия существования этой необыкновенной утопии. Впрочем, отметил он, иногда исправлений настолько много, что совершенно разные книги после переписывания оказываются почти одинаковыми.

Уже вечерело, и меня отправили спать. Разговор с библиотекарем меня очень заинтересовал, и я решил вернуться в библиотеку при первой возможности. Я дошел до больницы без сопровождения и обратил внимание, что вместо удивленных взглядов нахожу в глазах встречных горожан скорее безразличие.

Глава 7. О торжестве Согласия и отношениях с миром

Утром после плотного завтрака я сразу отправился в библиотеку. Клоп и библиотекарь уже ждали меня там. Расспросы о книгах открыли мне еще одну преинтереснейшую сторону оралийской жизни. Общественно вредные книги просвещенные оралийцы, конечно, не сжигают – они выбрасывают их в окружающее город озеро. Такие книги могут возникнуть в редких случаях, когда кто-то из взрослых граждан начинает сознательно отвергать Согласие – из религиозных или философических соображений. Любые верования под строгим запретом в Оралии, и это одно из очень немногих ограничений, действующих в стране и поддерживаемых строго всеобщим бдением. Никому толком не известно, откуда немногочисленные смутьяны получают сведения о верованиях и способах поклонения, но они всегда начинают заносить сведения об этом на бумагу и пытаются распространить возлюбленное ими учение. Народ не терпит такого – полная свобода мнений ограничена лишь необходимостью соответствовать Согласию, а верования и философические построения ему противоречат. Я попросил объяснить в чем заключается противоречие, но мой собеседник сослался на невозможность перевода для чужака, не прожившего всю жизнь в Согласии, этой истины.

Итак, возмущенный народ пишет петицию, которую вручают смутьяну или кладут на его рабочее место. В петиции вежливо сообщается, что гражданин должен прийти на казнь в определенное время в таком-то месте. Казнят, как и во Франции на площадях, используя похожие на гильотину приспособления. Точнее будет сказать, что казнь проводит сам преступник, поскольку предполагается именно аутоумерщвление. Преступник кладет голову на подушку и дергает рычаг, опускающий лезвие, сам. Его тело предают озеру. Раньше преступников мысли съедали, однако, когда было замечено, что это ведет к распространению болезней, от такого обычая отказались. В редчайших случаях получивший петицию не посещает аутоумерщвление в установленное время. Тогда после нахождения и казни такого нарушителя, его тело особым образом обращают в серый порошок, который потом добавляется в смеси для строительства и укрепления строений. Так нарушитель Согласия становится в каком-то смысле подспорьем Оралии и перестает быть неприятностью.

Я заинтересовался отношениями Оралии с миром. Знает ли хоть кто-то об этом месте? Ведется ли торговля? Не пытались ли обитатели Оралии рассказать другим о Согласии, основать колонию или обратить варваров (коими, по сравнению с местными жителями, можно счесть всё человечество) в свою, если можно так выразиться, веру. Осыпанные вопросами собеседники рассказали мне много интересного, и часть поведанного я изложу здесь.

Оралия была основана забытыми предками, нашедшими этот блаженный остров много столетий назад. Никто не помнит их народность и имена. Но поразительно, что им удалось не просто выжить в отчуждении от остального мира, а и выйти на путь поразительного развития, благодаря справедливости и равенству всех граждан-соучастников общего дела. Считается, что нынешний облик города был во многом задуман еще первыми поколениями оралийцев, но некоторые стороны жизни, как мы отмечали ранее, развивались по своим законам вопреки ожиданиям мудрецов прошлого.

Попытки вести разговоры о Согласии или хотя бы о движении по пути, который привел бы к чему-то похожему на Оралию, всегда оканчивались неудачно – и зачастую трагически для посланников тайного города. Было заключено, что человечество еще не готово к Согласию и нужно во что бы то ни стало сохранить его здесь, чтобы оно не погибло, не найдя благодатной почвы в людских сердцах.

У Оралийской державы есть ровно один враг, о котором они совсем не любят говорить – мои собеседники быстро сменили тему, и я успел только понять, если ни в чем не ошибся, что враг связан с другим степным озером Балкаш и кошками.

Торговля оралийцев ведется ограниченно – обычно их принимают за необычных степняков из дальних земель. В степи часто встречаются малоизученные народы, поэтому им обычно удается избегать излишнего внимания. Оралийцы часто передают в соседние города свои карты местности – очень точные, но неправильно отображающие Аральское озеро. Как раз с этим мне довелось столкнуться в начале моего приключения.

Когда я спросил о других способах сохранения секрета Оралии, Клоп сообщил, что мне вскоре расскажет об этом член Совета Равных.

На этом значительная доля моего любопытства была удовлетворена, и следующие дни я провел в отдыхе, время от времени гуляя по городу и заводя разговоры с теми жителями, кто мог изъясняться по-русски. Мой отдых прерывался обследованиями и расспросами врачей и ученых. Мне было оказано значительное доверие при раскрытии тайн Оралии, поэтому я взамен сообщил всё, что знал о европейских делах, новинках культуры и жизни высшего света, политических столкновениях и изобретениях. Лишь о механическом турке я малодушно умолчал и до сих пор не могу толково объяснить и оправдать данный поступок.

Наконец, когда я окончательно поправился, меня посетил Клоп и сообщил, что скоро я отправлюсь обратно, в привычный мне мир. Вскоре к нам присоединился один из членов Совета Равных и начал рассказ о возможно самом важном изобретении оралийского разума.

Глава 8. О Тумане и прощании с Оралией

– Говорят, что Туманное Покрывало изобрел инженер по имени Занор. – начал свой рассказ высокопоставленный посетитель, – У нас не осталось сведений о том, когда он жил и работал (возможно еще до окончательного триумфа Согласия), но его изобретение до сих пор очень важно для нас. Он создал большую, очень сложную сеть механизмов, которая способна собирать особый туман, скрывающий наш город полностью. Если в нашу сторону движется большое скопление людей, которое наши проводники не смогли отклонить в другом направлении, мы запускаем Туман, скрывающий тайны Оралии от излишне любопытных. Мы посвящаем бесчисленные песни и праздники этому изобретению, ведь оно обеспечивает наше выживание и сохранение Согласия.

– В народе есть забавная притча, в которой содержится и своего рода пророчество – добавил Клоп, – говорят, будто Занор к концу жизни обнаружил, что играть с Туманом недопустимо. Что это не просто какой-то туман, а очень опасное вещество, идущее из мест, с которыми человеку связываться не положено. И считается, что однажды мы спустим на город Туман – и он уже никогда не рассеется. Так мы и останемся в вечном тумане.

– Вы верите в это? – спросил я.

– Сложно сказать. Но почему бы и нет?

Вечером я совершил последнюю прогулку, и мне дали ароматный травяной отвар, после которого я быстро заснул. Сон казался очень длинным и беспокойным. Кажется, я несколько раз просыпался, но снова падал в объятья Морфея. В конце концов я очнулся и обнаружил, что лежу на соломе в деревянном сарае.

Я вышел на улицу и встретил старика – русского крестьянина. Он думал, что я заблудился, и я не стал спорить – отчасти так и было. Оказалось, что мы в деревне под Оренбургом, в сторону которого я сразу и отправился, добравшись без особых приключений.

Из Оренбурга я выехал обратно в Санкт-Петербург, твердо решив составить записки о том, что со мной произошло. Когда я спросил разрешения в Совете Равных, они не возражали и разрешили мне описать всё из моего путешествия, что я захочу – ведь мне вряд ли поверят, а если кто и поверит, то всё равно найти Оралию не сможет.

В дороге мое состояние ухудшалось, я чувствовал нарастающее беспокойство и то и дело впадал в горячку. В пути я пытался делать первые записи, но получалось совсем дурно и неудачно. Уже в Петербурге я собрал беспорядочные страницы, переписал их, дописал что еще помнил и составил произведение, которые сейчас читает мой дорогой читатель.

Если же читатель переживает обо мне, то не зря – я никак не иду на поправку и весьма мучаюсь. Каждую ночь я во сне вижу её. Я знаю, что вдалеке, за туманами, за концом истории прячется она – Оралия.