Истинный Клинок

Часть 1. Изоляция.

Иван лежал на узкой койке и считал трещины на потолке. Девять дней в этой стерильной коробке превратили его мир в карту из извести и ломаных линий. Белизна въелась в сетчатку, просочилась сквозь поры и, казалось, начала медленно вытравливать саму кору головного мозга. Когда закрываешь глаза, видишь те же трещины — только теперь они светятся холодным индиго, напоминая о пульсации Врат Ратаны. Запах хлорки и давящая стерильность окружения уже вызывали тошноту.

Девять дней назад они стояли у Стелл Памяти. Иван отчётливо помнил тяжесть Клятвенного Клинка и тот обжигающий миг, когда первый блок — его собственный, заработанный кровью и безумием, — вошёл в эфес. Он стал дружинником Царицы. Он обрёл эхо.

А через час Комитет по пси‑безопасности растащил их по одиночным изоляторам, словно зачумлённых.

Дед, Артём, Марина… Иван не знал, где они сейчас. Живы ли? Или их разум не выдержал «штопки» ауры, как у бедолаги Джонсона?

Третий допрос закончился час назад. Лица следователей менялись с пугающей регулярностью — серые, гладкие, лишённые эмоций маски. Иван ловил себя на мысли, что его допрашивают не люди, а древние мыслящие машины, механизмы из эпохи «До Шепота», которых научили имитировать интерес к человеческой боли.

Вопросы падали, как капли тяжёлой воды:

— Кто был инициатором отступления?

— Как вы активировали второй стопор?

— Почему вы молчите о контакте четвёртого уровня?

Их группа хранила молчание. Они не сговаривались — в этом не было нужды. После того, что они увидели в ангаре, обычный мир казался хрупкой декорацией, которую нельзя тревожить правдой. Но Комитет рыл глубоко, неумолимо. Следователи цеплялись за каждую нестыковку: за пустые рожки «пэпэшки», за потерю двух элитных дружинников — и, главное, за уровень пси‑энергии, зафиксированный в клинке «Безродного».

Но самым страшным было другое.

— Два часа, Иван, — сказал последний следователь, скучающе листая планшет. — От момента стыковки до сигнала детонации прошло ровно сто двадцать минут.

Иван тогда чуть не рассмеялся ему в лицо. Два часа? Он прожил там целую маленькую жизнь. Он помнил, как горели мышцы в шахтах, как задыхался Маркус, как бесконечно долго Ворон пел свою предсмертную песнь. По его внутренним часам они провели в аду не меньше восьми стандартных часов.

Значит, Герольд не просто стоял там. Он действительно вычеркнул шесть часов из реальности Рутении, оставив их лишь в памяти выживших. И эта «лишняя» память теперь жгла Ивана изнутри — сильнее, чем любой допрос.

Мысль о Герольде сидела в мозгу, как заноза: если простой почтальон Бездны смог скрутить время в бараний рог, превратив два часа в восемь, то что произойдёт, когда Тот, Кто Послал Его, переступит порог реальности? Само мироздание просто лопнет, как перекалённая лампочка.

На десятый день тишина изолятора взорвалась лязгом засова. Свобода не обжигала родным холодом — лишь дешёвым хлором и казённым табаком КПБ.

Позже Иван узнал, что их группу распустили «на реабилитацию». Артём (Клин) сорвался первым. Он уехал в своё Хмурое — деревню, названную так в честь речки, чьи воды всегда казались тяжёлыми, словно жидкий свинец, даже в самый солнечный полдень. Говорили, что люди там не хмурые — просто река вытягивает из них лишние улыбки.

Сам Иван получил предписание в родное Подгорное. Название всегда казалось ему чьей‑то старой шуткой: до ближайшего горного хребта было семьдесят вёрст степного безветрия. Зато вплотную к нему прижималось другое село — Надгорное. Два поселения, разделённые лишь невидимой межой и вечными спорами соседей, стояли на абсолютно плоской равнине, глядя друг на друга с каким‑то затаённым ожиданием.

Иван возвращался домой, неся в эфесе свой первый блок — золотую искру памяти, которая теперь едва ощутимо грела ладонь. Но чем ближе был дом, тем яснее он понимал: Шепот уже здесь. Он не в космосе. Он — в каждой снежинке и в странных названиях мест, где горы исчезли, а пустота осталась.

Часть 2. Дом

Иван замер перед старым родовым срубом. Усадьба примостилась на самой окраине Подгорного — если считать вместе с соседями из Надгорного, в двух сёлах едва набиралось восемь тысяч душ. Здесь время не текло: оно стояло неподвижным маревом над сугробами.

Казалось, не было этих двух лет. Не было позора, выжигавшего нутро, не было той вымороженной до кости злобы, с которой он просыпался каждое утро в учебном лагере «Чистых Клинков». Не было и тех вечеров, когда единственным желанием было сдаться: закрыть глаза и больше не открывать их, захлебнувшись в собственной никчёмности.

Дом смотрел на Ивана. О том, что он ещё дышит, говорила начищенная от снега тропа — от дороги до входных дверей. Огромный парадный вход напоминал застывший в немом крике рот, а два окна по бокам — расширенные от ужаса глаза. Усадьба словно узнала его, но не спешила открывать объятия.

В какой‑то миг Ивану почудилось, что скрипнет половица, дверь распахнётся — и на крыльцо выйдет дед. Широко улыбнётся, раскроет руки для объятий — точно так же, как он встречал когда‑то отца. Но предательство Антона, старшего брата, вырвало из деда жизнь с корнем. Узнав, что их родовой Клятвенный Клинок потерян в Нави, осквернён и не подлежит восстановлению, старик не протянул и семи дней. Он не болел. Он просто погас, как свеча, у которой обрезали фитиль.

Иван коснулся эфеса своего нового клинка. Блок в нём едва ощутимо вибрировал, напоминая о том, что он — первый в новом, израненном роду.

— Иван…

Голос прозвучал негромко, но для него он ударил набатом. Это было всего одно слово, но он слышал его во сне тысячи раз — в палатках учебки, в гуле реакторов, в ураганном вое Шёпота. Этот голос он не спутал бы ни с чем в умирающей галактике.

— Оля? — Иван рванулся, не успев толком развернуться, споткнулся о вылезший корень старой яблони и едва не пропахал землю лицом.

Перед ним стояла сестра. Единственная. Любимая. Та самая маленькая хрупкая девочка, что единственной плакала и бежала за грузовиком, когда его, меченого позором брата, увозили в лагерь «Чистых Клинков».

Но той девочки больше не было. На Ивана смотрела молодая девушка с тяжёлыми, тугими косами и взглядом человека, который научился убивать тишину внутри себя. Она стала крепче, раздалась в плечах, но внимание Ивана приковал шрам — огромный, рваный след на щеке, похожий на бледную, раздувшуюся пиявку. Он зажил сам по себе, безобразным бугром: верный знак того, что рану не зашивали, не промывали, а просто дали организму бороться, пока плоть не схватилась в комок.

У Ивана предательски защипало в глазах. Горячая солёная влага обожгла щёки.

— Что?.. Что случилось? Как ты… — слова застревали в горле, превращаясь в колючую крошку.

Каждое движение её натруженных, покрытых мозолями рук, каждая складка неопрятной, заношенной одежды вонзались в его сердце огненной стрелой. Оля всегда была их «солнышком» — самой чистой и светлой частью семьи. А теперь она стояла в обносках, с отметиной дикого зверя или бандитского ножа на лице, и в этой её тишине было больше боли, чем во всех криках на станции «Мир».

Часть 3. Сестрёнка

— Не кори себя. Это я сама… Не хотела расставаться с фамилией, хоть она и проклята, — Оля говорила спокойно, помешивая нехитрую еду в котелке. В её движениях сквозила усталость, которая не проходит за одну ночь. — Теперь я на прокатном заводе в Надгорном. Там руки всегда нужны.

Иван сидел за столом, не сводя глаз с клубов пара, поднимавшихся над щербатой кружкой. Он знал этот запах — запах окалины, дешёвого мазута и потного железа. Он сам оставил на этом заводе три года жизни, когда ему было пятнадцать. Тогда он думал, что прокатные станы — это предел тяжести. Как же он ошибался.

— Фамилия… — едва слышно прошелестел он.

— Что? — Оля обернулась, заметив, как шевельнулись его губы.

— Фамилия?! — голос Ивана сорвался, прозвучав громче и резче, чем он хотел. — Зачем, Оля? Ты могла бы уйти. Выйти замуж, взять другое имя… начать всё с чистого листа в другом роду. Зачем цепляться за то, что уже погибло?

Оля замерла. Она посмотрела на него прямо, и в этом взгляде было что‑то от их деда — та же гранитная непоколебимость.

— Ты не погиб, — просто ответила она.

Эти слова ударили Ивана под дых сильнее, чем когти Абоминации. Рой мыслей в голове мгновенно утих, оставив звенящую пустоту. Он вдруг понял, что всё это время она жила ради него одного. Она носила шрам и работала на износ, чтобы ему было куда вернуться. Чтобы «дом» не стал просто географической точкой на карте.

Оля подошла ближе. В её глазах не было ни тени осуждения. Она положила свою загрубевшую ладонь на его плечо.

— Мы не погибли, Ваня. Пока мы помним — нет.

Иван медленно вытащил меч из ножен. Металл жалобно звякнул. Он положил оружие на грубые доски стола — истерзанный клинок с единственным сияющим блоком памяти и глубокими зазубринами, оставленными когтями нежити на станции «Мир». Иногда ему казалось, что всё это было лишь затянувшимся кошмаром, бредом в лазарете, но сталь не лгала. Зазубрины были настоящими.

— Неужели это всё стоило того?.. — Иван осторожно, словно боясь сломать, коснулся ладонью изуродованной щеки сестры. — Знаешь, Оля… Самое важное — это то, что здесь. — Он прижал руку к своей груди. — Ты, дед, отец и мать. Всё остальное — просто железо.

— Ты изменился, — прошептала Оля.

И только сейчас Иван увидел, как по её лицу, прямо через бледный шрам‑пиявку, покатилась первая слеза.

Два дня промелькнули, как короткая вспышка магния. В Рутении не было никого почётнее дружинника, поэтому Олю отпустили с завода без вопросов — её брат вернулся с «эхом» в клинке.

За эти сорок восемь часов Иван узнал горькую правду о жизни сестры. Сначала она пыталась работать в поле, но Подгорное встретило её змеиным шипением. Подруги детства переходили на другую сторону дороги, соседи затихали, когда она проходила мимо, а сплетни облепляли её, как жирная чернозёмная грязь. Проклятие Антона легло на её плечи невидимым клеймом.

Зато завод в Надгорном стал для неё убежищем. Там, среди грохота прессов и жара плавильных печей, работали те, кто всё понимал без слов. Бывшие дружинники, потерявшие в боях руки, ноги или свет в глазах, не судили девушку за грехи брата. Для этих искалеченных воинов Оля была сестрой солдата. Они сурово хлопали её по плечу и хрипло повторяли:

— Ничего, дочка. Иван всё исправит. Кровь смоет позор.

Перед отъездом Иван пришёл на кладбище.

Он долго стоял у могил. Воздух здесь был неподвижным и колючим от мороза. Плиты пращуров, веками копивших славу и «эхо», теперь казались ему просто холодным камнем. После встречи с Герольдом и той первобытной мощью, которую он пропустил через свой пустой клинок на станции, Иван знал правду: сила не в золотых блоках. Сила — в том, что ты готов защищать до последнего вздоха.

Он коснулся эфеса. Теперь он был перекроен иначе. Внутри него горел огонь, который не нуждался в одобрении предков. Но, глядя на шрам сестры и её мозолистые руки, он понял: для этого мира блоки значат всё. Без них она — изгой, а он — подозрительный выскочка.

— Я верну имя, — негромко пообещал он тишине. — Слышите? Я верну его.

Он посмотрел на холмик деда, который не вынес позора.

— Не ради блоков и не ради призраков прошлого. А для неё. Чтобы она могла ходить с поднятой головой.

Иван принял решение. Он будет играть в их игру. Он соберёт этот проклятый клинок по кусочкам, блок за блоком, станет идеальным дружинником, героем из плакатов — если это станет щитом для Оли. Он наденет эту маску и заставит Рутению признать свой род, даже если внутри него навсегда поселилась холодная пустота «человека без эха».

Когда за Иваном приехал грузовик, Оля стояла у борта, кутаясь в поношенный платок. Её лицо с бледным шрамом‑пиявкой казалось совсем белым в утреннем тумане.

— Ты это… не пропадай. Пиши, — голос её дрогнул, но она быстро справилась с собой. — За меня не бойся. Есть у меня тут друг… несмотря на всё это… он присмотрит.

Иван кивнул, запрыгивая в кузов. Мотор взревел, окутывая дорогу сизым дымом. Грузовик тронулся, и фигурка сестры начала быстро уменьшаться, пока не превратилась в маленькую точку на фоне бесконечной равнины, где Подгорное сливалось с Надгорным.

Часть 4. Десятка

Полгода пролетели в монотонном ритме конвойной службы. За это время Иван не встретил ни одной знакомой физиономии из «Серых Волков». Казалось, ту ночь на станции «Мир» аккуратно вырезали из реальности, а их группу распылили по разным секторам Рутении, чтобы они никогда не смогли сойтись в одной точке.

Иван теперь числился в охранном корпусе конвоев, курсирующих между Осколами — Старым и Новым. Космос перестал быть для него израненным зверем, бьющимся в предсмертных конвульсиях Шепота. Бездна больше не пыталась поглотить его, чтобы облегчить свою агонию. Теперь это был просто маршрут — холодный, пустой, прошитый знакомыми аномалиями, на которые он научился смотреть с профессиональным безразличием.

Новый Оскол встретил его безжалостным оскалом вечного льда. Это был мир‑шахта, мир‑завод, где четыре миллиарда душ копошились в колоссальных подземных ярусах. Гигантские выработки тянулись сквозь кору планеты, словно вены чудовища, качая ресурсы для нужд Царицы. Воздух здесь всегда пах озоном, пылью и старой смазкой, а небо над поверхностью было лишь вечной белой пеленой.

Каждый раз, когда сапоги Ивана стучали по металлической решётке очередного нижнего яруса, он вспоминал Тихого и Весёлого. Они родились здесь, среди этого неумолимого гула машин и вечных сумерек. Теперь Иван понимал, почему они были такими: один — молчаливый и неподвижный, как сама коренная порода, другой — суровый, словно вытесанный из самого твёрдого камня этого мира. Эта планета ковала людей жёстко, не оставляя места для лишнего.

Иван отчаянно скучал по Десятке. Скучал по тяжёлому, как свинец, взгляду Деда, по той единственной призрачной улыбке и колючей шутке, которой одарила его Марина. Скучал даже по мрачному, давящему присутствию Артёма. Новая группа конвойных была надёжной, профессиональной, но в них не было того «эха» общей тайны, которое намертво связало выживших на Вратах Ратаны.

Они были солдатами, а «Серые Волки» были свидетелями конца света. И эта разница жгла Ивана сильнее, чем ледяной ветер Оскола.

К концу шестого месяца службы, вернувшись в свою каюту после изнурительной смены, Иван обнаружил под подушкой конверт. Грубая бумага, отсутствие марок и знакомый, размашистый почерк заставили его сердце пропустить удар. Писал Дед.

Строчки ложились на бумагу тяжело, словно удары молота. Дед сообщал новости, которые казались вестями из другой жизни.

Добрыня — он добровольно напросился на Дальние Рубежи, в те сектора, где жизнь дружинника измеряется секундами. Там он уже успел получить звание десятника, словно специально выискивая самые безнадёжные схватки.

Клин же пошёл другим путём. Вернувшись в Хмурое, он подал прошение в Совет Старейшин на основание побочной ветви рода. Теперь он осел в Новоархангельске, получил свой родовой клинок и, по слухам, ждал первенца.

Тихий теперь муштровал новобранцев в лагере «Чистых Клинков», а Гром с Брехнёй несли службу на крейсере связи. Белка ушла «в тень», выполняя одиночные заказы штаба. Сам Дед прочно засел в штабе сотни, превратившись в бумажного тигра, который, впрочем, всё ещё умел выпускать когти.

Но последние строки письма заставили Ивана похолодеть:

«Тобой заинтересовались в Комитете. Это не тот интерес, который заканчивается наградой или крепким сном. За тобой смотрят, Иван. Каждое твоё слово, каждый контакт в порту — всё ложится в папку. „Серые Волки“ скоро соберут снова. Не потому, что мы нужны Царице, а потому, что им проще держать нас в одном мешке. Будь начеку».

Иван сжёг письмо в утилизаторе, глядя, как серый пепел исчезает в недрах корабля. Тревога поселилась внутри него, липкая и холодная, как иней Нового Оскола.

Предчувствие Деда не обмануло. Не прошло и недели, как пришёл официальный приказ. Ивана отзывали из конвойной группы и прикомандировывали к особому подразделению. «Серые Волки» возвращались в строй.

Часть 5. Воссоединение

Иван волновался так же сильно, как семь месяцев назад, когда впервые переступил порог казармы «Серых Волков». Тогда он был «человеком без эха», пустым местом. Теперь он стоял у дверей барака, зная, что за его спиной — тень существа, способного распороть реальность Старого Оскола и погрузить её в Навь. Он выжил там, где ломались сотни, но сейчас его сердце билось рвано, будто неисправный генератор Боевого крейсера, и он ничего не мог с этим поделать.

Когда дверь скрипнула, разговоры стихли. Десятка обернулась.

Тихий сидел в углу — всё тот же безразличный, пугающе собранный взгляд, направленный в никуда и видящий всё. Брехня расплылся в улыбке и замахал рукой, а здоровяк Гром поприветствовал Ивана коротким, веским кивком.

Артём (Клин) поднялся навстречу и первым протянул руку. Его ладонь была твёрдой, а на поясе теперь висел восстановленный родовой клинок — символ новой жизни.

— Давно не виделись. Как оно?

— Да так… — коротко ответил Иван, чувствуя, как комок в горле мешает говорить.

Вечер прошёл в разговорах, которые казались попыткой заглушить тревогу. Владимир Громов, оправдывая своё имя, громогласно хохотал над байками Брехни. Артём негромко рассказывал о переезде в Новоархангельск, о хлопотах с домом и о том, как странно и страшно ждать первенца, когда мир вокруг трещит по швам.

Но в этой идиллии зияли пустоты. Добрыня вёл свою личную войну на Дальних Рубежах, выжигая из себя остатки последней просьбы Весёлого — ту страшную ношу, которую нельзя было просто забыть. Марина (Белка) всё так же скользила невидимой тенью по одиночным заданиям штаба, недосягаемая даже для своих.

А самое главное — не было Деда.

— Его отстранили десять дней назад, — негромко сказал Тихий, прервав общий смех. — Временно.

Ярослав Тихомиров, как всегда, был короток и точен. Его слова прозвучали, словно точка в расстрельном списке. В казарме вдруг стало холодно — будто сквозняк пробрался сквозь стены. Брехня поспешил разрядить атмосферу: он неловко пошутил про астероиды и старый крейсер. Бородатый анекдот, давно ставший классикой у адмиралов флота Царицы, повисел в воздухе, не вызвав смеха. Громов изобразил подобие улыбки. Артём, словно задумавшись, положил правую руку на грудь, а левой коснулся подбородка — эта поза вошла в привычку за последние месяцы. И только Тихий хранил молчание — такое тяжёлое, что звенело на ушах.

Иван вспомнил письмо: «Им проще держать нас в одном мешке». Деда убрали с доски первым, чтобы он не смог помешать тому, что Комитет приготовил для остальных.

Сам же Глеб (Дед) в это время сидел в четырёх стенах своей квартиры и медленно переваривал происходящее. Старые связи донесли: его отстранение никак не связано со станцией «Мир». Комитету до него просто не было дела — и это пугало больше всего. Его не считали угрозой, его просто вывели из игры, как мешающую фигуру. Он сидел, гадал и мерил комнату шагами. Это безделье, эта тишина в эфире казались Глебу испытанием куда более тяжким, чем любой марш‑бросок в его возрасте.

То, что злило больше всего, — это то, что невидимый враг взялся за его семью. Старшего сына, который был офицером на флоте, командировали обычным дружинником на Северный сектор Дальних Рубежей — в те системы, которые раньше соединяли Рутению и осколки Империи Полярис. Второго сына, работавшего аналитиком в главном штабе, также отправили дружинником — в Южный сектор Дальних Рубежей. Здесь Дружина стояла на страже маршрутов с Корпоративным сектором и единственным безопасным путём доставки ионита.

Дед злился — медленно, тяжело, как медведь, которого начали тыкать палкой сквозь берлогу. Он успокаивал себя тем, что пока дочерей и жену не тронули, но тревога не утихала — она ворочалась внутри, набирая вес, словно зверь, расправляющий плечи после спячки.

Попытки унять её разбивались о монолит системы — холодный, бездушный, но уже не такой незыблемый, как раньше. Обычно, когда система решала вырвать род из Рутении, она объявляла об этом громко, с помпой — как охотник, трубящий в рог перед загоном. Но сейчас… Сейчас кто‑то действовал исподтишка, и это раздражало ещё сильнее.

Глеб глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди зарождается глухой рык. Он пока сдерживал его — рано. Но охота уже началась. Только не та, что задумали они. А его.

Часть 6. Брат.

Утром Анисия встала и начала свой ежедневный обряд — тот самый, что повторяла каждое утро на протяжении пяти десятилетий. Ровно столько, сколько она была женой Глеба Волкова.

Привычные движения успокаивали: сначала почистить зубы, затем открыть шторы, поставить чайник. И — неизменный пункт распорядка — просмотреть военные сводки.

Она уже более десяти раз «хоронила» Глеба в мыслях и давно перестала специально искать новости о нём. В последние годы просматривала сводки скорее по инерции, как часть утреннего ритуала. Но сегодня всё было иначе: Анисия вчитывалась в списки с явной целью, выискивая знакомые фамилии, всматриваясь в детали.

Вдруг из кабинета вышел Глеб.

— Ну ты даёшь, окаянный! Всю ночь туда‑сюда, туда‑сюда… Я глаз не сомкнула, а теперь ещё и пугаешь? Так и до инфаркта недалеко! — вздрогнула Анисия, невольно отпрянув. Она так привыкла к одиночеству за последние двадцать лет, что чужой голос в доме заставил сердце сжаться.

Дети давно ушли из отчего дома, а Глеб… Глеб ушёл сорок лет назад — не в буквальном смысле, конечно. Они не разводились: в Рутении такой практики попросту не существовало. Но он словно покинул семью гораздо раньше: когда другие десятники после смены возвращались к семьям, Дед оставался в казармах — работал, решал вопросы, жил там. Дом для него давно стал лишь местом, куда можно зайти ненадолго. Он пропустил все, первые шаги младшей дочери, ее первые слова и детство с взрослением. Хоть сыновья все понимали и поддерживали мать.

Глеб лишь бросил через плечо, не глядя на жену:

— Я пошёл.

И вышел, оставив после себя лишь лёгкий сквозняк и ощущение внезапной пустоты.

Вопросы возникли последние две недели — короткие, колючие, будто заноза под ногтем. Он с братом конфликт исчерпал сорок лет назад: та драка, тот крик, та обида — всё осталось в прошлом. Но теперь ему нужны ответы. И единственный, кто может их дать, — старший брат.

Эта мысль царапала изнутри. Глеб привык решать всё сам, полагаться только на себя. Десятилетиями он отвергал любую поддержку, считая её проявлением слабости. «Только не от вас!» — этот принцип врос в него, как корни старого дуба. Но сейчас ситуация вышла за пределы его возможностей. И потому он шёл не выяснять отношения — требовать ответы. Требовать, чтобы не признать собственную уязвимость. Чтобы не сказать прямо: «Мне нужна твоя помощь».

Он шёл по улице, наполненной весенней капелью, которая за ночь превратилась в коварный каток. Лёд хрустел под сапогами — резкий, сухой звук, будто кто‑то ломал кости. Глеб не обращал внимания на скользкую поверхность: его поступь, привыкшая ходить по кровавым лужам, не умела падать. Он шагал, не сбавляя темпа, в главное здание штаба оборонительных сил Рутении — туда, куда в последний раз сам заходил лишь сорок лет назад.

Тогда он устроил драку, и противником был его старший брат. Воспоминания царапали изнутри: станция «Мир», предательский приказ и смерть — слишком много смертей. Тени прошлого мелькали перед глазами, но Глеб отмахнулся от них. Но теперь всё иначе. Теперь он пришёл не судить и не спорить. Он пришёл за информацией, за знанием, за тем, что может всё прояснить. За тем, что поможет защитить тех, кого он любит.

Глеб сжал челюсти так, что заныли скулы. В висках пульсировала боль, а в груди клокотала накипевшая злость — не на брата, а на обстоятельства, вынудившие его переступить через гордость. Он провёл рукой по лицу — пальцы дрожали. Слишком много странного. Слишком много непонятного. Каждый новый факт только запутывал картину, словно кто‑то намеренно рвал карту на куски.

Сейчас он шёл туда за ответами. Не за теми, что откладывал десятилетиями. За теми, что возникли внезапно, как удар в спину, две недели назад. И за теми, что мог дать только брат — человек, который знал систему изнутри, видел её механизмы, понимал, где искать трещины в броне Комитета.

Зайдя в приёмную, Глеб сел в крайний угол — по старой привычке, чтобы видеть всё, но оставаться незамеченным. Взгляд метнулся к двум дверям, затем — к окну. Он машинально оценил пути отхода: подоконник высокий, рама старая, но выдержит. Пальцы непроизвольно постукивали по колену, отсчитывая какой‑то нервный ритм. Ладони слегка вспотели, несмотря на прохладу в помещении. Он вытер их о брюки, стараясь унять дрожь и подавить глухое раздражение: он здесь не для того, чтобы умолять. Он здесь, чтобы получить то, что ему положено.

Каждый звук отдавался в голове гулом: скрип стула, шёпот за спиной, шарканье подошв по полу. Время тянулось, как резина. Глеб поймал себя на том, что задерживает дыхание, прислушиваясь к каждому шороху из кабинета воеводы. В груди всё ещё клокотала злость — не на окружающих, а на себя, за то, что вынужден переступить через собственную гордость ради тех, кого ценит.

— Волков Глеб, вас ожидают, — озвучил молодой офицер, выходя из кабинета.

Его голос прозвучал слишком громко, будто удар хлыста. Глеб резко поднял голову, мышцы напряглись, готовые к действию. Он медленно выдохнул, усилием воли заставляя себя встать спокойно, без рывка. Пальцы на мгновение сжались в кулаки — не от страха, а от упрямой решимости. Он распрямил спину и шагнул вперёд. Не проситель. Не просящий. Тот, кто имеет право требовать. И кто, возможно, впервые за долгие годы готов принять помощь — не как слабость, а как необходимость.

Владимир Волков стоял в центре комнаты. Стальное лицо, испещрённое морщинами и боевыми шрамами, казалось высеченным из камня. Один из шрамов — тонкий белёсый рубец, пересекавший левую густую бровь, — оставил когда‑то Глеб.

На плечах Владимира лежало тяжёлое пальто с воротом из меха саблеволка — одного из самых опасных хищников Старого Оскола. Эти звери, ростом с человека и силой втрое превосходящие его, славились острыми, как сабли, клыками и стайным инстинктом, сродни тому, что объединял дружинников в бою. Мех отливал тёмно‑серым в свете ламп, ловя блики и отбрасывая тени на суровое лицо хозяина.

Но самое величественное в образе старшего брата был его Клятвенный Клинок — стволовой клинок рода Волковых, стоящий на страже всей системы Рутении. Более восьмидесяти блоков, искусно соединённых, образовывали длинный шест, увенчанный широким лезвием. Оно мерцало холодным голубоватым светом, словно впитывая энергию самого воздуха. От клинка исходила ощутимая волна силы — древний, родовой напор, вековая мощь Волковых. Глеб невольно напрягся, и едва заметный импульс почти заставил его склонить голову в почтительном поклоне, прежде чем он усилием воли подавил это движение.

— Я знаю, зачем ты здесь, брат, — произнёс Владимир, широким жестом приглашая сесть. Его голос звучал ровно, но в нём угадывалась тяжесть прожитых лет и груз ответственности.

Глеб остался стоять. Он скрестил руки на груди, расправил плечи и посмотрел прямо в глаза брату. В его позе читалась неприкрытая решимость — ни намёка на готовность к долгим прелюдиям.

— Тогда не тяни время и говори, брат, — ответил Глеб, чеканя каждое слово. — Я пришёл не чаи распивать.

— Хорошо, — выдохнул Владимир и вплотную подошёл к Глебу. Воевода слегка наклонился к уху десятника и тихо начал:

— Вопрос не о крови, будь она родная или нет. Вопрос о выживании самой Рутении. Есть силы, которым ты наступил на пятки. И это не Комитет, Глеб. Соколовы тут ни при чём. Но они тоже вовлечены. — Владимир положил правую ладонь на плечо Глеба, сжал чуть сильнее, будто хотел передать часть своей тяжести. — Пойми, мы почти потеряли северный сектор Дальних Рубежей. Не только Плоть, но и осколки Империи Полярис грызут наши владения. Грозовые Ворота сейчас уничтожают пятый Чёрный Шпиль за последний год. Южный сектор также постоянно под напором Плоти. Если мы его потеряем, сам знаешь: единственный безопасный маршрут между Корпоратами и нами исчезнет. И это единственный безопасный маршрут для завоза Ионита.

Глеб почувствовал, как внутри всё стягивается в тугой узел. Он резко высвободил плечо из‑под руки брата, отступил на шаг, чтобы видеть его лицо целиком.

— Ты мне лекции решил прочитать? Мне нужны ответы: кто? Почему? — голос Глеба звучал жёстко, почти хрипло. — Не прячь правду за общими словами.

Владимир выдержал его взгляд. В глазах старшего брата мелькнуло что‑то, похожее на сожаление, но он тут же спрятал это за стальной маской воеводы.

— У меня ответов нет, — медленно произнёс он. — Просто кому‑то ты очень не нравишься. И, скорее всего, «Серые Волки»… — При этих словах горло у него будто пересохло, и он не смог закончить фразу. Было видно: он зол — очень зол и на Глеба, и на себя. Ведь вся сотня Волков не просто находилась под его началом — они были членами их стаи, частью одного из великих родов Рутении. И, похоже, даже воевода оказался не в силах что‑либо предпринять. — И твоя дочь… Прости, твоя подчинённая Белка уже пала.

Глеб застыл. Кровь отхлынула от лица, дыхание перехватило. В груди что‑то треснуло, будто лопнула старая струна. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь удержать себя на ногах. Мир на мгновение потерял чёткость — стены, клинок, лицо брата — всё поплыло перед глазами.

Но лишь на миг.

Он резко вдохнул, словно вынырнул из ледяной воды. В глазах вспыхнул холодный огонь — не отчаяние, а чистая, беспощадная ярость.

— Кто? — выдохнул Глеб, и это короткое слово прозвучало как удар клинка. — Кто это сделал?

Часть 7. Белка

Глеб шёл по улице. Слова — «Неизвестно», «Южный сектор», «Специальное задание» — били, как язык колокола по черепной коробке, отдаваясь тупой болью в висках. Он не помнил, как выходил из штаба, как миновал посты, как оказался на этой улице с обледенелыми булыжниками и дымящимися трубами домов. Костяшки на правой руке покраснели и опухли — он только сейчас заметил. Боль в челюсти пульсировала в такт сердцебиению, ясно давая понять: пора брать всё в свои руки.

Каждый удар языка колокола вспыхивал воспоминанием — ярким, резким, будто вспышка сигнальной ракеты в ночи.

Вот она — слабая, истощённая в его руках. Тянется к той, что лежит на земле, к своей зеркальной копии. Девушка в пыли неподвижна, а та, что ещё дышит, из последних сил тянется к остывшему телу.

— Марина… — хрипит она.

С этого вдоха она — Марина.

Вот Марина — чумазая, в ссадинах и синяках — упорно выполняет норматив дружинника. Ей всего одиннадцать, но она уже ставит рекорды. Пот катится по лицу, волосы прилипли ко лбу и покрылись узором инея, а глаза горят упрямым огнём. Глеб стоит рядом, скрестив руки, и старается не выдать гордости.

Вот она делает первые выстрелы. Глеб стоит за спиной и даёт короткие, чёткие советы. Двенадцатилетняя Марина всё схватывает на лету: стойка, прицел, дыхание. Щёлк — выстрел. Ещё один. Снова рекорд.

Вот Марина сидит у себя в комнате и читает учебники по тактике, устройству оружия и героические романы. Она постоянно ходит в библиотеку и берёт книги за книгой — стопка на подоконнике растёт день ото дня. В глазах — жадность к знаниям, в движениях — сосредоточенность взрослого бойца.

Пятнадцать лет. Уже Белка и первый блок. Вот она чистит свой монструозный инструмент войны — крупнокалиберный импульсный карабин — с такой заботой, будто это живое существо. Проводит пальцем по стволу, протирает контакты, шепчет что‑то почти нежно. «Сестрёнка», — называет она его. Думает, никто об этом не знает. А Глеб знает. И хранит эту тайну, как драгоценность.

Десятый блок. Марина уже сильная и самостоятельная. Движения отточены, взгляд холоден, решения быстры. Она — боец, которого уважают. Но не дочь. А ведь Глеб так хотел бы этого. Хотел называть её дочерью, обнять по‑отцовски, сказать вслух то, что забыл сказать родной дочери… Но правила, служба, долг — всё это стояло между ними.

Вдруг Глеб поскользнулся на обледенелом булыжнике и чуть не упал. Инстинктивно выставил руку, удержался. Холод льда пробрался сквозь кожу, отрезвляя.

— Пора что‑то делать, — произнёс он командным голосом, обращаясь в пустоту. Слова прозвучали твёрдо, как приказ самому себе.

Он распрямил плечи, сжал кулаки — и его силуэт, чёткий на фоне угасающего дня, исчез в тёмном проулке. Впереди — Южный сектор. Впереди — ответы. Впереди — Белка.

Иван замер.

Новость о гибели Белки прошлась по ушам, как разрыв нейтронной бомбы, сжатый до размера атома. В груди сердце будто исчезло из бытия, воздух застрял в горле, а мир на мгновение потерял чёткость — словно кто‑то резко выкрутил резкость на старом экране. Он не мог поверить. Он не верил.

— Как? — голос Ивана звучал странно, будто тающая снежинка на ладонях: хрупкий, дрожащий, почти неслышный. Он посмотрел на Брехню, который сообщил эту новость всего минуту назад — сначала им, а до этого, видимо, узнал сам.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Никто не понимал, что происходит. Все знали: даже если всем десятком Волков — точнее, тем, что от них осталось, — начнут охоту на Белку, их ждёт одно: смерть. Она была не просто сильной. Она была другой: быстрой, хитрой, неуловимой. Кто мог её победить?

— Может, она попала в эпицентр взрыва бомбы «КР‑500»? — вслух подумал Брехня. Буквы «К» и «Р» означали «Континентальный Разрушитель» — единственное, что могло объяснить такую новость. Только мощнейший взрыв мог стереть с лица земли кого‑то вроде Белки.

— Да что ты брешешь, Брехня? — пытаясь выдавить улыбку, спросил Артём. — Как дочь Мары и Чёр… — Он не договорил, увидев лицо Тихого.

Тихий стоял у окна, сжимая кулаки. Его обычно бесстрастное лицо исказилось — не страхом, а чем‑то более глубоким: осознанием, пониманием неизбежного.

— Значит, вот оно как, — прозвучал его тихий голос, от которого у всех по спине пробежал холодок. — Дед… Марина… Дальше — мы.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Каждый понял, что это не шутка. Не ошибка. Не чья‑то глупая выдумка.

Владимир дышал, будто в его легких, где то там зарождается настоящий гром. Его рот был сомкнут так сильно что губы побелели.

— Тихий, не шути, — с надеждой в голосе начал Брехня, но его голос дрогнул. Он сам уже не верил в собственные слова.

И тут распахнулась дверь.

В казарму зашёл человек. Его шаг был чётким, почти механическим — будто не живой человек шёл, а заводной механизм, запрограммированный на движение. Задним каблуком сапога он так сильно бил по полу, что звук шагов был похож на отсчёт секунд до взрыва: «бам… бам… бам…» — ровный, неумолимый, от которого по спине пробегал холодок.

На поясе висел начищенный до блеска Клятвенный Клинок с шестнадцатью блоками. Клинок был словно музейный экспонат — ни одного скола, ни одной царапины, будто его только что изготовили в мастерских Старого Оскола. Блоки тихо сияли золотом, излучая слабое пульсирующее свечение, будто внутри них билось собственное сердце.

Ростом он был с Ивана, но по телосложению схож с Брехней — такой же тощий, но жилистый, с сухими мышцами, перекатывающимися под чёрной униформой. Плечи чуть сутулые, голова слегка наклонена вперёд — поза хищника, готового к броску. Руки расслаблены вдоль тела, но пальцы чуть подрагивают, словно настраиваются на схватку.

Глаза… Глаза сверлили всё пространство одновременно — холодные, стальные, лишённые всякого выражения. Казалось, они видят не просто комнату и людей в ней, а насквозь пронизывают их мысли, страхи, слабости. Взгляд скользил по лицам, задерживаясь на каждом ровно на секунду — достаточно, чтобы оценить, запомнить, классифицировать.

Анатолий Рогов — десятник, которого за глаза называли «Гроб». Ибо любой десяток, к которому командировали этого фанатика, считай, уже лежал в гробу. Он не знал поражений — только выполнение задачи любой ценой. Его тактика была проста: идти до конца. Его принцип — либо победа, либо смерть. И чаще всего это означало смерть для тех, кто шёл с ним в одном строю.

Он остановился в центре комнаты, окинул собравшихся последним, пронизывающим взглядом и произнёс голосом, сухим и жёстким, как треск ломающихся костей:

— У нас пополнение, — продолжил он, разворачиваясь и глядя в дверь казармы, будто приглашая зайти тех, кто стоял там. — Дружинники Иван Петров и Ким Вульчин.

В казарму зашли два крепких дружинника.

Первый — белокурый молодой человек с глазами, вобравшими синеву всех океанов. В их глубине всё же таился страх новичка — едва заметный, но уловимый: взгляд то и дело скользил по стенам, задерживался на оружии, на лицах старших бойцов. Он старался держаться прямо, расправить плечи, но пальцы непроизвольно сжимались и разжимались у бедра.

Второй — раскосый черноволосый парнишка невысокого роста. Он стоял достаточно гордо, чтобы походить на опытного бойца: спина прямая, подбородок приподнят, взгляд твёрдый. В движениях читалась выучка — никакой суетливости, только чёткость и уверенность. Ким окинул комнату быстрым, цепким взглядом, будто отмечал все выходы и укрытия.

— И снайпер Наташа Терешкина, — произнёс Рогов.

Вошла молоденькая девушка с лицом фарфоровой куклы — таким, какое так любили маленькие девочки Старого Оскола. Маленькие пухлые губы и носик, словно высеченный из самого дорогого камня, действительно меркли перед её глазами. В них будто отражалась вечность: спокойная, глубокая, с неуловимым блеском неуверенности, что созвездиями на долю секунды вспыхивали и тонули в омуте зелёных зрачков.

Волосы были убраны в тугую косу, спускавшуюся почти до пола — по длине они были с рост Кима Вульчина, хоть он и был одного с Наташей роста. На поясе висел клинок с одним блоком, а за спиной — свёрнутый чехол для винтовки.

Движения девушки были плавными, почти бесшумными — как у лесной лани, вышедшей к пруду. Она ступала так осторожно, будто боялась нарушить тишину, и на мгновение замерла в дверях, опустив взгляд. Хрупкая, почти невесомая фигура в простой полевой форме казалась неуместной среди суровых лиц дружинников. Кто‑то из ветеранов невольно хмыкнул, но тут же умолк.

Наташа подняла голову. И в тот же миг что‑то изменилось. Взгляд стал другим — цепким, собранным, будто она переключила внутренний прицел. Плечи расправились, спина выпрямилась, а пальцы, до этого чуть подрагивавшие, уверенно легли на чехол винтовки.

Она встала рядом с новичками, окинула взглядом собравшихся — не робко, а оценивающе, словно прикидывала дистанцию до каждого, высчитывала углы обстрела, отмечала слабые места в стойке. В этом взгляде больше не было растерянности — только холодная, отточенная сосредоточенность снайпера.

— Терешкина, — произнесла она тихо, но так, чтобы услышали все. Голос звучал ровно, без дрожи. — Снайпер. Готова к выполнению задания.

В комнате повисла короткая пауза. Кто‑то кашлянул, кто‑то переступил с ноги на ногу. Но теперь все видели: за хрупкой внешностью и фарфоровой красотой скрывалась железная воля. Она была красива — но не нарядом или позой, а той самой простотой, что рождается из верности долгу. И в её решимости служить своей стране не было ни капли показухи — только твёрдое, спокойное знание: она сделает всё, что нужно.

Рогов облизал верхнюю губу и прошёл перед десяткой, чеканя шаг — каждый удар каблука эхом отдавался в тишине казармы.

— Наша задача! Отыскать и вернуть «Стрибог» дружинника Белки, — произнёс он, остановившись и обведя взглядом собравшихся. Взгляд его задержался на ветеранах — те хмуро кивнули, признавая серьёзность миссии. — Знаю, вы уже знаете, что четыре дня назад она пала смертью храбрых. По мне, она была лучше и эффективнее всей вашей шайки, — голос Рогова зазвучал жёстче. — Тем не менее она не просто пала: при ней был «Стрибог» с десятью блоками. А вы знаете, что Блоки Памяти — это святое, — почти прорычал он, повысив голос до крика. — Наша задача — вылететь к южным рубежам, найти «Стрибог» и вернуться домой! Есть вопросы?!

— Товарищ десятник, а разве возврат клинков — не дело Сынов Царицы? — неуверенно спросил Петров. С каждой произнесённой буквой звук его голоса будто всё глубже погружался в болото, теряя силу и уверенность. Он невольно сглотнул, встретив взгляд Рогова.

Волки ничего не спрашивали. Они и без приказа были готовы сорваться на поиски Белки. В глазах каждого читалась смесь скорби и решимости: Белка была своей, одной из них.

Рогов резко развернулся к Петрову. Его лицо исказилось, словно он действительно держал в руках что‑то гнилое и мерзкое.

— Белка — это особый случай, — отрезал он. — Вот ты сколько блоков набрал, кроме тех пяти, что у тебя есть? — Рогов будто тыкал палкой гнилую тушку хорька, пролежавшего на дороге неделю. Губы его кривились в презрительной гримасе, пока он сверлил взглядом молодого дружинника.

Не дожидаясь ответа, десятник продолжил — тоном, не терпящим возражений:

— Марина Зайцева, известная как Белка, — уникальный случай во всей Рутении. За десять лет она смогла набрать десять блоков. А мы знаем, что никому и близко не удавалось набрать столько за столь короткий срок. Некоторым и за всю жизнь не удавалось собрать и половины. Её клинок — не просто оружие. Это символ. И мы не можем позволить, чтобы его поглотила Плоть.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании каждого.

— «Стрибог» должен вернуться домой. Как и память о Белке. Вылет через семь минут. Проверка снаряжения — сейчас. Вопросы?

Тишина была ему ответом. Даже Петров больше не решался возражать. Все понимали: это не просто миссия по возврату клинка. Это долг перед павшей сестрой по оружию.

Часть 8. Полёт

Полёт должен был продлиться одиннадцать дней. За это время Тихий организовал тренировки — не для отточки навыков, а для согласованности стаи.

Новобранцы оказались отлично подготовленными бойцами.

Иван, которого Брехня обозвал «младший», в итоге получил позывной «Малой». Сам Иван подметил, что Малой либо пытается всем угодить, либо он по натуре простой и добрый малый. Шепот же шептал: «Это всё игра…»

Ким, которого так и нарекли — Ким, оказался настоящим мастером ближнего боя и перемещения в пространстве. Казалось, что перед ним не поле боя среди развалин и разрушений, а ровная беговая дорожка. Он двигался с такой скоростью и уверенностью, что смог бы дать фору Раптору Протектората. Шепот вторил: «Слишком сильный, слишком быстрый для новобранца…»

Наташа, у которой уже был позывной «Снежка», готовилась отдельно. Сразу стало понятно, что она испытывает определённый дискомфорт в присутствии большого количества людей. Она — снайпер, и кто‑то мог бы сказать: «Это нормально», — но не Иван. Шепот поддерживал: «Она странная…»

Иван соглашался: порой Снежка напоминала ему Белку. Но сходство было обманчивым, стоило лишь присмотреться. Снежка походила на гибкую серебристую соболь, в то время как Белка всегда оставалась вожаком стаи саблеволков — тех самых исполинов Старого Оскола, что веками были кошмаром для первых поселенцев.

На четвертый день полета он это услышал.

— Они агенты Комитета… — слова прозвучали пугающе четко.

Иван сидел на трапе, пытаясь дописать письмо сестре. Вокруг — ни души. Он нашел этот уголок одиночества два дня назад и теперь скрывался здесь в каждую свободную минуту, просто чтобы остаться наедине со своими мыслями. В последнее время они все чаще возвращались к прощальному письму Деда и странному исчезновению Марины. Иван запретил себе считать её павшей.

Он не обратил бы внимания на шум — он давно привык слышать Шепот, но не слушать его. Но в этот раз игнорировать Навь не получилось. Потому что это был голос Марины Зайцевой.

Эти слова прошли через барабанныую перепонку, через мозг по спинному хребету до кончиков пальцев ног и обратно, пока не засела в душе Ивана. Он понял, что всегда чувствовал, знал это. С самой первой секунды когда дверь в казарму Волков открылась и десятник сделал первый шаг. Он знал, что письмо Деда… Нет он понял…

- Спаси меня… - голос Марины был слабым, догорающей бумагой на ветру.

Руку Ивана обожгло болью. Он убрал руку. Перед ним лежало догорающее письмо, что он писал сестре.

Иван вскочил и начал тушить то что осталось, но письма не было. Он держал смятую бумагу в кулаке.

- Навь? – спросил Иван не понимая что происходит. Он понимал, он просто расслабился и дал Шепоту схватить его врасплох. – Нет, я не дам себя обмануть… не сейчас.

Но семя было посажено.

Весь вечер Иван, сам того не осознавая, вел слежку. Он подмечал каждое микродвижение новичков, ловил каждое слово и вздох, впитывал даже запахи «агентов».

Проворочавшись всю ночь, наутро Иван решил довериться Брехне. К Тихому подходить побоялся — ветеран наверняка отбрил бы: «Ты и сам среди "Волков" без году неделя», и был бы прав. С момента зачисления Ивана в отряд не прошло и месяца, а остальное время их стая фактически пребывала в небытии: официального приказа не было, но бойцов раскидали по разным уголкам Рутении.

Гром был занят отточкой чистки оружия. Он заставлял новичков вновь и вновь разбирать, чистить и потом собирать ЭППШ-Г. Рядом с ним постоянно был кто-то из новичков, Иван решил не вызывать подозрений.

Артема он беспокоить не хотел — тот и сам выглядел встревоженным. Иван часто видел его застывшим: левая рука на подбородок, лицо каменеет, а взгляд устремлен сквозь переборки крейсера, через всю систему — туда, где жена ждала наследника новой ветви их рода.

— У меня странная просьба. Поможешь? — дождавшись удивленного согласия в глазах Брехни, Иван продолжил: — Сможешь накопать информацию о новичках?

К вечеру Брехня нашел Ивана. Его лицо красноречивее тысячи слов говорило: «У нас проблемы». Он молча протянул то, что удалось раздобыть.

Иван снова устроился на своем «трапе одиночества». Планшет в руках казался тяжелым, словно был отлит из свинца. Он вчитывался в строки, пытаясь найти хоть одну зацепку, хоть одну тень лжи.

Иван Петров (Малой). Третий сын из шести в сильной ветви доблестных Петровых. Их стволовой клинок хранил тридцать шесть блоков, и в их истории не значилось ни дезертиров, ни предателей. Отец и старший сын Петровых героически пали при защите Черноводного — Иван невольно сжал зубы, вспомнив, что его собственный отец остался в той же земле. Второй сын Петровых, Антон, погиб на Грозовых Врата — там же, где старший брат Ивана совершил свое предательство. Эта область мертвых миров между Ратаной и Каликсикой стала проклятым местом для обоих родов. Сам Малой, получивший позывной не без участия Брехни, показал блестящие результаты в центре подготовки «Чистых Клинков». Его личный Клятвенный Клинок содержал пять блоков. Ни связей с Комитетом, ни темных пятен. Идеальный солдат.

Ким Вульчин. Старший сын в семье беженцев с Ратаны. Их род прибыл с первым потоком и осел в снегах северного Старого Оскола. Там чужое имя отца Кима - Ван Джен превратилось в суровое «Вульчин». Ким стал первым дружинником своей фамилии, быстро заслужив уважение среди бывалых охотников-северян. В учебке он демонстрировал запредельную скорость — Иван понимал, что только в состоянии той слепой ярости, которой он раньше окутывал себя как броней, он смог бы за ним угнаться. И снова — никаких контактов с Комитетом, кроме стандартных проверок при переселении, когда самого Кима еще и в проекте не было.

Наташа Терешкина (Снежка). Сирота — как Марина. Снайпер — как Марина. Феноменальные показатели в стрельбе — в точности как у Марины. И больше ничего.

Ивана это зацепило сильнее всего. Она могла быть и засланным агентом, и простой девчонкой-сиротой, мечтающей послужить Родине. Иван знал: из таких, как она, «Детей Царицы», куют самую грозную силу Рутении — касту «Сынов», элитных стрелков и фанатичных медиков. Они присягают лично Престолу, а не Соколовым. Но именно это делало её идеальным инструментом в чужих руках.

Наконец, Иван открыл последнюю вкладку — досье на десятника Рогова. Пробежав глазами первые строки, он мгновенно понял, почему у Брехни был такой вид.

Анатолий Рогов (Тлен). Но Иван уже знал из перешептываний экипажа и разговоров других десяток: в народе его звали не иначе как Гроб.

За всю карьеру он не провалил ни единой операции, но цена его триумфов была чудовищной. Если Дед со своей стаей держались вместе десятилетиями, то Гроб «обновил» не один состав. Однажды он умудрился потерять целую сотню — из кровавой бани выбрались лишь четверо, включая самого десятника. Несмотря на горы трупов, Гроб ни разу не предстал перед трибуналом. Критика в его адрес разбивалась о невидимый щит, будто Рогова бережно прикрывали сверху. Иван сразу напрягся: Комитет или один из Великих Родов? Сам Анатолий происходил из захудалой ветви Роговых — семьи небедной, имевшей влияние в южных зерновых провинциях Старого Оскола, но явно недостаточное для такой безнаказанности.

Иван задумался. В последнее время думать ему давалось с физической болью.

Глава 2

Часть 1. Высадка.

Глеб находился в чреве транспортника уже седьмые сутки. Пять дней назад, сидя среди гор писем — тысяч историй о долге и самопожертвовании, — он услышал скрежет гермодвери.

В отсек припадающей походкой вошел немолодой мужчина. В его суровом лице читался тяжелый путь от полевого связиста до корабельного интенданта рода Голубевых. Правое плечо Григория было навсегда опущено — следствие ожога от кислоты Биотитана на полях Каликсики. Тогда, еще юношей, он доставил разведданные, несмотря на проеденные до костей мышцы ног, и спас тысячи жизней. Теперь он отвечал за не менее ценный груз: весточки от матерей. Царица с особым трепетом относилась к связи бойцов с домом, поэтому корабли Голубевых имели неприкосновенность — их запрещено было задерживать без веских причин. Хлеб и письма должны были доходить до фронта вовремя.

Этим и воспользовался Глеб, тайно проникнув на борт. Он сидел в тени, до белизны в костяшках сжимая рукоять клинка. Он не знал, к чему готов… но точно не к убийству братьев по оружию.

— Груз на месте, ничего подозрительного, — негромко произнес интендант, хотя Глеб видел: старик прекрасно различает его силуэт в углу.

Григорий вышел, на секунду задержавшись в проеме, и едва заметно, одними глазами, кивнул. Когда дверь закрылась, Глебу в нос ударил густой аромат домашнего рагу. Интендант «забыл» свой паек.

Через два дня ситуация повторилась. Сидя в темноте, Глеб горько усмехнулся, вспоминая брата-воеводу. Он-то по наивности думал, что сам обхитрил службу безопасности Голубевых, у которых за сто лет не пропало ни грамма провизии и ни единого письма. Без прикрытия Владимира его бы повязали еще в порту.

— Старый волк… — тихо улыбнулся Глеб, откусывая теплый хлеб, оставленный самым «рассеянным» интендантом в империи Царицы Катерины.

К концу одиннадцатого дня крейсер, на борту которого несла службу десятка «Волков», вступил в яростный бой. Орбита четвертой планеты была объята пламенем. Многотонные торпеды врезались в костяные наросты Черных Шпилей, падающих на планету. Термоядерные вспышки откалывали куски брони от жутких пародий на корабли — когда-то они были гордыми дредноутами Империи Полярис.

В начале Второй Ярости Плоти Империя привела сюда тысячи вымпелов, планируя первыми очистить миры Золотой Сотни и заявить о господстве в галактике. Но появление Психополя и Шепота сокрушило не только их планы, но и саму Империю. Теперь эти дредноуты, перерожденные в Черные Шпили — пятнадцать верст стали, гнили и вечного голода, — разделились на сегменты и устремились к поверхности.

Крейсеры флота Царицы захлебывались в торпедных залпах. В этом хаосе, под прикрытием огня и пепла, «Волки» начали высадку.

Спуск напоминал падение в пасть чудовища. Сквозь облака пепла Иван видел поверхность: она шевелилась. Это не были леса или горы — это были мириады хищников, сбившихся в живое море. Вспышки ПВО Плоти — биолюминесцентные сгустки плазмы — дырявили небо, превращая десантные боты в пылающие факелы. Слева от них капсулу с поддержкой разорвало в клочья челюстями Биотитана, который просто поднял голову к облакам. «Десятка, к бою!» — голос Рогова был сух, как треск ломающейся кости.

Часть 2. Война.

Система задыхалась в огне уже полвека. Вторая, третья и четвертая планеты давно перестали быть мирами — теперь это были отравленные полигоны, пропитанные гнилью Плоти, едкой химией и радиацией бесчисленных ядерных разрывов. Поверхность планет-окопов была залита тоннами крови, превратившейся в бурый лед в тени и в зловонные испарения на свету. Здесь правил бал абсолютный хаос, где в одной мясорубке перемалывались полки Рутении, элитные отряды Корпоратов и наемники всех мастей, продавшие свои жизни за крохи ионита.

Все — от рядового дружинника до высших воевод — понимали: удержать сектор невозможно. Но отступить значило перерезать главную артерию империи. За этими мертвыми камнями лежали маршруты снабжения и прямой коридор в Корпоративный сектор — неприкрытый фланг всей Рутении. Пока Корпораты лихорадочно возводили сеть орбитальных бастионов, они знали горькую правду: без стальной пехоты Царицы их станции — лишь песочная стена перед лицом прилива. Смена караула в аду продолжалась, и «Волки» были лишь очередным хворостом в этом вечном костре.

В кипящем котле гигантские танки Рутении — «Мамонты» — перекраивали ландшафт залпами сдвоенных орудий, превращая горы в пыль, а окопы в братские могилы. Мобильные Стеллы Памяти гудели на пределе, их ментальное излучение буквально переламывало кости порождениям Плоти, выжигая Шепот из эфира. В небесах, в виртуальном угаре нейроинтерфейсов, кружили крылатые мехи Корпоративного сектора: их пилоты, накачанные стимуляторами, азартно «набивали опыт», разделывая Биотитанов на куски.

Люди здесь были лишь маслом для шестеренок этой бесконечной жатвы. Они копошились в липкой грязи окопов, удерживая безымянные высоты ценой сотен жизней в час. Сон не приносил облегчения — лишь новую дозу усталости от кошмаров Психополя. И даже смерть здесь не была освобождением. Павший сегодня завтра мог восстать уродливой упырью, чтобы продолжить войну уже на стороне врага.

Здесь не было героев. Были только те, кто еще дышал, и те, кто уже начал меняться.

Десантную капсулу «Волков» подбило в воздухе и закрутило, превращая мир в безумную центрифугу, несущуюся к земле со скоростью снаряда «Мамонта».

Удар. Вместе с физической болью на Ивана лавиной обрушился многослойный, многоголосый Шепот. Он не лизал уши, не ласкал извилины в поисках брешей — он просто вторгся. Изнасиловал разум за долю секунды и замер, издевательски ухмыляясь внутри черепа.

Иван рванул «тумблер» сознания, переходя в режим полного игнорирования. За шесть месяцев конвойной службы в открытом космосе, где твоей защитой служат лишь двенадцать сантиметров обшивки, генераторные стелы и верный клинок, он научился возводить внутренние стены мгновенно.

Органы рвались наружу, едва не пробивая кожу. Во рту разлился густой, тошнотворный вкус железа. Голова не просто раскалывалась — казалось, внутри черепа рикошетит вольфрамовый стержень, выпущенный из «Стрибога» в упор. Психополе планеты ударило следом, вгрызаясь в сознание, пытаясь догрызть то, что не успела раздавить гравитация.

Те, кто выжил и сохранил рассудок после падения, уже вываливались из капсул в липкую бурую грязь, судорожно выстраивая периметр. Иван рванул фиксаторы. Ремни хлестнули по ложементу, освобождая его из капкана. Он отметил про себя: сознание прояснилось необычно быстро. Тело ныло, но «ремонтные» системы организма сработали раньше, чем у остальных.

Остальные «Волки» стягивались к центру воронки. В центре этого хаоса возвышался Рогов. Он выглядел так, будто просто вышел на прогулку. На нем скалился «Витязь» ОТ — облегченная, но всё еще смертоносная версия основной боевой платформы Сынов Царицы.

Иван знал: те, кто носил полные версии, были полубогами. «Перуны» испепеляли горизонт молниями, «Свароги» выжигали гектары Плоти при температуре в четыре с половиной тысячи градусов, а «Святоборы» превращали бойца в ходячую турель, изрыгающую вольфрам и ярость. Рогов в своем «ОТ» был скромнее, но на фоне помятых десантников он казался монолитом из вороненой стали.

Десятник не смотрел на раненых. Он сверял данные на наручном планшете с тем адом, который открывался за краем воронки. Лицо его было серым.

— Двенадцать верст к югу, — процедил Рогов, и в его голосе не было сочувствия, только сухой расчет. — Промах. Капсулу снесло на переходящих слоях. Мы в глубоком тылу Южного сектора, а должны были быть в авангарде.

— Здесь нет понятия «тыл», — глухо отозвался сотник с позывным Беркут.

Он подошел к Рогову, на ходу настраивая «Длань Перуна» — массивную наручную установку, искрящуюся разрядами статики. Такие носили только сотники и лучшие из десятников. Беркут сплюнул в грязь, не сводя глаз с горизонта, где небо сходилось с шевелящейся массой Плоти.

— Радуйся, Гроб. Вы хоть среди своих рухнули. А вот сотня «Белых»... — он запнулся, и в его голосе прорезалась неприкрытая скорбь. — Половину потеряли еще в воздухе. Упали в самый центр наступающего роя, севернее отсюда. Придется высылать похоронную команду, чтобы вернуть Клятвенные Клинки. Дружинников уже не спасти, а сталь подводить нельзя.

Рогов даже не поднял головы. Он методично перекачивал данные с планшета Брехни, который лежал в паре шагов, уткнувшись лицом в жижу. Из разбитого шлема связиста доносилось лишь хриплое, булькающее дыхание.

— Теперь мы потеряем целый световой день, добираясь до расчетной точки, — отрезал Рогов. Его тон был лишен малейшего сочувствия к погибшим «Белым». — Неэффективно. Растрата времени и ресурса.

Небо над ними внезапно взорвалось натужным ревом двигателей. Тяжелые тучи разошлись, пропуская десантные шаттлы, которые отстыковались от крейсеров вслед за капсулами. Огромные тени накрыли воронку.

С грохотом, от которого заложило уши, на землю начали сходить платформы. Из их разверстых брюх выкатывались «Саблеволки» — легкие танки на воздушных подушках, чьи турели уже начали сканировать сектор в поисках целей. А следом, чеканя шаг по металлической аппарели, спускались Сыны Царицы. Две сотни закованных в полные латы титанов. Их экзокостюмы гудели от избытка мощи, а Психополе планеты, казалось, само отступало перед сиянием их брони.

Воевода сектора, старый шрам на теле Рутении по фамилии Разумовский, стоял по колено в бурой жиже. Он яростно вколачивал кулак в ладонь, глядя на то, как разгружаются Сыны Царицы. К нему подошел Беркут. Они обменялись крепким рукопожатием — коротким, сухим, как треск ломающейся кости. Было видно: эти двое не раз прикрывали друг другу спины, когда небо падало на плечи.

— Две недели, Беркут! — прорычал Разумовский, и его голос, усиленный вокалайзером шлема, резонировал с гулом Психополя. — Мои люди здесь жрали землю и захлебывались собственной кровью, ожидая подкрепления! Где были эти четыре крейсера?! Мы чуть не захлебнулись в первой волне!

— Остынь, старый друг. Я всё понимаю... — Беркут помрачнел и коротким кивком указал на десятку «Волков», стоявших поодаль. Те методично проверяли фильтры масок и системы подачи кислорода, полностью игнорируя крики и суету вокруг. Один из них склонился к лежащему связисту десятки. — Задержка вышла из-за них. Комитет прислал приказ о включении новой десятки за час до старта двигателей. Пришлось пересчитывать логистику, перекраивать сетку ложементов, ждать подтверждения высших кодов... Мы девять суток торчали на орбите Старого Оскола, пока «серые» соизволили подняться на борт.

Разумовский замер. Его лицо, иссеченное сетью глубоких морщин, пошло багровыми пятнами. Ярость в его глазах стала почти осязаемой.

— Девять суток из-за десяти человек?! — Воевода медленно обернулся в сторону десятки Рогова. — Комитет совсем берега потерял? У меня здесь фронт сыпется, каждый час на счету, а мы ждем кучку оперативников? Где их старший?! Десятник, ко мне! Живо!

Анатолий Рогов, известный в узких кругах как Гроб, даже не ускорил шаг. Он шел по хлюпающей жиже так, будто это был зеркальный паркет в Царских палатах — четко, размеренно, механически. Его Клятвенный Клинок с шестнадцатью блоками — знак невероятного мастерства и выслуги — мерно покачивался на бедре, излучая тусклое, холодное золото.

Он остановился перед воеводой, не выказывая ни уважения, ни страха. Иван, стоявший чуть позади, почувствовал, как воздух вокруг Гроба словно заледенел.

— Десятник Рогов по вашему вызову, — сухо произнес он, остановившись в трех шагах от воеводы. Он не отдал честь. Он просто смотрел своими стальными глазами сквозь Разумовского.

— Ты хоть понимаешь, сколько защитников пало из-за того, что твой «приоритетный» зад не могли усадить в кресло вовремя? — прошипел воевода, подаваясь вперед. — Давай свои приказы. Я хочу видеть, какая такая миссия важнее спасения сектора.

Рогов даже не моргнул.

— Мои приказы имеют гриф «Тишина». У меня нет распоряжения докладывать воеводе сектора о деталях операции. Мой приоритет подтвержден Личной Канцелярией и Комитетом. Мы уходим в автономный рейд через десять минут.

— В автономный?! — Разумовский схватился за эфес своего меча. — В обратную сторону от Шпилей? Ты дезертир, Гроб? Или ты просто забыл, чья сталь защищает эту землю?

— Я помню, чья, — Рогов обернулся к своей десятке. — Иван, Ким — выступаем. Остальным — готовность номер один.

Он снова посмотрел на воеводу, и в этом взгляде была такая пустота, что Разумовский невольно отступил.

— Не мешайте нам, воевода. Ваша задача — держать мясорубку. Моя — спасти то, что вы уже похоронили.

Разумовский открыл рот, чтобы ответить, но его перебил тонкий, надрывный крик со стороны воронки.

— Помогите! Сюда, кто-нибудь! — К ним бежала молоденькая медсестра. Её ватник был насквозь пропитан бурой жижей, а на руках виднелись свежие ожоги от плазмы. Она упала на колени рядом с Брехней, который так и лежал в грязи у ног Рогова.

— Что вы стоите?! — вскинулась она на десятника, судорожно пытаясь расстегнуть шейные защелки шлема связиста. — У него дыхание прерывистое, черепно-мозговая! Его нужно немедленно на стабилизацию, в санблок «Саблеволка»!

Она уже потянулась за инъектором, когда тяжелый сапог Рогова в экзокостюме «Витязь» мягко, но непреклонно прижал её руку к земле.

— Отставить, — бросил Рогов, даже не глядя на девушку. Его глаза всё еще были прикованы к Разумовскому.

— Ты что творишь, Гроб?! — Беркут сделал шаг вперед, его «Длань Перуна» предупреждающе загудела. — Это твой боец!

— Это ресурс, — поправил Рогов холодным, лишенным интонаций голосом. — Боец Брехня находится под грифом «Тишина». Его эвакуация в общий госпиталь — это прямая угроза секретности операции. Либо он идет с нами, либо остается здесь как безвозвратная потеря. Комитет не разменивается на сантименты.

Медсестра смотрела на него снизу вверх с таким ужасом, будто перед ней был не человек, а порождение Плоти. По её лицу, перепачканному гарью, поползли соленые дорожки слез.

— Вы... вы же не оставите его так? — прошептала она. — Он же умрет...

— Тихомиров, — Рогов обернулся к Тихому, который стоял за его спиной как каменное изваяние. — Взять тело. Если станет обузой — сбросить в ближайший разлом.

Тихий молча подошел. Иван заметил, как на мгновение его огромные ладони дрогнули, прежде чем он, словно мешок с овсом, перекинул обмякшего Брехню через плечо. Проходя мимо застывшей в грязи медсестры, ветеран на секунду замедлил шаг. Его рука на миг коснулась её пальцев, и Иван готов был поклясться, что увидел, как что-то маленькое и пластиковое — стабилизатор «Кедр-9» — перекочевало из рук девушки в перчатку Тихого.

— Уходим, — скомандовал Рогов.

Десятка развернулась спиной к воеводе и сотням дружинников, которые провожали их взглядами, полными ненависти. Они уходили прочь от укреплений, в серую марь, где Шепот уже начинал свою жатву.

Медсестра осталась сидеть в грязи. Она смотрела им в спины, и в её голове, перекрывая гул канонады, зашелестела Навь:

«Ты слаба-а-а... — пел Шепот голосом умирающих. — Ты отдала жизнь тому, кто уже мертв. Ты бессильна перед великим циклом...»

Девушка зажмурилась, а потом резко, со злостью вытерла лицо рукавом. Её кулаки сжались так, что ногти вонзились в ладони. Она не ответила голосу. Она просто встала и, не оборачиваясь, бросилась к следующей воронке, откуда доносилось: «Медика!».

Часть 3. Грязь.

Волки начали свой долгий путь по извилистым артериям окоп к передовой линии, которая как осязаемые линии и всполохи психополя светом индиго разрезающие космический вакуум, была текучей и постоянно меняющейся. А Дед уже уходил с передовой к последнему месту битвы Марины, которая была там далеко, за семьдесят верст от позиций войск Царицы.

За три дня что он находился на планете, он успел быть задержан, отпущен и вновь задержан. В результате задержаний его успели снарядили экзокостюмом «Витязь» в модификации «Святобор», в довесок бубном и провизией на два дня, последнего было меньше чем заканчивающихся боеприпасов.

Глеб не знал кто ему помогает. Владимир с которым чаше дрался нежели по братски разговаривал? Разумовский который обязан был ему жизнью не менее дюжины раз? Или Голубевы с которыми у Глеба ничего кроме деловых отношений не связывало? Или сама Рутения?

Ведь он привык, что война — это прежде всего бюрократия, залитая кровью. Но на этой планете бюрократия начала давать странные сбои.

Первый раз его прижали у посадочных модулей, когда он покидал корабль Голубевых с мешком писем под видом разгрузки. Интендант сотни с еще не нюхавшими гари парнями, наставили на него вольфрамки. Глеба швырнули в импровизированный карцер — пустой контейнер из-под боеприпасов. Через час дверь лязгнула, и вошел хмурый прапорщик с эмблемой снабжения.

— Документы, старик, — буркнул он, даже не глядя на Глеба.

— Утеряны при десантировании, — спокойно ответил Дед.

Интендант долго смотрел в планшет, потом поднял глаза. Его взгляд зацепился за старую татуировку на предплечье Глеба — оскаленную волчью морду, перечеркнутую шрамом. Символ тринадцатого набора, от которого почти никого не осталось.

Снабженец на мгновение замер. Его челюсть едва заметно дрогнула.

— Ошибка в системе, — сухо произнес он, отворачиваясь к выходу. — Заключенный переведен в другой сектор. Эй, дружинник! Выдай этому... гражданскому специалисту списанный «Витязь» Сынов Царицы. Тот, что с ремонта, с усиленными сервоприводами. И «Бубен» из третьей ячейки. Скажешь, что по приказу штаба.

— Но товарищ Интендант, третья ячейка — это же новье из резерва... — с округлившимися глазами начал было молодой, но наткнулся на такой взгляд начальника, что тут же заткнулся.

Через сорок минут Глеб уже шагал к выходу из лагеря. В его рюкзаке «случайно» оказались три лишние ленты к «Святоборам» и свежий ржаной хлеб и белковые батончики, завернутые в чистую ветошь. Никто не задавал вопросов. Когда он проходил мимо блокпоста, старый калека-связист с обгоревшей половиной лица просто коротко кивнул ему, приложив кулак к сердцу.

Они знали, кто он. Они помнили Деда. И они знали, за кем он идет.

— Верни ее, батя, — донеслось ему в спину тихим шепотом, который не имел отношения к Нави.

Небо билось в бешеном экстазе. Многотонные орбитальные мины и торпеды расцветали ослепительными бутонами, размалывая в пыль верхушки Черных Шпилей. Облака полосовали лучи импульсных орудий: корпоративные мехи, как хищные птицы, пикировали на извивающихся Биотитанов, вгрызаясь в их податливую плоть. А снизу, с позиций Дружины, уходили в зенит ракеты систем «Ярило», выжигая целые сектора и превращая наступающие орды в пепел.

Деда то и дело накрывало ударной волной. Разрывы тяжелых снарядов за несколько верст заставляли внутренности вибрировать, но он не замедлялся. В одно утро, хотя на планете понятие утро, день как ночь было практически стерто, за горизонтом Глеб увидел «Огненный Дождь», протокол который стирал квадраты секторов яростью небес. Не смотря на то что он находился на два квадрата, Глеб почувствовал дрожь земли и ударную волну такой силы, что его чуть не опрокинуло, хоть он и был в экзокостюме.

- Работайте, братья… - сказал Глеб смотря туда где сейчас твердь земли превратилась в волну ломая законы физики. Он выпрямился и тело налилось силой.

Глеб шел прямо по вспаханному воронками полю, и его экзокостюм прокладывал путь вольфрамом и яростью.

Сейчас он действовал не как старик, а как целая сотня. Два «Святобора», вмонтированные в массивные кисти экзоскелета, работали без остановки. Грохот вольфрамовых стержней сливался в единый сверлящий вой, выкашивая абоминаций и немертвых, как сорную траву под косой мастера.

Сервомоторы гудели, хоть это было лучшее что могли выдать мастера Рутении в условиях максимального ограничения электроники и использования Искусственного Интеллекта, экзокостюм который практически являлся легким танком начал приходить в не годность. Мало кто смог бы настолько превысить пределы «Витязя», но сейчас Дед возглавлял бы список этих сынов Царицы. Его клинок озорял мертвую планету золотом а воля и долг разрывали Шепот на лоскуты голосов, заставляя ее отступать.

Дополнительные ленты, которыми его снабдили «свои» в тылу, таяли на глазах, но свою работу они сделали. Прорубив кровавую просеку в шевелящемся месиве, Дед вышел в аномально тихую зону.

Здесь Психополе планеты внезапно отступило. Эта зона казалась чужеродным айсбергом, осколком чистейшего льда Старого Оскола, который каким-то чудом дрейфовал по поверхности раскаленного солнца. Глеб замер, тяжело дыша через фильтры. В этой тишине Шепот Нави смолк, оставив только свист остывающего металла и запах озона.

За последние двое суток «Волки» просочились сквозь линию фронта, как яд сквозь рану, двигаясь к точке последнего сигнала Белки.

Иван наблюдал, как отряд медленно ломается. Взгляд Малого гас, подернутый пеленой апатии — Шепот выпивал его энтузиазм по капле. Ким больше не мелькал впереди разведчиком; его движения стали вязкими, скорость таяла. Снежка, всегда предпочитавшая дистанцию контроля, теперь жалась к группе, словно боясь, что туман Психополя сомкнется за её спиной навсегда. Артем ушел в себя настолько глубоко, что казался спящим на ходу, хотя его пальцы всё так же мертво сжимали цевье.

И только Тихий шел ровно. Он тащил на себе бесчувственного Брехню, и в этой тишине была какая-то пугающая мощь. На некоторое время Гром подменял Тихого, чуть ли не силой отнимая Брехню у Тихомирова. Иван понимал: Рогов не бросил связиста не из милосердия. Брехня был ключом, техническим костылем, который понадобится «там». Иван давно осознал, что поиски блоков Марины — лишь ширма, удобная легенда для Комитета. Он чувствовал, что сам является частью этой партии, но его роль еще не была прописана в открытых листах.

Через два дня пути «Волки» уперлись в тупик. Перед ними расстилалось море. Море Плоти. Огромная, многокилометровая равнина, где не было ни клочка твердой земли — только пульсирующая, хлюпающая биомасса, уходящая за горизонт.

— Десятка, приготовиться к прорыву! — Голос Рогова прорезал гул Психополя.

Он бесцеремонно рванул гарнитуру рации со спины Брехни. Связист, благодаря тайно введенному Тихим «Кедру-9», начал приходить в себя: его веки дрогнули, а дыхание стало чище, но Рогову было плевать на его самочувствие. Ему нужен был канал связи.

— Говорит десятник Рогов! Код авторизации: «Гриф-Тишина-Ноль-Девять»! — выкрикнул он в эфир, перекрывая помехи. — Запрашиваю протокол «Огненный Дождь»! Сектор одиннадцать, квадрат сорок! Целеуказание подтверждаю!

Иван вскинул голову. Он знал, что это значит. Орбитальная группировка получила приказ на зачистку.

И флот Царицы Катерины не заставил себя долго ждать. Менее чем через час пришел ответ.

— В укрытия! — рявкнул Рогов, отшвыривая тангенту.

Хоть протокол и назывался «Огненный дождь», капель в нем было всего двенадцать. Но каждая весила тонну. Двенадцать вольфрамо-никелевых копий, разогнанных рельсовыми пушками на орбите до безумных одиннадцати верст в секунду, вошли в атмосферу. Они падали не как бомбы — они вонзались как Стрелы Артемиды, раскаляя воздух до состояния жидкого солнца.

Земля не просто вздрогнула — она деформировалась. Когда стержни, окутанные ослепительной плазмой, вошли в тело планеты, материя перестала существовать. Море Плоти в квадрате сорок испарилось мгновенно. Ударная волна была такой плотности, что превратила жидкую грязь в твердый гранит, а затем раскрошила его в пыль.

Иван почувствовал это раньше, чем увидел. Психополе планеты взвыло. Миллионы клеток биомассы, объединенные общим сознанием, умерли в одну миллисекунду, и этот коллективный предсмертный крик ударил Ивана в виски тяжелым молотом.

Его зрение на мгновение расслоилось: он видел ослепительную вспышку глазами и одновременно «видел» черную дыру в ментальном полотне планеты, оставленную ударом.

— Держаться! — Тихий прижал Брехню к земле, накрывая его своим массивным телом.

Когда пыль начала оседать, на месте кишащего моря Плоти зияли двенадцать идеально ровных, оплавленных колодцев, уходящих в самую преисподнюю. Между ними пролегла выжженная, стерильная дорога.

Рогов поднялся первым, стряхивая с плеч раскаленный пепел. Его «Витязь» гудел от перенапряжения, но сам десятник даже не сбил дыхание.

— Десятка, подъем! — скомандовал Рогов. — У нас есть десять минут, пока Психополе не стянуло края раны. Бегом!

Они двигались на дистанции в двести аршинов от ближайшего кратера. Несмотря на близость эпицентра, их не испепелило. Напротив, казалось, в этой точке само понятие жара перестало существовать. Иван боялся, что раскаленный воздух вскипятит их кровь, а земля оплавит тела до белых костей, но вольфрамовые «стрелы» ушли слишком глубоко, высасывая энергию в недра.

Пройдя до середины квадрата сорок, «Волки» поняли: они не единственные, кто уцелел. Иван не удивился — такое море Плоти невозможно выжечь до конца. Вспаханное поле превратилось в бесконечную гладь черного стекла, припорошенную пеплом и пылью, которая хрустела под тяжелыми ботинками.

— Брось балласт! — рявкнул Рогов, на ходу оборачиваясь к Тихому. — Забрать технабор! Живо!

В глазах и голосе Рогова не было ни паники ни страха. Так и есть четко выточенный винтик системы Подумал Иван вспомнив досье на Гроба который Иван прочитал ранее на планшете Брехни.

— Десятка, на две разомкнись! — Рогов уже распределял сектора. — Петров, Наташа и Артем — держать позиции! Задержать противника. Тихомиров, Иван и Ким — за мной!

Рогов рванул вперед по зеркальной поверхности, ожидая услышать за спиной синхронный топот своих псов. Но вместо этого он не услышал ничего, кроме хруста битого стекла под собственными подошвами.

Десятник замер. Он медленно обернулся, и в его взгляде начала зарождаться ярость. Это не была человеческая обида или боль от предательства. Это была холодная, расчетливая ярость машины, у которой внезапно заклинило шестерни. Ярость от абсолютного, немыслимого бессилия перед лицом чужой воли.

Перед ним, не шелохнувшись, стоял Тихий. В его тяжелом, свинцовом молчании сейчас было больше угрозы, чем во всех проклятиях, когда-либо звучавших на этой планете. Ярослав не бросил балласт. Он сам стал скалой, о которую разбился приказ Рогова.

Рядом с Тихим, плечом к плечу, застыли Артем, Владимир и Иван. В их позах не было вызова, только окончательное, спокойное решение. Позади, укрытый их телами, лежал Брехня, над которым уже склонился Малой, пытаясь хоть как-то закрепить сползающую повязку. Наташа стояла чуть поодаль, прикрывая фланг, а Ким — единственный, кто не смотрел на Рогова — замер, направив оружие туда, откуда из марева на них неслись твари.

Их было немного, но они были быстрыми, голодными и реальными. В отличие от приказов Комитета.

Часть 4. Тварь.

— Десятка, к бою! — заревел Тихий, и этот рев перекрыл скрежет восстающей Плоти.

Иван мгновенно считал тактическую сетку.

Девять часов: Тихий вскинул свою пэпэшку, его Клятвенный Клинок на бедре налился тяжелым, тревожным золотом.

Двенадцать часов: Рогов, оказавшийся в изоляции, выхватил тактический пистолет. В его движениях не было паники, только сухой расчет механизма, попавшего в окружение.

Два часа: Ким превратился в размытую тень. Короткими, хирургическими очередями он отсекал конечности подползающим абоминациям, не давая им сократить дистанцию.

Три часа: Артем открыл подавляющий огонь, заливая сектор веером вольфрама. Рядом Громов бросает гранату, которая как снаряд пробивает тело абоминации и взрываясь внутри разрывает нескольких упырей, что шли рядом.

Пять часов: Снежка, лишенная возможности занять высоту, работала скачками. Она меняла позицию каждые три секунды, не давая тварям пристреляться к её силуэту.

Враг пер со всех сторон. Иван сжимал клинок в левой руке, а в правой — рукоять «Бубна». Внутри не было ярости, только ледяная сосредоточенность и то самое пугающее предвкушение, которое он чувствовал перед высадкой.

На этой планете само пространство было врагом. Поверхность представляла собой лоскутное одеяло, в которое человечество вгрызалось руслами рек, выстраивая временные фортеции и килл-зоны. Окопы здесь не были статичными; они извивались и менялись ежедневно, как змеи на голове Медузы Горгоны. Плоть была везде, где не стоял сапог дружинника.

Но сейчас они стояли на поверхности, ровной и мертвой, как окна небоскребов из забытого времени. И эта гладь превращала их в идеальные мишени.

На десятку хлынул вал упырей и немертвых абоминаций. Боезапас таял, как лед в огне. Снежка опустошила магазины «Ветряка» с яростью, которой от неё никто не ожидал. Когда винтовка щелкнула впустую, она отбросила её, выхватила пэпэшку Брехни и начала в упор выкашивать биомассу. Шепот вернулся мгновенно, словно вода, смыкающаяся над брошенным камнем. Навь терзала её разум, вызывая кровавые вспышки перед глазами, требуя сдаться, но девушка продолжала стрелять, превращая тварей в кровавый фарш.

Артем бил с поразительной, почти невозможной точностью. Его вольфрамовые стержни на скорости в одну версту в секунду прошивали по пять-восемь врагов разом, оставляя за собой кавитационные всполохи, как раскаленный нож в масле.

Брехня так и не пришел в себя. Он лежал за спинами тех, кто решил не быть «вентилями системы», пока мир вокруг них превращался в плазменную мясорубку.

Рогова уже задействовал «Длань Перуна». Из выставленных вперед рук десятника, будто сокрушающих невидимое сердце врага, вырывались молнии, выжигая всё живое в десятиметровом секторе. Но энергия не была бесконечной. Плоть прорвалась сквозь разряды, и Рогову пришлось отступить.

На лежащего Брехню на прыгнул Пожиратель. Тихий прыгнул на перерез. Несмотря на массивный размер, Тихомиров кошкой скользнул под прыгнувшую тварь, вспоров ей брюхо клинком. Пожиратель рухнул на бок, его рана начала затягиваться прямо на глазах. Малой, превозмогая удары Шепота в черепе, всадил в монстра очередь: иглы пробили панцирь и застряли внутри, разрывая органы твари. Воспользовавшись моментом, Тихий подхватил Брехню и потащил его к десятке, которая стремительно сжимала кольцо под давлением Плоти.

На «Волков» обрушились еще два Пожирателя. Ким метался, едва уворачиваясь от ударов хвоста-хлыста, и тщетно пытался поймать тварь в прицел — монстр с нечеловеческой интуицией ускользал в ту самую секунду, когда палец Кима ложился на спуск. Шепот ядовитым свинцом заливал сознание, не давая сосредоточиться.

Второй Пожиратель прыгнул на Ивана.

— Да, резня… то, для чего ты создан… — прошелестел Шепот голосом покойного деда. — Этот мир ждал тебя. Ненавистное семя, безродный… Наконец-то ты дома.

Их теснили. Стволы ПП выплевывали вольфрам в гнилые туши, клинки ветеранов работали как лопасти мясорубок, но Плоти было больше. В этот миг мозг Ивана взорвался ослепительной вспышкой нейроимпульсов.

Мир стал кристально понятным. Картинка превратилась в замедленное четырехмерное поле жатвы, где каждое движение врага было предсказуемо на три шага вперед.

Мышцы Ивана налились неестественной силой. Мозг взорвался вспышкой нейроимпульцов. Мир абсолютно понятным. Картинка превратилась в замедленное четырехмерное поле жатвы. Казалось, под стандартной броней дружинника он умудрился спрятать эластичный экзоскелет «Гекко», который так любили дайверы Протектората. Он не просто сражался — он скользил, ведя партию в кровавом танце. Каждое па и пируэт были отточенной хореографией, поставленной самой Смертью.

Снежка, прикрывая сектор, невольно замерла, глядя в прицел на «старшего», за которым ей приказали наблюдать. Ким, пораженный скоростью и мощью Ивана, окончательно понял смысл своего тайного задания. Этот дружинник не был обычным человеком.

А Малой, прижавшись к обломку капсулы, просто смотрел на ожившего бога войны. Он должен был следить за ним, но сейчас видел лишь то, как на этом мертвом мире война обретает свой истинный, пугающий смысл.

Перед Иваном выросли Абоминации. Они двигались единой массой — то сливаясь, то разделяясь, на ходу перестраивая свои уродливые тела в живые орудия пожирания. Четверо бывших дружинников, навеки сплетенных гнилью, тянули к нему костяные крючья.

Иван не замешкался ни на миг. Одним выверенным вертикальным ударом он отсек одну из туш от общего конторса. Прежде чем отделенная часть успела притянуть к себе нити Плоти, Иван всадил в нее два вольфрамовых стержня. Кавитационные взрывы вспухли внутри твари, разрывая её на молекулы и не оставляя шанса на регенерацию.

В едином, тягучем скольжении Иван развернулся, вгоняя кулак со сжатой в нем гранатой в самое сердце Абоминации.

Не сбавляя темпа, Иван с короткого разбега врезался в бок Пожирателя. Тварь рухнула навзничь, и Иван, перепрыгивая через дергающееся тело, всадил два вольфрамовых стержня прямо в незащищенное брюхо.

Еще не коснувшись земли, он вырвал пустой барабан «Бубна» и зашвырнул его в пасть второму монстру, наседавшему сзади. Пока тварь давилась сталью, Иван перезарядился и вогнал свежий стержень в патронник. Остаточная энергия батареи сдетонировала внутри Пожирателя, превращая его голову в жуткий, распустившийся бутон адского цветка.

Земля содрогнулась. На десятку, сминая остатки капсулы, надвигался Биотитан размером с тяжелый танк. Иван бросился навстречу, в упор расстреливая монстра. Вольфрам с хрустом вгрызался в костяную броню, но чудовище даже не замедлилось. Тогда Иван прыгнул, цепляясь за частокол костяных наростов на голове гиганта. Среди белой кости он заметил трещину, оставленную выстрелом, и с силой вогнал туда клинок — по самый локоть.

— Неужели это всё, на что ты способна?! — заорал Иван, обращаясь не к месиву из плоти, а к самому Шепоту.

Его Клятвенный Клинок внезапно вспыхнул ослепительным золотом. Тварь не просто сдохла — она аннигилировала, рассыпаясь пеплом под ударом первозданной силы. Эхо крика Ивана разошлось золотой волной, на десятки метров распарывая саму ткань Нави. Волна заставляла Шепот распадаться на бессвязные голоса, которые тут же растворялись в пространстве, возвращаясь к забытым законам физики.

Вокруг зоны высадки внезапно стало тихо. Оглушительно, противоестественно тихо для этого ада.

Артем замер, не опуская оружия. Он смотрел на Ивана как на доселе неведомый вид твари, порожденный Плотью лишь для того, чтобы окончательно поставить Рутению на колени. Теперь он понимал, почему Комитет требовал от него — ветерана с безупречной репутацией — стать ищейкой. Они не просто следили за «безродным». Они караулили рождение чего-то, что могло уничтожить привычный им мир.

Иван замер. То, что раньше и он сам, и окружающие принимали за обычную ярость, наконец обрело свою истинную, пугающую форму. Еще на учебке Дед подметил эту странность: в Иване кипело не бешенство, а нечто иное, чему не было названия.

Научившись не просто терпеть, а полностью отсекать Шепот, Иван открыл шлюзы. Он перестал черпать силу из древних блоков — он сам превратился в её источник. Транслируя неподъемную мощь Долга напрямую через свое естество, он использовал Психополе планеты как линзу, но человеческий сосуд оказался слишком хрупок для такого потока.

Его тело не выдержало. Мышцы буквально сгорели, обугленные внутренним жаром, нервные окончания вспыхивали хаотичными разрядами, посылая в мозг сигналы боли, которые тот уже не мог обработать. Сознание, не справившись с запредельной скоростью мышления, провалилось в спасительный ступор.

Иван превратился в изваяние. Живое доказательство того, что бывает, когда человек пытается стать богом в аду, к которому он не принадлежит.

Часть 5. Предатель.

Иван очнулся рывком, словно пружина, которую слишком долго сжимали до предела. Тело отозвалось фантомным жаром, а в ушах всё еще стоял гул аннигилировавшего Биотитана.

— Тихо! Успокойся… — Тяжелые, как могильные плиты, ладони Владимира Громова впечатали его в место.

Рядом, привалившись к ящикам, сидел Брехня. Он был бледным, как лист чистой бумаги, и смотрел на Ивана с плохо скрываемым трепетом.

— По ходу… не я один тут такое слабое звено… — попытался пошутить связист, но голос его дрожал. Ему рассказали, что Иван сотворил четыре часа назад. Что он стал не просто бойцом, а живым разломом в реальности.

— Сколько? Сколько я спал? — Спросил Иван, чувствуя, как слова царапают горло.

— Спал? — Гром переглянулся с остальными. — Иван, ты был мертв. Твое сердце не билось больше двадцати минут. Ты не дышал.

Иван оцепенел. Мертв? Он пытался нащупать в сознании хоть какую-то опору, но вместо привычного шума мыслей обнаружил пугающую, стерильную пустоту. Организм восстановился, но внутри поселилось нечто иное — отвратительное, жирное чувство, похожее на белую пиявку, всосавшуюся в самую кору головного мозга.

Он попытался вспомнить дом. Тепло очага. Семью. И вдруг понял: в стене его памяти зияет рваная дыра.

— Дедушка… — прошептал он, и от этого слова в груди разлился холод. — Я не могу вспомнить его лицо.

Иван зажмурился, до боли, до кровавых кругов перед глазами. Он знал, что дед был. Знал, что он был его наставником, его совестью, его единственным настоящим другом. Но теперь на месте родного образа было лишь выжженное пятно. Психополе не просто дало ему силу — оно взяло плату. Оно сожрало нейронные связи, в которых хранилась любовь.

— Я не помню его, — повторил Иван, и в его душе что-то окончательно рухнуло. — Помню, что был дорог… но кто он? Какой у него был голос?

Это была цена за ту «золотую волну», что стерла врагов. Чтобы стать мечом Рутении, ему пришлось предать собственную кровь, забыв того, ради кого он вообще взял в руки клинок. Он стал идеальным инструментом — без прошлого, без привязанностей, без лица.

Внезапно в сером мареве выжженной памяти вспыхнуло лицо Оли. Оно было четким, живым, наполненным тем самым светом, которого не существовало на этой планете.

— Нет! — Горло Ивана выдало утробный, почти звериный рык. — Не отдам!

Воздух в импровизированном лагере мгновенно загустел, наэлектризованный всплеском его воли. Реакция «Волков» была инстинктивной — так стая реагирует на появление хищника, чей ранг выше и опаснее.

Ким среагировал первым: его ладонь, как змея, скользнула по рукояти клинка, готовая к фатальному выпаду. Наташа, лишенная своего «Ветряка», резко отпрянула в сторону, уходя в низкую присядку. Её пальцы замерли в воздухе, словно сжимая невидимую винтовку — она всё равно держала Ивана в прицеле, даже без оружия.

Малой, еще секунду назад смотревший на Ивана с обожанием, теперь пятился, стараясь выйти из зоны потенциального броска. В его глазах застыл первобытный ужас.

Артем окаменел, превратившись в натянутую струну. Громов — скала, которую не могли пошатнуть разрывы снарядов — заметно дрогнул, чего не случалось с ним за всю долгую службу. Брехня дернулся, попытался вскочить, чтобы разрядить обстановку, но изувеченное тело подвело его, заставив лишь жалко повалиться на бок.

Тихий сидел чуть поодаль, в тени. Его руки были жестко стянуты за спиной — плата за неподчинение приказу Рогова. Ветеран смотрел на Ивана сквозь прищур, и в этом взгляде не было страха, только тяжелое понимание неизбежного.

Рогов среагировал как машина. Он рванулся к вещам Тихого и выхватил его «Вольфрамку». Десятник знал, что в магазине пусто, что оружие бесполезно, но старый инстинкт требовал сжимать в руках сталь, когда перед тобой стоит нечто, способное стирать города.

— Вы трое, — медленно, почти по слогам проговорил Иван. Голос его звучал неестественно ровно, разносясь по лагерю и заставляя каждого замереть. — Какая у вас задача на самом деле?

Новички переглянулись. В этой короткой паузе было слишком много понимания, слишком много отработанной слаженности, которая не полагалась вчерашним кадетам.

— Не играйте со мной… — Иван выделял каждый звук, словно вбивал гвозди в крышку гроба их легенды. — Снежка, я знаю, что ты следила за мной с самого начала. Даже на крейсере, когда я стоял на трапе, ты дышала мне в затылок из-за угла. Думала, я не замечу твой ритм?

Взгляд Ивана переместился на разведчика.

— Ким. Тот спарринг… Ты ведь даже не пытался победить. Ты просто гасил инерцию, контролировал давление, замерял мой порог боли. Ты оценивал уровень моей силы, как лаборант оценивает потенциал взрывчатки. Будешь отрицать?

Ким промолчал, лишь сильнее сжал челюсти.

— И ты, Малой, — Иван горько усмехнулся. — Ты слишком заигрался в шпиона. Ты не умеешь врать, парень. Твои глаза всегда выдавали тебя раньше, чем ты открывал рот.

Троица стояла перед ним, как провинившиеся дети, пойманные на жестокой шалости. В их глазах плескалась гремучая смесь страха и сосущей вины, но за этим фасадом всё еще проглядывала холодная выучка Комитета.

Иван почувствовал, как внутри него снова начинает ворочаться та самая мощь, от которой плавится память. Он искал поддержки у того, кому доверял безоговорочно.

— Ты ведь тоже это заметил, верно? — Иван резко обернулся к Артему и осекся.

Слова застряли в горле. В глазах Артема, старого волка, прошедшего с ним через пекло, плескалось то же самое. Та же обреченность, та же вина и тот же приказ, выжженный на сетчатке.

Артем не отвел взгляда. Он стоял, опустив плечи, и в этом молчании Иван прочитал приговор: он был не братом по оружию, а объектом. И вся «десятка» была лишь конвоем, сопровождающим ценный груз к месту его окончательной трансформации или уничтожения.

— Какая задача? Слежка? Ликвидация? — голос Ивана звучал глухо, будто из заколоченного гроба.

Артем не ответил. Он лишь сильнее ссутулился и уперся мертвым взглядом в черное стекло планеты, не в силах смотреть в глаза тому, кого он предал своим молчанием.

Иван дернулся. Смазанное движение — и через секунду он уже стоял вплотную к Рогову. Десятник не успел даже вскинуть пустую «Вольфрамку».

— Скажи, десятник… ты ведь тоже в деле. Какая цель? Если я такая угроза, почему нельзя было ликвидировать меня там, в изоляторе?

— Не думай о себе лишнего, — проскрипел Рогов, пытаясь вернуть голосу былую сталь. — Задача — вернуть блоки легенды. Мы здесь за «Стрибогом», Безродный.

Рогов смотрел прямо в глаза Ивану, но его зрачки мелко дрожали.

— Уверен? — Иван медленно сжал кулак на стволе Бубна, который Рогов держал в руках. Тяжелый оружейный металл поддался с жалобным стоном, сминаясь под чудовищным давлением пальцев Ивана, как дешевая жесть.

— Ты… ты просто побочка, — голос Рогова начал осыпаться, теряя уверенность. — Ошибка системы, ставшая интересной Комитету. Наша задача — блоки.

Иван медленно, почти ласково, положил правую руку на левое плечо десятника. Рогов ощутил, как под этой ладонью проседает бронепластина экзоскелета.

— У Марины Зайцевой был какой-то файл, — выдавил Рогов, и пот градом покатился по его лицу. — Приказ: забрать данные любой ценой. У меня нет директивы на твою ликвидацию… пока нет.

Зрачки Рогова лихорадочно метнулись к новичкам, ища поддержки, но те застыли соляными столбами. Иван убрал руку. Вес предательства в воздухе стал почти осязаемым.

— Товарищ десятник, разрешите выполнять, — бросил Иван через плечо, и в его голосе прорезался ледяной холод Нави. — Ведь главное — миссия, не так ли, Гроб?

Не дожидаясь ответа, он зашагал прочь от лагеря, в сторону индигового зарева. Один.

Иван уходил, и хруст оплавленного стекла под его сапогами звучал как отсчет секунд до взрыва.

Тихий, всё еще со связанными руками, и Гром медленно повернули головы к Артему. Тот стоял неподвижно, словно высеченный из серого гранита, не смея поднять глаз.

В их взглядах не было ярости. Не было праведного гнева или желания ударить в ответ. Только бездонная, выедающая нутро горечь. Боль за то, во что превратилась их «десятка» — элитное подразделение, ставшее клеткой для своего же брата.

Часть 5. Встреча.

Иван шел вперед, ведомый бурей, которая клокотала внутри. Эмоции, подхваченные ядовитым ветром Нави, острыми обломками резали нутро, не давая вздохнуть. Ему хотелось орать — так, чтобы содрогнулись небеса. Хотелось выть, бить, убивать, крушить это черное стекло под ногами…

Но вместо крика из груди вырывался лишь сиплый хрип. Он смертельно устал. Устал надеяться, устал верить, устал быть инструментом в чужих руках.

— Оля… — шептал он имя сестры, как единственную молитву, способную удержать его на краю бездны.

Это имя было последним якорем в его сердце. Он чувствовал, как Психополе облизывает его разум, пытаясь слизать и этот образ, но Иван вцепился в него мертвой хваткой. Не отдам. Только не её.

— Марина… — вдруг сорвалось с губ.

Он замер на мгновение. Что он чувствовал к ней? Иван не знал. Но он точно знал одно: он обязан её вытащить. Марина не могла просто исчезнуть, превратиться в сухую строчку в отчете Комитета. Он хотел снова увидеть ту мимолетную, едва уловимую полуулыбку, которой она одарила его там, на базе, за секунду до того, как мир вокруг них разлетелся в щепки.

Он шел и шел. Секунда за секундой. Минута за минутой. Время на этой проклятой планете растягивалось, превращаясь в вязкий кисель из пепла и тишины. Час за часом он вгрызался в серый туман, пока реальность не начала дрожать.

— Иван?!

Голос прозвучал резко, ломая тишину, как сухую кость. Знакомый, хриплый, пропитанный гарью и чем-то бесконечно родным — голос, которого никак не могло быть здесь, в самом сердце ада.

Иван остановился. Сердце, которое Гром называл мертвым, пропустило удар. Из марева, лязгая перегретыми сервомоторами, на него выходила массивная тень в обгорелой броне «Святобора».

— Дед… — Иван не узнал собственный голос. Тот прозвучал надтреснуто, как старый сухой пергамент.

Массивная фигура в обгорелой броне замерла. Глеб медленно сокращал дистанцию, двигаясь осторожно, будто боялся, что этот Иван перед ним — лишь искусный морок, порождение планеты, решившей ударить в самое больное место. Но по мере приближения его шаги становились всё тяжелее и увереннее. Сервомоторы «Святобора» выли, выплевывая облака пара, пока два человека не оказались лицом к лицу.

Они просто стояли друг напротив друга. Без лишних слов, без пафоса. Иван увидел сквозь треснувший визор знакомые морщины и глаза, в которых отражалось всё то же упрямое нежелание сдаваться. Они поздоровались — коротко, по-мужски — и на мгновение оба улыбнулись. Эта улыбка была самым ненормальным, самым диким явлением во всей вселенной, особенно здесь, посреди выжженного психополя.

Они двинулись дальше вместе, шагая сквозь звенящий вакуум аномальной зоны. Вокруг них плавали ошметки реальности, небо над головой пульсировало индиговым огнем, но внутри этого маленького пузыря тишины жизнь продолжалась.

Иван говорил долго. Он выплескивал всё, что накопилось за эти бесконечные восемь месяцев: про «десятку», про предательство Артема, про ту цену, которую он заплатил за вспышку силы. Дед слушал, не перебивая, лишь иногда кивал, и его бронированная перчатка тяжело опускалась на плечо Ивана. А потом Глеб начал свой рассказ — историю о том, как «мертвец» вернулся с того света, чтобы вытащить тех, кого система списала в утиль.

В этом странном походе по краю бездны они снова были семьей. И на короткое время «белая пиявка» в голове Ивана отступила, испугавшись тепла настоящей памяти.

Глеб выбрался из раскаленного нутра «Святобора», тяжело спрыгнув на спекшуюся почву. Запах перегретого масла и озона смешался с вонью гниющей Плоти, но Дед, казалось, этого не замечал. Он вытирал замасленные руки ветошью, и его лоб прорезала глубокая складка — верный признак того, что старый волк почуял след крупного зверя.

— Значит, вот что, — проговорил он, подводя итог их разговору. Голос Глеба звучал глухо под низким, вибрирующим небом Нави. — Комитет хочет файлы... Марину отправили за ними как ищейку, она их взяла — и канула. Пропала с радаров. А вас кинули следом, прикрыв всё это сказкой про «поиск блоков Легенды».

Дед замер, наполовину выбравшись из фиксаторов экзокостюма. Его взгляд на мгновение остекленел, просчитывая варианты, которые Ивану даже не приходили в голову.

— Значит, Владимир Волков не в курсе о файлах, — медленно продолжил он, спускаясь на землю. — И скорее всего… — Глеб понизил голос до едва различимого шепота, и в этом звуке прорезался суеверный, почти физический страх, — Царица тоже не знает.

При упоминании Царицы воздух вокруг них будто похолодал. Это имя не произносили вслух даже в штабах Комитета — о ней говорили только иносказаниями, как о заразной болезни или о неизбежной природной катастрофе.

— Что же задумали Соколовы? — Дед посмотрел Ивану прямо в глаза, и в его зрачках отразилось индиговое зарево аномалии. — Если верхушка Комитета играет втемную даже с Волком и Престолом… Иван, это не просто данные. Это то, ради чего они готовы сжечь и нас, и эту планету, и, возможно, саму Рутению. Что это за файлы, парень? За чем на самом деле пришла Марина?

Глеб окончательно освободился от экзокостюма и, кряхтя, распрямил спину.

— Иван, ты уже не тот неуверенный дружинник, которым был несколько месяцев назад. — Голос Глеба дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Та миссия на станции… она была не такой, как все остальные. Шепот там вел себя странно, словно мы оказались в чреве Черного Шпиля или в мире Сотни. То, что ты пережил там, многим не удается за всю жизнь.

Иван промолчал, погруженный в свои мысли.

— Пойдем, я нашел место последнего боя Марины, — сказал Глеб, и они двинулись в путь.

Дорога заняла около четырех верст. Когда они достигли цели, перед Иваном открылась картина, красноречивее любой видеозаписи. Он мог буквально проследить каждый выстрел Марины, каждый её шаг. То, что он увидел, казалось невозможным.

Противник Марины двигался с невероятной скоростью, уворачиваясь от её вольфрамовых стрел, выпущенных со скоростью 4 версты в секунду. Земля, превратившаяся в стекло после орбитального удара, сохранила все следы битвы. Каждый прыжок, каждый перекат были запечатлены в этом природном следе.

Когда враг приблизился, их сражение превратилось на столкновение планет сжатый до размера комнаты. Ландшафт менялся под ударами и выстрелами Марины и её неизвестного противника.

Но самое поразительное зрелище представлял собой «Стрибог» Марины, торчащие из земли. Они возвышались, словно два сломанных пальца гигантского меха корпоративного сектора. Мощнейшее оружие было разрезано пополам вдоль продольной части с такой точностью, что казалось, будто оно было создано таким изначально.

Дед извлёк Клятвенный Клинок из-за спины и передал его Ивану.

— Она никогда не использовала его в бою, — произнёс Глеб. — Марина предпочитала выдвижной клинок, которым пользовались дайверы Протектората. Но сейчас он сломан, хотя блоки остались на месте. Что или кто заставил её применить Клинок?

— Долго же вы добирались! — Голос, прозвучавший из серой хмари, был лишён малейших эмоций. Чистый, поставленный, он резал слух своей неестественной нормальностью.

Иван и Дед вздрогнули одновременно, вскидывая оружие. Глеб инстинктивно шагнул к открытому люку «Святобора», но замер.

Перед ними, посреди оплавленного пустыря, стоял мужчина. На вид около пятидесяти, он выглядел так, будто только что покинул правительственный приём. Его ослепительно белый костюм не имел ни единого пятнышка — ни сажи, ни пепла. Длинные седые волосы были аккуратно заплетены в тугую косу, подчёркивая аристократический профиль.

В правой руке, затянутой в белоснежную перчатку, он держал трость с навершием из цельного пульсирующего ионита. Камень излучал ровное сияние, разгоняя туман Нави.

— А вот вы, Глеб Петрович Волков… — Мужчина картинно приложил палец к виску, изображая мучительные раздумья. — Вы здесь слишком рано. Совсем не по графику.

Он помолчал секунду, окидывая Деда пренебрежительным взглядом, словно оценивая подержанный товар в лавке старьёвщика.

— Ну да ладно. Попрошу вас, товарищ десятник, откланяться. А вас… как вас там… — Он небрежно кивнул в сторону Ивана. — Позовите остальную стаю. Рогов, должно быть, заждался.

Дед не тратил время на пустые угрозы. С глухим рыком он выхватил Клятвенный Клинок из ножен. Иван, чувствуя, как внутри закипает золото Нави, последовал его примеру. Два клинка вспыхнули, рассекая индиговый туман.

— Ой, вижу, вы не согласны, — разочарованно вздохнул незнакомец, поправляя манжету. — Не стоит импровизировать, друзья мои. Это портит финал. Просто следуйте сценарию.

— Какому сценарию? — Голос Деда был твёрд, словно сталь, направленная прямо в горло незнакомца.

— Рано… всё ещё слишком рано, — пробормотал человек в белом, и его лицо мгновенно утратило всякое подобие дружелюбия. — Что ж, тогда придётся импровизировать мне.

Мир превратился в размытое пятно. Незнакомец двигался с невообразимой скоростью — не шёл, а телепортировался, оставляя за собой призрачный белый след. В долю секунды он оказался вплотную к Глебу. Дед отлетел от удара в грудь на двенадцать метров, его нагрудная бронеплита была вогнута внутрь, навсегда сохранив отпечаток ладони противника.

Иван дёрнулся к наставнику, но реальность словно перевернулась. В следующее мгновение он уже лежал, прижатый лицом к оплавленной поверхности планеты. Мужчина в белом удерживал его одной рукой с такой лёгкостью, будто давил надоедливое насекомое. Неторопливо присев на корточки, он продолжил:

— Всего лишь один… Ладно. С остальными разберёмся позже, — произнёс он скучающим тоном.

Пальцы в белоснежной перчатке усилили давление на затылок Ивана. Череп хрустнул, погружаясь в спекшуюся почву на два сантиметра, оставляя жуткую маску в земле. Затем незнакомец небрежно отшвырнул Ивана вперёд на три метра, словно тряпичную куклу.

— Кто… кто ты такой? — с трудом поднявшись, Иван выплёвывал густую, солёную кровь, смешанную с пеплом. Вопрос был не ради ответа — ему нужно было выиграть время, чтобы восстановить дыхание.

— Скажем так: я давний друг твоего наставника, — мужчина равнодушно стряхнул несуществующую пыль с безупречного рукава. — А ты, дружок, крепкий орешек, я вижу.

— Крепче, чем тебе хотелось бы, — прохрипел Иван, закрывая глаза.

Он попытался вызвать ту самую золотую ярость — первобытную силу, что позволила ему уничтожить целые легионы Плоти. Внутри что-то отозвалось — глухое, опасное, жаждущее крови.

— И вправду необычный, — констатировал незнакомец, плавно, почти не касаясь земли, приближаясь к Ивану.

Иван ударил наотмашь, горизонтально, вкладывая в клинок весь остаток сил, но… всё повторилось. Его снова пригвоздили к земле тем же коротким, нечеловеческим движением.

— Нет. Обычный, — разочарованно вздохнул человек в белом. — Пора тебе умирать.

Он с тихим щелчком выхватил из трости тонкий, как игла, клинок. Сталь блеснула индиговым отражением, взлетая для финального удара. Иван приготовился к боли, но вместо ледяного металла на него навалился огромный, раздавливающий вес.

Это был Дед.

Тонкий клинок, выхваченный из трости, замер в миллиметре от бронепластины. Рука мужчины в белом заметно дрогнула. В его глазах на мгновение вспыхнула такая концентрированная, первобытная ненависть, что воздух вокруг, казалось, закипел. Но уже через секунду маска безразличия вернулась на место.

— Ладно, так и быть. Потом, — вздохнул он. Голос звучал с искренней грустью ребёнка, который пришёл в зоопарк посмотреть на льва, но обнаружил, что хищник спит в глубине берлоги.

Незнакомец выпрямился, небрежно вкладывая скрытый клинок обратно в трость.

— Мальчик, держи файлы, — он коротким щелчком подбросил блок памяти в воздух. Иван поймал его инстинктивно, чувствуя, как холодный пластик обжигает ладонь.

— Ну а вы, Глеб Петрович… Мы поговорим позже. Наша общая принцесса и так слишком долго ждёт своего рыцаря на белом коне. Я дам знать, когда настанет время.

Он наклонился к самому лицу Деда, почти касаясь его ушей губами, и прошептал так, чтобы Иван тоже слышал:

— Кстати, вот газета. Там очень интересные новости из столицы. Не умирай раньше срока, Лютый.

В его голосе проскользнула едва заметная насмешка, а глаза на мгновение блеснули нечеловеческим огнём.

Мужчина выпрямился и, не оборачиваясь, зашагал прочь. Его белая фигура удивительно быстро растворялась в индиговом мареве, словно он был частью самого тумана. На оплавленном стекле планеты осталась лежать сложенная пополам пожелтевшая газета — нелепый, бумажный артефакт из другого мира, контрастирующий с окружающей постапокалиптической реальностью.

Часть 6. Решение.

Дед, тяжело подволакивая повреждённую ногу, склонился над пожелтевшей газетой. Иван видел, как его глаза впились в строки, а лицо превратилось в застывшую маску. Губы Деда мелко задрожали, взгляд стал стеклянным, мёртвым. Казалось, он перестал быть живым человеком и превратился в вырезанную из бумаги фигуру.

— Десятник? — тихо позвал Иван.

Ответа не было. Глеб не дышал, застыв над газетным листом, словно там был напечатан его смертный приговор.

— Что… что в этих файлах? — наконец прохрипел Дед безжизненным голосом, не поднимая головы.

Иван молча протянул блок памяти. Преодолевая сопротивление заклинивших сервоприводов, Дед поднялся и подошёл к планшету, который валялся рядом. Его бронированные пальцы двигались с пугающей точностью автомата. Он вставил блок в разъём, запустив дешифровку.

На треснувшем экране, блики от которого отражались на лице Глеба, замелькали кадры оперативных записей с орбитальной станции «МИР».

Сердце Ивана рухнуло на чёрное стекло планеты. Станция «МИР»… Четыре часа записей, которые были у Венса. Неужели он тоже замешан? Всё стало ещё запутаннее. Иван понимал, что лично он не представляет интереса для человека в белом, но тот ждал десятку. Зачем?

Внезапно небо разорвал гул двигателей. Рядом с Дедом и Иваном приземлился средний транспортный корабль «Харапаки» — модели, производившейся в системе Ратана до её превращения в мир Плоти. Трап с шипением опустился, издавая характерный звук гидравлики.

— Господин Петров, нам приказано доставить вас куда вы пожелаете, — сообщил один из вышедших людей.

Незнакомец носил массивный чёрный шлем, закрывающий всё лицо и голову, подключённый кабелями к ранцу на спине. В руках они держали длинные импульсные винтовки корпоративного сектора — оружие, с которым Иван знаком по учебным стрельбам. Винтовки блестели настолько, что, казалось, отражали все отсветы.

Но главное внимание Ивана привлекли длинные мечи на боках прибывших — вибро-катаны с сменным лезвием. Он знал: чем меньше сменных лезвий на ножнах, тем опаснее воин. Перед ними стояли бойцы с семью запасными лезвиями.

Глеб, хромая, направился к кораблю. Иван попытался подняться, но прибывшие наставили на него винтовки, и один из них угрожающе покачал пальцем. Дед остановился и, не оборачиваясь, произнёс:

— Они мертвы…

Два часа прошло с момента, как Дед покинул орбиту планеты. Другой корабль такого же типа последовал за ним на почтительной дистанции. На бортах обеих кораблей находились разбитые люди.

Дед, узнав о смерти сыновей (хотя в газетах было написано «пали смертью храбрых»), уже не понимал, что происходит. Он догадывался. Записи, Корпоративный Сектор, Марина — всё это были части пазла, который он пока не мог собрать. Теперь он летел к Корпоративному Сектору.

На втором корабле, корчась от боли и закусив деревянную палку, согнувшись в букву «С», лежал мужчина в белом. Рядом, держа его за руки, сидела красивая девушка с каменным лицом и глазами, которые плакали без слёз.

— Господин, не стоило…

— Молчи, — проскрежетал мужчина. — Всё того стоило. Я заплачу хоть десятью, хоть всем временем, что у меня осталось, чтобы исполнить план.

Он начал вставать, выглядя так, будто только что выбрался из эпицентра «Огненного Дождя». Девушка встала и начала раздевать его.

— Прости, — тихо сказал мужчина. — Знаю, ты беспокоишься. Но эта цена за силу… Я готов её платить. Год жизни за час в теле бога, хм… — усмехнулся он. — Хоть десять лет. Я не отступлю.

«Кедр 9» перестала действовать.

Сначала — короткая пауза, миг обманчивого покоя. Затем боль ударила, как электрический разряд. Она вспыхнула в мышцах резкими прострелами, тут же сменившимися тупой, пульсирующей агонией. Иван сжал зубы, но стон всё равно прорвался сквозь стиснутые челюсти.

Боль нарастала волнами. Каждая мышца, каждый сустав кричали отдельно, и вместе они сливались в оглушительный хор. Он чувствовал, как под кожей расползается жар — не ровный, а рваный, будто кто‑то подбрасывал угли в топку его тела. Ладони вспотели, пальцы дрожали, а перед глазами поплыли тёмные пятна.

Дыхание сбилось. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось — оно больше не было его. Оно стало источником мучений, клеткой из костей и нервов, запершей его внутри этой агонии.

Шесть часов, что были даны ему ценой ампулы «Кедра 9», закончились. Тело, державшееся на честном слове и молекулах стабилизатора, начало разваливаться. Мышцы горели, суставы хрустели от невидимой нагрузки, а в груди что‑то сдавило так, что вдох давался с трудом. Он был снова жив — и это оказалось хуже смерти.

- Иван!- Через марево агонии Иван услышал знакомый голос.

К нему прибежала стая.

Иван лежал в медицинском отсеке корабля летевшего в Старый Оскол. Обстановка на корабле была звеняще тихая. Пилоты смотрели на пассажиров и их накрывало, тем же пугающим чувством запертой злобы и отчаяния, что Волки источали через пот, слезы и выдох.

На эвакуационном корабле время застыло, превратившись в липкую взвесь из гула вентиляции и запаха дешевого антисептика. Тихий и Гром все эти дни оставались неподвижными часовыми у шлюзов, ведущих к отсеку персонала. Они сидели прямо на палубе, прислонившись спинами к вибрирующим переборкам, а между ними на расстеленной ветоши лежали детали разобранного оружия.Всю экипировку команды они вычистили до зеркального блеска еще в первые сутки. Маслянистая пленка на вольфрамовых затворах была идеальной, в пазах «Бубнов» не осталось ни пылинки, ни следа нагара. Но они не останавливались. Снова и снова Гром брал в руки деталь, проходился по ней сухой салфеткой, а Тихий методично полировал эфес своего клинка, вслушиваясь в мертвую тишину за дверью медблока. Это не было уходом за оружием — это был ритуал, попытка монотонным движением рук заглушить Шепот и вытравить из памяти ослепительный золотой ужас, который сотворил Иван. Пальцы в мозолях двигались по металлу механически, а взгляды оставались прикованными к индикатору на двери палаты, где «Безродный» сражался со смертью.

Трое новичков встретились в узком техническом проходе, ведущем к моторному отсеку. Здесь было жарко, воздух вибрировал от мощи двигателей и пах раскаленным маслом и озоном. Ким, прислонившийся к гудящей трубе, обвел товарищей цепким, тяжелым взглядом.— Начну с того, что я не знал о вашей миссии, — негромко произнес он.Малой и Снежка переглянулись, и по их коротким, почти незаметным кивкам стало ясно: они тоже были уверены, что работают в одиночку. — Меня вызвали в Комитет и предложили особую задачу. Я согласился, — Ким старался, чтобы голос звучал твердо, но внутри него все сжималось.Он лукавил. В тот день в кабинете следователя Комитета он не чувствовал себя героем — он чувствовал холодный, липкий страх. Страх не за свою жизнь, а за семью. Ким был первым в их роду, кто получил право носить Клятвенный Клинок. Его настоящая родина давно превратилась в бурлящее месиво Плоти, и Рутения стала для его близких единственным спасением, единственным берегом в океане хаоса. Он всем сердцем хотел стать частью этой земли, заслужить право на имя. И когда люди из Комитета предложили ему сделку — следить за «Волками» в обмен на благополучие рода, Ким посчитал это подлостью. Но он знал цену отказа. Он предал стаю еще до того, как вошел в казарму, и эта тайна теперь жгла его изнутри сильнее, чем жар реакторного отсека.

— Мне не предлагали выбора. Мне был дан приказ, — едва слышно прошелестела Снежка.Она стояла, прижавшись затылком к холодному металлу переборки, и смотрела куда-то сквозь товарищей. В тот день, когда её вызвали в штаб, она ждала очередного задания — такого же грязного и холодного, как четыре предыдущих. Четыре раза её палец плавно выжимал спуск. Четыре отнятые жизни. Четыре «предателя», чьи лица потом долго стояли у неё перед глазами в темноте казарм. Она заставляла себя верить, что они действительно виновны, вгрызалась в эту веру всем сердцем — иначе её собственное существование теряло всякий смысл.Снежка всегда мечтала о другом. Она жаждала стать настоящим защитником, живым щитом, вставшим между Рутенией и рычащим безумием Плоти. Она хотела быть полезной, хотела спасать, а не ликвидировать. Но вместо фронтовых окопов вот уже второй год она находилась в липких, двусмысленных отношениях с Комитетом.Со временем пришло тупое смирение. Это была страшная цена, но она платила её осознанно. Всё было лучше, чем судьба, уготованная ей изначально — стать «племенной свиноматкой» для одного из угасающих знатных родов, чья кровь нуждалась в обновлении. Её хотели превратить в инкубатор для будущих наследников, в живой трофей за закрытыми дверями поместий. Снежка ненавидела эту мысль каждой клеткой своего тела. Она верила, что жизнь — это не только продолжение рода, но и нечто большее. Она верила в любовь, чистую и настоящую, и была готова искать её даже здесь, в самом сердце ада, среди запаха пороха и Шепота Нави.

Малой не проронил ни слова. Ему было нечего добавить к их боли, потому что его собственная правда оказалась самой горькой и постыдной.Когда к нему пришли с предложением из Комитета, он не колебался ни секунды. Пока Ким дрожал за родных, а Снежка пыталась спастись от участи инкубатора, Малой ликовал. Слова «ты нам нужен» подействовали на него как наркотик. Он всю жизнь был лишь «третьим сыном», тенью своих великих братьев, живым архивом для чужих достижений. Он устал быть просто хранителем памяти предков, чьи золотые блоки на эфесе казались ему неподъемным грузом чужой славы. Он жаждал своего собственного эха, своего личного подвига, вписанного в металл.Но там, на планете, среди бурой грязи и воя Психополя, его мальчишеская мечта разлетелась в пыль. Когда Иван — «Безродный», над которым он должен был надзирать — прыгнул на Биотитана, превратившись в пылающий разлом реальности, Малой захлебнулся собственной наивностью. Он понял, что в этой бесконечной жатве нет места героям с парадных плакатов. Здесь нет красивых смертей и торжественных клятв — есть только живые и мертвые, и граница между ними тонка, как волос.Ему было стыдно. Не за то, что он мечтал о славе, а за то, что пока другие выжигали свои души в настоящем бою, он играл в шпиона, бережно сжимая в кармане приказ тех, кто никогда не видел Плоть в лицо. Под мерный, утробный рокот двигателей Малой впервые почувствовал, как тяжелеет его собственный клинок — не от блоков, а от груза совершенных поступков.

Хуже всего было Артему. Он не отходил от Ивана, который был введен в медицинскую кому пять дней назад. Отчет медиков гласил;

Постреанимационный синдром.

Острая сердечно‑сосудистая недостаточность.

Рабдомиолиз с острой почечной недостаточностью.

Метаболический ацидоз.

Множественные микротравмы опорно‑двигательного аппарата.

Стрессовая иммуносупрессия и эндокринные нарушения.

На шестой день Иван наконец пришел в себя. Его перевели в палату интенсивной терапии, где единственными спутниками стали монотонный писк мониторов и бледная, почти прозрачная медсестра, чьи движения были бесшумны, как тени в Нави. Пока Иван был в коме, «Волки» заходили к нему часто, но теперь, когда он открыл глаза, палата погрузилась в вакуум одиночества.

Иван не знал, что по ту сторону автоматической двери часами простаивал Артем. Клин замирал у порога, сжимая кулаки так, что белели костяшки, но так и не находил в себе сил нажать на кнопку вызова. Он приходил по несколько раз в день, стоял, глядя на серый металл двери, а затем уходил, низко опустив голову — словно тяжесть предательства придавливала его плечи к самому полу.

Рогов же засел в дальнем углу общего отсека, превратившись в угрюмое изваяние. Там, на проклятой планете, его «псы» сорвались с цепи. Они восстали против него, против самой системы Рутении. Они освободили Тихомирова, нарушили прямой приказ Комитета и бросились на поиски дезертира-Безродного.

Лицо Рогова казалось застывшей маской, но желваки на скулах жили своей жизнью, перекатываясь под кожей. Яд ненависти циркулировал в его жилах вместо крови, отравляя каждую мысль. Он не просто злился — он жаждал кары. Он грезил трибуналом, строгими параграфами устава и лязгом тюремных засовов, которые должны были раздавить бунтовщиков и вернуть его мир к привычному, мертвому порядку.

Файлы Рогов так и не получил. В грузовом отсеке сиротливо лежали лишь две искореженные части «Стрибога» — куски мертвого металла, которые теперь ничего не значили.

— Задача выполнена, вызываем эвакуационную команду, — раз за разом всплывал в памяти издевательский, тонкий голос Брехни.

Рогов ненавидел этот голос, ненавидел бледное, почти прозрачное лицо связиста. «Ты выжил только благодаря мне, неблагодарный пес», — бешено билась мысль в его черепе. Но вместо признательности он видел лишь презрение в глазах подчиненных.

Впереди были четыре дня в ледяном вакууме. Четыре дня наедине с Шепотом, который, словно жирный паразит, впился Рогову в затылок. Тварь не просто сосала его злобу — она перерабатывала её и впрыскивала обратно в кровь концентрат наичистейшей, кристальной ненависти.

На второй день Рогов сорвался. Вспышка в мозгу ослепила его. Схватив табельное оружие, он, не разбирая дороги, бросился к Тихомирову. Но Тихий не зря носил звание одного из лучших клинков Дружины. Его реакция была инстинктивной, отточенной тысячами боев.

Рогов нажал на спуск, но вместо выстрела раздался лишь сухой, издевательский щелчок — магазин был пуст. Пустая пэпэшка не добавила десятнику шансов против свинцового кулака Тихого. Удар пришелся точно в цель, ломая не только кость, но и остатки авторитета Рогова.

Обслуживающая команда корабля — технари и медики — даже не попыталась вмешаться, чтобы «восстановить законность». Они молча смотрели, как Тихий одним движением опрокидывает командира. Когда обмякшее тело Рогова рухнуло на палубу, они просто оттащили его, как мешок с мусором, в сторону медблока. Сломанная челюсть и пустой взгляд десятника стали финальной точкой в истории его командования. Система дала сбой, и он стал её первой жертвой.

Едва хруст челюсти десятника смолк в тишине отсека, Тихий, не сбавляя темпа, рванулся к Артему. Его огромная ладонь мертвой хваткой сомкнулась на загривке Клима. Тот попытался дернуться, но Тихий просто переставил его, как тряпичную куклу, и поволок за собой. Ким сделал шаг вперед, намереваясь вмешаться, но встретился взглядом с Громовым — холодным, тяжелым, как могильная плита. Ким замер.

Тихий тащил Артема через весь общий блок. По дороге они нагнали техников, которые волокли обмякшее тело Рогова. Увидев разъяренного здоровяка, эвакуационная команда буквально вжалась в переборки, освобождая путь. Тихий прошел мимо них, не удостоив поверженного командира даже взглядом — для него Рогов перестал существовать в ту секунду, когда поднял оружие на своих.

У медицинского блока автоматика дверей с шипением разошлась в стороны. Тихий одним мощным рывком впечатал Артема в палату Ивана, буквально швырнув его внутрь.

Дверь за спиной Артема с лязгом захлопнулась, отрезая его от внешнего мира и оставляя один на один с писком приборов и неподвижной фигурой друга.

В палате воцарилась абсолютная, вакуумная тишина, в которой, казалось, захлебнулся даже вездесущий Шепот. Остались лишь мерный писк мониторов, сухой стук капель в капельнице и тяжелое, неритмичное дыхание двух дружинников. Прошли бесконечные пять секунд, прежде чем Артем, не поднимая глаз, выдавил из себя:

— Прости…

— Не надо, — оборвал его Иван. Его голос больше не принадлежал человеку — это был скрежет ржавого металла о сухой камень.

Артем рванулся к тумбе, схватил стакан воды и дрожащей рукой поднес его к губам друга. Иван сделал жадный глоток, и на мгновение в его глазах промелькнула искра прежней жизни.

— Не надо оправданий, — повторил Иван уже тише.

— Молчи… просто слушай, — Артем наконец поднял взгляд, и в нем была такая бездна боли, что Иван невольно вздрогнул. — Я предал тебя. Оправдываться не стану — это бессмысленно. Просто знай: когда ты ждешь первенца, Комитет умеет находить нужные слова. Они могут быть очень… убедительны.

Артем резко развернулся, не в силах больше выносить этого зрелища, и шагнул к выходу. Его плечи подрагивали под форменной курткой.

— Постой, — раздалось за спиной. — Прости меня, друг.

Артем замер, словно натолкнулся на невидимую стену. Одинокая слеза прочертила влажный след по его правой щеке, исчезая в щетине. Он медленно обернулся.

— И ты меня… друг.

Они крепко пожали руки — рука калеки и рука предателя. В этом коротком жесте было больше правды, чем во всех уставах Рутении.

Глава 3

Часть 1. Долг

Прошло два месяца.

Комитет спешно «лег на дно». Файлов, которые «Волки» сумели передать Владимиру Волкову, хватило с избытком, чтобы доказать: род Соколовых вел опасную двойную игру. Достаточно было лишь короткого, веского намека Тихомирова на то, что миссия Рогова была, мягко говоря, аномальной, чтобы маховик следствия заскрипел.

По столице поползли липкие слухи о готовящемся перевороте, но их купировали быстро и жестко. Все — от высшей аристократии до простых дружинников — понимали: гражданская война между Великими Родами и Престолом в нынешние времена была роскошью, которую Рутения не могла себе позволить.

Посыльный от Волкова-старшего принес «десятке» короткую весть: Соколовых осадили. Все официальные обвинения, выдвинутые Роговым против выживших «Волков», были аннулированы, а сам Десятник Гроб временно отстранен от службы до окончания внутреннего расследования.

Правда оказалась грязнее любых догадок. Соколовых буквально держали на поводке. Кто-то раскопал их старый грех — секретный приказ о ликвидации двухсот тысяч беженцев на орбитальной станции «Мир» сорок лет назад. Этот кровавый компромат использовали как таран, чтобы добраться до одного-единственного человека — Глеба Волкова. Именно шантажом Соколовых вынудили отправить сыновей Глеба на бессмысленные мясные штурмы, а самого старика — отстранить от должности Десятника, которую он бессменно занимал сорок три года.

Сеть затягивалась долго, но «Волки» сумели её перегрызть. Однако цена этой свободы оказалась непомерно высокой.

Брехня так и не восстановился. Повреждения мозга оказались критическими, выжигая ту самую искру, что делала его лучшим связистом Рутении. Служба в поле для него закончилась навсегда.

— Говорят, не вернуть мне уже былую богатырскую силушку, — он фальшиво улыбнулся, что было совсем на него не похоже, и звонко постучал костяшками по металлическому диску, вживленному в череп. — Назначают меня на Север, на стационарный пост. Буду мониторить вакуум, стеречь ваш покой от «Шпилей». Там воздух свежий, глядишь — подлатаюсь и вернусь. Как же вы тут без самой боеспособной единицы-то?

— Некуда возвращаться, — глухо выдохнул Гром. Голос дружинника казался надтреснутым. — Новичков перевели к «Белым». Считай, их заново формируют с нуля. Наша сотня… вся легла под гусеницы этой игры.

— Марины больше нет. Деда — тоже, — подал голос Тихий. Он сидел, низко наклонившись, и его огромные ладони безвольно покоились на коленях. — Иван дома, в Подгорном. Вряд ли он когда-нибудь снова возьмет клинок.

Они сидели в оглушительно пустой казарме некогда могучих «Серых Волков». Вечернее солнце косыми лучами прошивало пыльный воздух, освещая пустые койки и пустые оружейные стойки. Стены, помнившие сотни голосов, теперь хранили лишь мертвую, звенящую тишину.

— Что вы заживо себя хороните? — Внезапный голос Ивана прорезал вязкую, похоронную тишину казармы. — На улице последние дни короткого лета, мужики. Гляньте, какая синь.

Он стоял в дверном проеме — бледный, осунувшийся, в гражданской не уставной рубахе, которая висела на нем, как на скелете. Но взгляд был ясным.

— Живой! — Артем подскочил почти в два шага, сокращая дистанцию, и с размаху протянул руку, словно боясь, что друг сейчас растает, как морок. — Здоров, брат? Как ты?

Иван криво усмехнулся, принимая крепкое рукопожатие. Его пальцы были холодными, но хватка — всё еще стальной.

— Да так... сойдет для покойника, — он осторожно коснулся виска. — Медики говорят, еще немного — и буду как новенький. Почти.

В казарме стало светлее. Тяжелые плечи Грома и Тихого расправились, словно с них сняли невидимый груз.

— Мужики, — Артем обернулся к остальным, и в его глазах впервые за эти месяцы блеснул прежний азарт. — К черту уставы и пустые койки. Пойдемте выпьем. За тех, кто не пришел, и за нас, дураков, что еще топчут эту землю.

Гром кутил так, словно завтра не наступит никогда. Всю ночь его громовой хохот пугал редких прохожих и заставлял патрульных дружинников ускорять шаг. Тихий сидел рядом, застыв с довольной улыбкой, которая странно и горько диссонировала с его бесконечно грустными глазами. Брехня, наплевав на строгие запреты врачей, пил наравне со всеми. Он и впрямь казался «самой боеспособной единицей» — по крайней мере, по тому неиссякаемому потоку слов и шуток, что извергал в прокуренный воздух кабака.

Артем почти не говорил. Он смотрел в дно своего стакана и смеялся редко, короткими, сухими смешками.

Иван не пил. Он сидел неподвижно, наблюдая за этим огрызком некогда великой стаи. Но к концу попойки его кулаки сжались до белизны в костяшках, а сердце налилось тяжелой, раскаленной сталью.

Из обрывистых разговоров и пьяных откровений он сложил мозаику, которую от него хотели скрыть. Дед пропал. Его последний рапорт — о таинственном мужчине в белом и срочном вылете Глеба в сторону Корпоративного сектора — был похоронен в секретных архивах. И самое главное: Марина. Слухи, интонации, недомолвки… всё указывало на то, что Белка, скорее всего, жива. И её тоже спрятали там, за высокими стенами большой политики.

Иван вспомнил их последний разговор с Олей.

— Что ты будешь делать, если я забуду тебя, как забыл дедушку? — спросил он тогда.

— Вспомнишь, — просто ответила она. И в её голосе не было сомнений.

Иван решил. Решимость выжгла остатки слабости в его душе. Тело еще подводило, мышцы отзывались тупой болью на каждое движение, но дух уже сорвался с цепи.

Через четыре дня Иван уже стоял в порту Новоархангельска. Ветер, пропитанный солью и запахом дешевого топлива, трепал полы его куртки. Он молча изучал график патрулей, прикидывая, как угнать легкий курьерский корабль и незаметно проскользнуть сквозь блокаду Рутении.

— Угнать не получится, — раздался за спиной знакомый голос Артема.

Иван резко обернулся. Перед ним, плечом к плечу, стояли Артем, Громов и Тихий. А чуть поодаль, в тени портовых кранов, замерли Ким, Малой и Снежка — те, кто выжил и не сломался.

— Вот твое новое задание, — раздался еще один голос, от которого воздух в порту, казалось, стал плотнее.

Сбоку стоял Владимир Волк.ов. Воевода, под чьим началом ходило пять десятков сотен элитных дружинников Царицы Катерины, выглядел как скала, об которую разбиваются шторма. Он протянул Ивану лист плотной бумаги с гербовой печатью.

Приказ был кратким и сухим: доставить в Корпоративный сектор ценный груз и обеспечить безопасность дипломатической делегации Рутении.

Иван посмотрел в стальные глаза Воеводы. В этом «приказе» не было ни слова о поисках Деда или Марины, но оба понимали — это билет в один конец в логово врага. Официальное прикрытие для неофициальной войны.

Часть 2. Оазис.

Глеб Волков шестую неделю рыскал по Сектору, словно старый вожак, потерявший след добычи на бетонном полу. Его доставили сюда, высадили и просто предоставили самому себе — без конвоя, без допросов, с пугающим безразличием. Он ходил по бесконечным стальным коридорам, ел синтетическую пищу, спал в капсульных отелях и задавал вопросы, на которые никто не спешил отвечать.

В душе Глеба зияла пустота, а в голове царило смятение. Пазл его расследования почти сложился, страшный рисунок заговора проступил сквозь туман, но края деталей упорно не сходились. Здесь, в сердце Сектора, всё было «не так».

Особенно Мужчина в белом. Его образ преследовал Глеба в каждом отражении витрин. Кто он? Какую партию ведет в этой игре? Ответов не было — только холодная белизна его костюма в памяти.

За полтора месяца Глеб осознал главную истину: люди здесь не жили. Они функционировали. Работали, зарабатывали баллы лояльности и выгорали дотла. А настоящая «жизнь» начиналась вечером. Каждый, от ребенка до дряхлого старика, запирался в своей ячейке и нырял в «Оазис» — глобальную корпоративную реальность.

Это был мир-наркотик, который не просто обещал избавление от сводящего с ума Шепота Нави, а реально даровал его. Гигантские серверные кластеры корпорации «Ши Ту» работали на ионите — единственном сверхпроводнике, чей кристаллический резонанс был абсолютно невосприимчив к психополю.

Ионит был бесценен. Его добывали лишь в одном месте — на планете «Туфане Джаведан», в мире вечной бури и бесконечной гонки. Именно там, в недрах бури, ковалось спасение Сектора и его же вечное проклятие.

Ионит перестал быть просто минералом — он стал вторым воздухом для человечества в этой отравленной Шепотом галактике. Без него задыхались все. В Рутении его граммы прятались в каждом блоке памяти, а в основаниях священных Стелл покоились тяжелые ионитовые стержни, удерживающие реальность от распада.

Протекторат же возвел ионит в абсолют войны. На его основе ковались процессоры для многотонных шагающих монстров: «Т-Рексов» и «Карнотавров», а также для стремительных, как молния, «Рапторов». Каждый элитный дайвер Протектората был закован в экзосталь «Молоха» или «Гекко», не уступающих в мощи Сынам Царицы, а ионитовый ингибитор был вшит им прямо в кору головного мозга.

Но у этого «воздуха» была страшная особенность: он мог загрязняться, становясь идеальным проводником для яда Нави.

Две недели назад Глеб воочию увидел, как работает система очистки Сектора. Когда Шепот просочился в один из жилых кварталов через сеть подключений, он не стал превращать людей в узнаваемых чудовищ или гниющих упырей. Всё было гораздо извращеннее. Жители превратились в «Суйко» — существ с коллективным разумом, объединенных общим психополем. Единственной целью Суйко была охота на тех, кто еще сохранил остатки индивидуальности.

И тогда пришли Чистильщики.

Они явились не спасать и не защищать. Для них это был не акт милосердия, а «фарм лута» и прокачка уровней. Глеб с содроганием наблюдал, как люди в черных шлемах хладнокровно выкашивали квартал. Их визоры транслировали им дополненную реальность: вместо кричащих соседей они видели «монстров низкого уровня», а вместо залитых кровью коридоров — «подземелья», полные опыта и наград. В этом мире смерть превратилась в эффективный менеджмент, а человеческая трагедия — в захватывающий стрим для тех, кто еще не попал под раздачу.

Ночью планета-город превращалась в гигантский светящийся улей, но в его виртуальных джунглях не было Глеба. Пока миллионы аватаров гоняли на гравициклах, набивали фраги и прожигали суррогатные жизни, лишь единицы оставались в реальности. Глеб Волков и несколько Мастеров Истинного Клинка — те, кто привык доверять только холодной стали и собственным чувствам, — застыли в своих пентхаусах на самой вершине этого мира дурмана, словно каменные горгульи.

Глеб спал. И каждую ночь, на протяжении сорока лет, он погружался в один и тот же сон-клетку.

Он сидел на пустом терминале ожидания, сером и безликом, как само забвение. А перед ним стояла маленькая девочка в синем платье. Она прижимала к себе старого плюшевого мишку и молча смотрела на Глеба огромными, немигающими глазами. В этом сне не было слов, только бесконечное ожидание, застывшее во времени. Сорок лет он сидел на этом призрачном вокзале, не зная, кого ждет, и почему девочка не уходит.

А в это время, где-то там, в заоблачных ярусах «Ши Ту», уже третий месяц не открывала глаз другая девушка. Она была заперта в золотой клетке ионитовых серверов — легенда, которая теперь жила со своей сестренкой и родителями.

Часть 3. Делегация

Корпоративный Сектор встретил посланников Царицы Катерины без лишней помпы и церемониальных залпов. Орбитальная станция, опоясывающая одну из четырех обитаемых планет Сектора гигантским стальным кольцом, дышала деловитым, бездушным спокойствием. Здесь не было суеты — только отлаженный ритм механизмов.

Станция, ощетинившаяся тысячами турелей, представляла собой двенадцать колоссальных доков, соединенных между собой артериями вакуумных туннелей. Внутри них бесшумно скользили магнитные рельсы транспортных магистралей, связывая воедино этот искусственный мир. Снаружи туннелей тоже тянулись рельсовые пути, но не для торговых контейнеров. По ним, словно хищники в засаде, медленно курсировали тяжелые платформы орбитальной обороны — бронированные вагоны, несущие на себе мощь, способную превратить любой флот в звездную пыль.

Делегация Рутении, привыкшая к тяжелому золоту и мрамору своих дворцов, здесь казалась горсткой анахронизмов в чреве гигантского компьютера.

— Нас даже не пригласили на поверхность, — негромко заметил один из дипломатов, поправляя тесный ворот мундира.

— Радуйтесь, — отозвался Гром, не отрывая взгляда от проплывающей за стеклом турели. — В Секрете гостеприимство измеряется калибром орудий. Нас пустили в предбанник. Значит, торговаться будут жестко.

Иван стоял в хвосте группы, коснувшись ладонью холодного прозрачного пластика иллюминатора. Под ними, окутанная ионитовым сиянием, спала планета, а здесь, в кольце, ковались условия их выживания. Он чувствовал, как магнитные поля рельсов вибрируют в самой его крови — или это был отголосок «золотого потока», всё еще не желавшего покидать его тело.

Делегацию возглавлял человек-скала — Мирослав Георгиевич Архангельский. Главный советник Царицы по внешним связям, он нес на себе печать бесчисленных сражений. Несмотря на преклонный возраст и заметную хромоту — следствие множества ранений, превративших его кожу в карту боевых шрамов, — старик излучал почти осязаемую мощь древнего рода и несокрушимую силу долга.

В его руке была полуметровая рукоять, набранная из восьмидесяти блоков памяти. Со стороны она казалась массивной тростью, но Иван знал: это Клятвенный Клинок, чей вес в психополе был сопоставим с весом целой планеты. Каждый раз, когда «трость» с глухим стуком касалась пластбетонного пола станции, само пространство вокруг советника вздрагивало, а остаточное психополе в испуге сжималось.

Здесь, в Секторе, Шепот ощущался иначе. Иван невольно усмехнулся про себя, пытаясь подобрать определение. Называть Шепот «странным» было так же нелепо, как описывать планету словом «круглая». На Рутении Шепот был яростным хищником, рвущим разум на куски. Здесь же он превратился в вязкий «белый шум». Он не нападал — он медленно, капля за каплей, выпивал эмоции, осушая душу до самого дна, оставляя после себя лишь серую апатию.

Ивану уже объяснили механику этой защиты. Рутения служила гигантским волнорезом. Стеллы Памяти принимали на себя основной удар Нави, оставляя соседям лишь слабые, выдохшиеся отголоски психополя. Корпоративный Сектор процветал в тени этого щита, даже не осознавая, что их «Оазис» существует только до тех пор, пока стоят Стеллы и пока дружинники Царицы платят за это своей кровью.

«Может ли вообще что-то процветать в этой умирающей галактике?» — пронеслась мысль в голове Ивана. Молодость брала своё: он и троица новичков разглядывали этот стерильный мир с лихорадочным интересом, замешанным на растерянности. В их представлении планета без Стелл Памяти была обречена на мгновенное безумие, и вид развивающейся, сверкающей неоном цивилизации не укладывался в сознании.

Опытные же «Волки» смотрели на всё иначе. В их глазах читалось нескрываемое отвращение — так смотрят на искусно загримированный труп. Они словно видели гнилую изнанку этого сверкающего фасада, мертвую пустоту за каждой голограммой. Сотрудники Архангельского и вовсе хранили ледяное спокойствие, для них Сектор был лишь привычной, скучной декорацией к работе.

Делегация подошла к терминалу орбитального лифта. Такие колоссальные подъемники связывали каждую из двенадцати станций кольца с поверхностью планеты. Их встретила девушка — по крайней мере, её тело казалось молодым, но угадать возраст или увидеть лицо было невозможно. Голову полностью скрывал массивный, гладкий шлем.

«Как у тех солдат... на планете...» — Иван невольно вздрогнул. Перед глазами всплыл последний миг, когда он видел Деда. Он отчаянно попытался выудить из пустоты детали экипировки тех бойцов, но память подсунула лишь обрывок: символ на левой стороне груди. Круг, внутри которого росло странное, искривленное дерево, и два непонятных знака под ним. Иван не знал их значения, но от этого знака по коже пробежал холод, который не смог бы вылечить никакой ионит.

После недолгой, формальной проверки электронных пропусков лифт вздрогнул, и спуск начался.

— Раньше Корпоративный Сектор владел сорока процветающими планетами, — внезапно заговорил Мирослав Архангельский. Его голос, неожиданно живой и бархатный, заполнил тесную кабину. — Под их началом были сотни шахт и тысячи разработок. Но сейчас они в упадке. Как, впрочем, и все мы.

Старик обвел взглядом пустой холл терминала, стремительно удаляющийся вверх за прозрачной стеной лифта.

— Когда-то эти лифты были перегружены круглосуточно. Нам пришлось бы ждать своей очереди часами или заказывать отдельный дипломатический борт за баснословные суммы. А сейчас, как видите, станции пустуют... — Он выдохнул это с едва уловимой нотой обреченности.

Было ясно, что Архангельский — один из немногих оставшихся людей, чьи знания простирались вглубь веков, до самой Ярости Плоти. Он знал мир до того, как тот превратился в пепелище.

Желудок Ивана неприятно екнул, реагируя на резкое изменение гравитации. Скорость спуска была такой, что казалось, будто пол стремительно улетает в бездну, а они едва успевают его догонять. За стеклом лифта чернота космоса начала разбавляться золотистым маревом ионитовых облаков — они входили в атмосферу планеты, которая когда-то была жемчужиной, а теперь стала лишь богато украшенным склепом.

С высоты птичьего полета мир под ними взорвался мириадами электрических огней. Неон всех мыслимых оттенков, слепящие прожекторы и марево голограмм — город-планета простирался от горизонта до горизонта, не оставляя места для живой земли. Проекции рекламных билбордов с этой верхотуры казались пульсирующими светлячками, заманивающими в ловушку.

Небоскребы-иглы, тщетно пытавшиеся дотянуться до звезд, уходили ввысь на сотни метров, пронзая облака ионитового смога. Гравитационный транспорт, нескончаемыми потоками сновавший по глубоким каньонам улиц, напоминал искры выгорающих фитилей в бесконечной темной шахте.

Город жил. По крайней мере, так казалось Ивану. Он завороженно смотрел на это буйство света, еще не зная главного: настоящая жизнь здесь давно покинула улицы. Сердце этой планеты билось не в стальных венах магистралей, а в безмолвных серверных залах, в то время как миллионы тел просто гнили в капсулах, видя сны о чем-то более реальном, чем этот неоновый склеп.

Орбитальный лифт начал замедляться задолго до встречи с землей. С мягким шипением и едва уловимым скрежетом кабина замерла, пропустив через тела пассажиров финальную волну вибрации. Лязгнули тяжелые фиксаторы, и двери разошлись в стороны.

Ивана мгновенно ударил в лицо резкий, нескрываемый запах дезинфекции, смешанный с приторным ароматом искусственных цветов из увлажнителей воздуха. Огромный терминал, в который они вышли, казался абсолютно пустым — его колоссальные размеры делали горстку присутствующих людей похожими на затерянные в соборе пылинки.

В центре холла делегацию ждала группа из пяти человек. Окруженная четырьмя охранниками в уже знакомых глухих черных шлемах, стояла девушка. Это было первое живое лицо, которое Иван увидел в этом мире, но от него веяло холодом сильнее, чем от открытого космоса.

Она была пугающе, почти вызывающе красива. В этой красоте сквозил налет абсолютной искусственности: в фарфоровой, лишенной пор коже, в статичном, застывшем взгляде, в пугающей симметрии черт. Но больше всего поражали её движения — в них не было ни миллиметра случайности. Каждый жест, каждый наклон головы был частью безупречно выверенной церемонии. Несмотря на слова Архангельского об упадке, эта девушка двигалась так, словно повторяла этот ритуал тысячи раз. Это была та же муштровка, с которой дружина каждый день до автоматизма разбирала и чистила свои «Бубны» — верные ЭППШ-Г, — только здесь объектом чистки и сборки была сама человеческая природа.

Девушка, чья красота отталкивала своей безупречностью, отчеканила стандартную приветственную речь и жестом пригласила следовать за собой. Они пересекли гулкий, пустой терминал и вышли на открытый воздух.

Мир Сектора обрушился на них мгновенно. После мертвой стерильности порта представший город казался изнанкой фальшивой монеты. Пропасть между застывшим пластбетоном терминала и этой бурлящей бездной металла была невообразимой.

В нос ударил тяжелый коктейль из озона, отработанного кислорода и запаха переработанной жизни. Воздух здесь был влажным, но в нем не осталось и следа искусственных цветов — он был живым, с отчетливыми нотками гнили. Иван кожей почувствовал смрад, поднимающийся с нижних ярусов и узких щелей улиц, скрытых за клубами пара и желтоватого тумана где-то в сотнях метров под ними.

Глаза не знали, за что зацепиться. Повсюду кипела безумная игра ядовитого света и глубоких теней. В сетчатку вгрызались неоновые иглы билбордов, вспышки инфоэкранов и исполинские, словно ожившие, голограммы.

Но страшнее всего был звук. Тихий, но всеобъемлющий, он заполнял череп изнутри. Свист антигравитационных подушек пролетающей техники, шипение вырывающегося из труб пара, гудение миллионов ламп и низкочастотный рокот транспортных вагонов на магнитных рельсах. Всё это сливалось в единый оркестр без дирижера. Это была симфония города-завода, где одна половина населения корчилась в виртуальном экстазе, пока вторая в поте лица ждала конца смены, чтобы занять их теплые места в капсулах «Оазиса».

Делегацию разместили в роскошных апартаментах на вершине одного из самых высоких небоскребов «Ши Ту». Здесь, над облаками ионитового смога, они чувствовали себя не гостями, а породистыми узниками, запертыми в клетке из золота и прозрачного пластбетона. По периметру этажа замерли вооруженные охранники — безмолвные фигуры в черных шлемах, чей разум давно блуждал в виртуальных лабиринтах, пока тела послушно сжимали винтовки.

— И что теперь? — Артем стоял у панорамного окна, безучастно рассматривая раскинувшуюся внизу неоновую ширму «Оазиса». — Будем ждать, пока нас позовут на расстрел или на банкет?

— Пока — осматриваться, — Иван подошел ближе.

Его тело казалось изможденным, высушенным бесконечными боями. Внутренние шрамы, оставленные «золотым потоком», проступали сквозь кожу темными ломаными линиями. Они опоясывали его торс и плечи, напоминая полосы древних тигров — хищников из потерянной Колыбели Человечества. Взгляд Ивана, сосредоточенный и пугающе цепкий, только усиливал это сходство. Он больше не был солдатом, он был зверем, который принюхивается к ловушке.

— Нам нужно найти след Мужчины в белом, — тихо добавил он.

— Легко сказать, — Артем перевел взгляд с друга на охранника, застывшего на соседнем балконе. — Нас отсюда и в туалет без конвоя не выпустят. Мы для них — экзотические зверушки в террариуме.

Иван хищно улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли веселья.

— Попробуем способ, о котором говорил Архангельский.

Часть 4. Оазис

Архангельский был доволен. Ему удалось добиться всех целей, причем с невиданной прежде быстротой. Когда тяжелые створки за его спиной сомкнулись, в зале осталось лишь трое: двое глубоких старцев и мужчина немногим за пятьдесят.

— Кидзин-сан, у меня к вам разговор, — как только последние гости вышли, к мужчине в белых перчатках обратился широкоплечий старик. Несмотря на малый рост, его взгляд был острым и холодным, как лезвие клинка.

— Слушаю вас, Уэсуги-сан, — вежливо отозвался Кидзин Морито.

Мастер Истинного Клинка, достигший этого ранга всего в сорок лет — «талант из талантов», как шептались при его инициации, — он медленно поднялся и развернулся к собеседнику.

— До меня дошли вести, что кто-то решил воспользоваться «Кровью Они», — Уэсуги Кэнсин, прозванный «Богом Войны», не привык ходить вокруг да около. Он стал Мастером в пятьдесят и до появления Кидзина считался самым молодым в истории. Психополе вокруг него внезапно ощетинилось, транслируя немую угрозу: «Это ты взял стимуляторы?»

На весь сектор было лишь восемнадцать пронумерованных ампул, находившихся под круглосуточной охраной. «Кровь Они» была последним аргументом Сектора: обычного человека она превращала в безумного зверя, а Мастера Истинного Клинка — в бога. Но плата за эту силу всегда была непомерно высока.

— У вас есть догадки? — спокойно парировал Кидзин.

— Есть. И при встрече с этим человеком я бы посоветовал тебе быть осторожнее. Брать «Кровь Они» без согласия Совета... Ты и сам знаешь, как трудно пополнять запасы, — отчеканил Уэсуги.

— Молодежь, о чем вы тут шепчетесь? Не пора ли нам выпить? — в разговор внезапно вклинился лысый старик с лицом, испещренным сетью морщин. Датэ Масамунэ лучезарно улыбался, по-свойски положив руки на предплечья Мастеров и вклиниваясь между ними.

— Простите меня, Датэ-сан, но мне пора, — нервные клетки Морито взбунтовались, но он привычным усилием подавил вспышку. Он пропустил через себя психополе, словно раскаленным утюгом разглаживая непослушную ткань сознания. Кидзин коротко поклонился и покинул зал.

Уэсуги проводил его тяжелым взглядом. Кэнсин не просто не любил Морито — он ему не доверял. Морито казался ему фальшивой, гнилой оболочкой чего-то глубоко ненормального, больного и опасного.

— Датэ-сан, Мастер Морито что-то замышляет, — негромко произнес Уэсуги.

— Эх, — грустно выдохнул старик, глядя на закрытую дверь. — Надеюсь, он еще одумается.

Тем временем в гостинице «Волки» готовились к погружению в «Оазис».

Шлем сел так плотно, словно был отлит точно по слепку черепа. Технология нейронной адаптации сработала безупречно: спустя секунду Ивану начало казаться, что на голове нет никакого тяжелого «ведра», а его собственные чувства стали в разы острее.

— Вот бы нашим доспехам такие технологии, а? — донесся глухой, восторженный голос Артема.

Всего пару часов назад он узнал, что у него родился сын. Артем не стал об этом распространяться, но внутри него один за другим взрывались фейерверки. Он не просто радовался — он чувствовал себя узником, который наконец вырвался на свободу.

— Мы бы Юг за неделю зачистили! — бросил он, и в его голосе слышалась непривычная, бьющая через край уверенность.

Артем первым нажал кнопку подключения.

Мир Ивана схлопнулся, вспыхнув густой, вязкой чернотой. В центре этой пустоты возникла светящаяся надпись: «Согласны на полное сканирование пользователя? Да / Нет». Иван на мгновение растерялся — где искать кнопки? Но инстинкт, дремавший глубоко под коркой выжженной памяти, подсказал ответ. Он просто захотел нажать «Да».

Тьма разорвалась световым туннелем. Сначала возникло лишь слабое ощущение движения, но с каждой секундой оно нарастало, превращаясь в неудержимое падение в бездну. «Будто лечу» сменилось на «лечу». Иван почувствовал, как сопротивление воздуха бьет в грудь, как гравитация тянет его вниз со скоростью ракеты, выпущенной из установки «Ярило». Мир вокруг него превратился в смазанные полосы света.

И вдруг — тишина.

Резкая остановка не вышибла дух, а принесла странную легкость. Иван открыл глаза и замер. Он стоял посреди безбрежного зеленого поля. Теплый ветер, пахнущий медом и клевером, ласково перебирал его волосы. В высоком, пронзительно-синем небе сияло мягкое дневное солнце, не скрытое тучами ионитового пепла.

Воздух здесь был настолько чистым, что Иван на мгновение испугался. Ему захотелось раствориться в этом покое, в стрекоте невидимых цикад и далеком журчании речки. Это был рай, созданный из кода, но для его измученного тела он ощущался реальнее, чем сталь Клятвенного Клинка.

Иван посмотрел на свои руки. Они были тоньше, пальцы — длиннее, а кожа — чистой, без единого шрама от «золотого потока». Вместо тяжелого Клятвенного Клинка на бедре висел кусок низкополигонального железа.

— «Железный короткий меч. Атака 3. Прочность 5», — вслух прочитал Иван, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Это что, шутка? Я этим даже консервную банку не вскрою.

— У тебя меч, а у меня — топор! Гляди, какой агрегат! — Артем, превратившийся в бородатого здоровяка на две головы выше Ивана, с хохотом взмахнул огромным колуном. Над его головой висела надпись: «Артемиус-Разрушитель, Уровень 1».

Иван перевел взгляд на остальных. Группа, стоявшая на изумрудном лугу, выглядела как нелепый балаган: бородатый варвар-Артем, сам Иван в обносках разбойника, и двое новичков-сопровождающих, ставшие изящной эльфийкой-лучницей и суровым паладином в сверкающих латах.

Долго задерживаться на пасторальном лугу они не стали. Ощущение фальши в этом мире было почти физическим. Иван чувствовал, как за пением птиц и шелестом трав скрывается мерный гул серверных стоек, высасывающих реальность из Сектора.

— Идем, — скомандовал Иван. Голос в виртуальности звучал выше, лишившись привычной хрипоты, но властные интонации дружинника никуда не делись. — Архангельский дал координаты. Ближайший город — «Глициния». Там нас ждет контакт.

Они двинулись по наезженной колее, которая вела к горизонту. Группа выглядела дико: бородатый варвар Артем, чьи огромные ручищи постоянно тянулись почесать несуществующее пузо под кожаным доспехом, изящная эльфийка-лучница, которая никак не могла привыкнуть к длине своих ушей, и сам Иван — невысокий разбойник в сером капюшоне.

— Рутения вездесуща, — пробормотал Артем, сбивая топором головку виртуального одуванчика. — Даже в этом цифровом киселе у Царицы есть свои уши. Интересно, этот агент — тоже «эльф»?

— Скорее всего, он здесь пророс корнями, — отозвался Иван. — Чтобы выживать в Секторе сорок лет и не сойти с ума, нужно стать частью этого кода.

Через час пути из-за холмов выросли стены «Глицинии». Это был город-мечта: белые башни, увитые цветущими лианами, фонтаны с кристальной водой и толпы счастливых «игроков» в шелках и доспехах. Но для Ивана это место пахло опасностью. Он знал: за каждой улыбающейся маской может скрываться чистильщик или агент «Ши Ту».

Они вошли в город через главные ворота, над которыми висел огромный транспарант: «Добро пожаловать в вечность!».

— Нужная нам таверна называется «Последний приют», — Иван сверился с системной картой, всплывающей перед глазами. — Ищите символ: перевернутая песочница. Агент представится как Ловчий.

Таверна «Последний приют» гудела, как растревоженный улей. Здесь, в виртуальном сердце «Глицинии», собрались сотни игроков: рыцари в сияющих латах хвастались трофеями, маги в шелковых робах обсуждали котировки заклинаний, а торговцы азартно спорили из-за процентов с добычи. Воздух, пропитанный ароматами жареного мяса и дорогого эля, казался слишком плотным для программного кода.

Иван и его группа заняли дальний стол в тени массивной дубовой колонны. Несмотря на нелепые аватары, они сидели так, как привыкли в казармах — спиной к стене, контролируя входы.

— Не желаете квест по охоте на Северных Саблеволков? — раздался за спиной негромкий, сухой голос.

К ним подошел невзрачный человек в кожаном доспехе следопыта. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но глаза, блеснувшие из темноты, были слишком трезвыми для этого веселого места.

Иван медленно поднял голову, и его взгляд встретился со взглядом незнакомца.

— На брата не охочусь, — отрезал он, чеканя каждое слово.

Ловчий едва заметно кивнул и, не дожидаясь приглашения, присел на край скамьи.

— Верный ответ для тех, кто ищет правду в мире лжи, — прошептал Ловчий, едва шевеля губами. Его цифровой аватар на мгновение подернулся рябью, выдавая волнение оператора. — Слушайте внимательно. Времени мало. Ваш Дед... он ни разу не заходил в «Оазис».

Артем дернулся, зацепив тяжелую кружку с виртуальным элем. Пролитая жидкость мгновенно испарилась, не оставив пятен на дереве стола — законы физики здесь были лишь программным кодом. Ловчий предостерегающе поднял руку.

— Но в нижних ярусах самого Сектора, там, где законы зыбки, как песок в пустыне, родилась легенда. Его называют Призрачным Волком. Говорят, этот старик в одиночку вырезал три банды «мясников», торговавших живыми органами, и в щепки разнес синдикат охотников за имплантами. Месяц назад он вытащил группу девчонок прямо с подпольного аукциона, оставив после себя лишь горы трупов и выжженные склады.

Иван подался вперед. Под кожаным доспехом разбойника он физически ощутил, как по телу прошла волна жара — надежда, густо замешанная на тревоге.

— Нам нужно найти его. И нам нужно знать про Мужчину в белом. Доклады об инциденте на планете отправляли по защищенным каналам...

Ловчий внезапно замер. Его пальцы, лежавшие на грубо сколоченном столе, мелко задрожали, а лицо под капюшоном побледнело до синевы — текстуры аватара не справлялись с передачей эмоций. В глазах агента отразился такой первобытный, запредельный страх, какой Иван видел только у новобранцев перед их первым артобстрелом под Шепотом.

— Мужчина в белом? — голос агента сорвался на хриплый свист. — Уходите... Бегите из этого домена... Это Мастер Истинного Клинка. Это те, кто держит в кулаке истинную власть над Сектором.

Иван мертвой хваткой вцепился в воротник Ловчего. Системное предупреждение о нарушении «безопасной зоны» вспыхнуло перед глазами ядовито-красным транспарантом, требуя прекратить агрессию, но Иван просто стер его коротким волевым импульсом, проигнорировав протоколы сервера.

— Говори всё, — прошипел он в лицо агенту. — Кто они такие?

Ловчий не пытался вырваться. Его аватар мелко вибрировал, транслируя чистый, нефильтрованный ужас человека, сидящего в капсуле где-то в реальности.

— Мастера Истинного Клинка... это не люди. Это полубоги, — голос Ловчего стал похож на шелест сухой листвы. — Они не играют в «Оазис». Для них вся эта реальность — скучная, никчемная игрушка. Они — те, кто живет по-настоящему. Они умеют читать пульс Психополя и, говорят, способны в одиночку разрезать сам Шепот, не теряя рассудка. Чтобы свалить одного такого, не хватит и десятка ваших «Волков». А теперь... — он судорожно сглотнул, — судя по докладу, этот Мастер ввел себе «Кровь Они».

— Что это? Какой-то боевой стимулятор? — Иван невольно сжал кулаки.

— Представь теперь, на что способен полубог, принявший кровь демона? — Ловчий перешел на ледяной шепот, от которого, казалось, даже программный код таверны подернулся инеем. — Скорее всего, ваш человек в белом — это Кидзин Морито. Один из двенадцати столпов Сектора. И ходят слухи... он держит в виртуальном плену рутенийку. Если это ваша Белка, то четыре месяца безвылазного пребывания в «цифре» для неподготовленного мозга — это... — он замолчал, подбирая слова, — это точка невозврата. Личность стирается, слой за слоем, замещаясь исполняемым кодом.

Ловчий воровато огляделся по сторонам, проверяя, не следят ли за ними из теней золотые глаза системных стражей — бездушных гончих Сектора.

— И самое страшное: она подключена не к общему «Оазису». Морито запер её в закрытом домене «Мир-0». Это его личная песочница, частная реальность, где он — единственный бог и единственный судья. Проникнуть туда извне, через сеть, невозможно. Путь только один — через прямой терминал в его личных покоях в Верхнем Городе.

Сразу после этих слов Иван инициировал выход. Реальность «Оазиса» рассыпалась на пиксели, оставляя послевкусие виртуального эля и фальшивого тепла.

Когда Иван открыл глаза в реальном мире, на него навалилась привычная тяжесть собственного тела и резкий запах озона от охладителей. Он снял громоздкий шлем — то самое «ведро», как называл его Гром — и сел на жесткой койке. На него молча смотрели три пары глаз: Тихий, Гром и Малой, который не решился на долгое погружение.

— Похоже, все самые худшие опасения Архангельского подтверждаются, — выдохнул Иван, устало растирая лицо ладонями. Кожа казалась чужой после цифрового аватара.

— А эти? — Малой кивнул на Кима, Снежку и Артема. Те всё еще лежали неподвижно, скрытые за матовыми визорами шлемов, лишь редкие вспышки индикаторов на висках говорили о продолжающейся ментальной активности.

— Остались. Попробуют выудить у Ловчего дополнительные зацепки, — коротко бросил Иван.

— Что дальше? — Громов повернул голову к Тихому. Тот сидел в углу, методично проверяя сочленения своих перчаток, его лицо было непроницаемой маской.

— Ждем, — сухо ответил Тихомиров, не поднимая взгляда.

Часть 5. Банкет

Иван проснулся поздно. Организм, измотанный перегрузками «золотого потока» и липким цифровым сном, просто предал его, выключив сознание на добрых двенадцать часов. Когда он наконец открыл глаза, солнце Сектора — непривычно яркое и стерильное — уже вовсю заливало комнату.

На кухне было оживленно. За столом собралась молодежь и Артем. Они азартно работали ложками и болтали, обсуждая ночные похождения в «Оазисе».

— Я вчера до пятого уровня прыгнул. Мой боевой опыт сделал из меня настоящего читера в этом мире, — хвастался Артем, размахивая куском хлеба.

Малой замер с кружкой в руке, подозрительно прищурившись.
— «Читером»? Это еще что за словечко? Где набрался?

— Да там, в таверне, какие-то игроки орали, что я настоящий «читер», — Артем с гордостью ударил себя в грудь, явно не до конца понимая смысл термина, но чувствуя в нем признание своей крутости. — А вы какого достигли?

Наташа, не отрываясь от еды, коротко бросила:
— Пятый.

— Седьмой, — спокойно ответил Ким.

Лицо Артема мгновенно вытянулось. Энтузиазм угас, сменившись смешной смесью удивления и досады. Он переводил взгляд с одного на другого, словно пытаясь понять, где его обошли.

— Как так-то? — пробормотал он с явным разочарованием в собственных силах. — Ты что, Ким, тоже «читер»?

Ким лишь едва заметно улыбнулся, отставляя пустую тарелку.
— Просто боевые навыки там работают не хуже, чем в реальности. Скорость реакции и умение читать противника программный код учитывает в первую очередь.

— Согласна, — кивнула Наташа. — Если умеешь держать дистанцию в жизни, то и с виртуальным мечом проблем не будет.

— Доброго, — Иван переступил порог кухни, щурясь от яркого света.

Все разом замолчали, обернувшись к нему.

— Что такой разбитый? — Артем с истинной озабоченностью окинул его взглядом. — Будто не в капсуле лежал, а под гусеницами «Зубра».

— А сам что, светишься изнутри? Хоть спали нормально? — Иван подошел к плите, накладывая себе порцию дымящейся каши. Запах еды немного притупил фантомный привкус ионита во рту.

— Не знаю, — Артем на мгновение задумался, прислушиваясь к себе.

— Сказать точно не смогу, но ощущение, будто проспал полдня в чистом поле. Свежесть такая... Считай, готов к бою хоть сейчас.

Снежка согласно кивнула, постукивая пальцами по столешнице.

— У нас так же. Похоже, капсулы — это не просто лежанки для аватаров. Там явно работает система нейрорегенерации или что-то вроде глубокого восстановления. Усталость снимает как рукой, даже если мозг полночи работал на пределе.

Иван перевел взгляд на Малого, который сидел чуть в стороне, задумчиво разглядывая свои ладони.

— Ну а ты как?

— Я заходил с твоего «ведра», — Малой поднял голову. — И да, чувствую себя отлично. Голова легкая, ни шума, ни рези в глазах. Технологии здесь, конечно, на грани магии.

Иван сел за стол, чувствуя, как горячая каша возвращает его к реальности.

— Есть что-нибудь новое по делу?

Ким подался вперед, понизив голос.

— Я слышал в «Оазисе», что Призрачный Волк собрал вокруг себя каких-то местных революционеров. Помойное сопротивление, низы Сектора. И они знатно потрясли оружейные заначки банд в нижних ярусах. Если это и вправду Глеб Волков, возникает один вопрос: для чего? Неужели старик всерьез решил штурмовать «Ши Ту»?

— Я накопала кое-что еще, — добавила Наташа, сверившись с данными на своем наручном терминале. — Призрачного Волка последний раз видели в нижних ярусах, в районе грузовых терминалов. Там, где отгружают запчасти для серверных ферм. Странное место для партизанской базы, если только им не нужно что-то специфическое.

Иван замер с ложкой в руке, глядя в пустоту перед собой.
— Неужели… — Он не успел закончить мысль.

Тяжелая дверь номера бесшумно скользнула в паз, пропуская Архангельского. За спиной советника, словно две монолитные тени, отлитые из вольфрама и усталости, застыли Гром и Тихий. Сопровождающие их ищейки Комитета тут же принялись препарировать пространство сканерами; приборы вгрызались в утреннюю тишину сухим, раздражающим писком, выискивая чужое присутствие в коде стен.

— А, молодежь... приятного аппетита, — Архангельский прошел к центру комнаты, привычным жестом поправляя воротник парадного френча. — Вечером выступаем. Идем на банкет в головное здание корпорации «Ши Ту».

Старик на мгновение замолк. Его взгляд подернулся дымкой воспоминаний, уходя куда-то далеко за пределы стальной коробки номера — туда, где еще сохранились цвета, не пропущенные через фильтры нейросетей.

— Эх, когда-то «Ши Ту» означало «Инженеры почвы». Они занимались терраформингом, превращали мертвые скалы в сады. Даже наш Новый Оскол — их работа; именно они заставили этот кусок камня дышать, сделав его хоть сколько-то пригодным для человека. Имея более сорока миров в зоне влияния... как же низко они пали.

Он тяжело вздохнул, и в этом звуке слышалась усталость целого поколения, похоронившего свои мечты под слоями ионитовой пыли.

— Теперь они всего лишь «Архитекторы иллюзий». Торговцы электронным опиумом. Вместо того чтобы менять реальность, они учат людей в неё не верить.

Архангельский посмотрел на Ивана, и в его глазах, глубоко залегших среди морщин, блеснула сталь Клятвенного Клинка.

— Хотя я их не осуждаю. Шепот не оставляет выбора, каждый выживает в меру своего безумия. Кто-то уходит в Навь, кто-то — в код. Наша задача сегодня — не судить их, а вытащить своих из этой золоченой клетки.

— Сколько же ему лет… — едва слышно прошелестел Малой. Он надеялся, что его голос утонет в низком гуле кухонной вентиляции, но просчитался.

— Достаточно, чтобы слух всё еще работал острее, чем ваши радары, — Архангельский обернулся. На его изборожденном морщинами лице, похожем на карту заброшенного сектора, промелькнула короткая, сухая усмешка.

В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Молодые бойцы замерли, осознав: перед ними стоит человек, который не просто читал хроники, а помнит мир до того, как Шепот окончательно вытравил из него разум. Советник подошел к окну, за которым бесконечные уровни Сектора тонули в ядовитом стальном смоге, и замер, вглядываясь в бездну.

— Хоть Плоть уже двести лет терзает галактику, Шепот проснулся не сразу, — голос старика стал тихим, лишенным напускной официальности, будто он сам боялся привлечь внимание Нави. — Это произошло около ста сорока лет назад. Вот тогда хребет реальности и хрустнул. Не в один день, нет… Сначала люди начали слышать чужие мысли, приняв их за свои. Потом — видеть трещины в небе там, где их быть не могло. А потом опоры рухнули. Галактика рассыпалась на изолированные анклавы, запертые в коконах Психополя, как насекомые в янтаре.

Он замолчал, глядя на свои руки, покрытые старческой гречкой — картой прожитых лет, которые он провел, наблюдая за этим распадом.

— Как и мы сами, — добавил он с нескрываемой, свинцовой грустью. — Мы тоже рухнули вместе с ней. Просто не все еще это поняли.

Архангельский резко тряхнул голвой, словно сбрасывал наваждение Шепота, и снова превратился в того самого жесткого дипломата, чье слово весило больше, чем залп линкора.

— Хватит лирики. Переговоры прошли успешно. Подозрительно успешно. Корпораты согласились направить на Южный фронт пять тысяч клинков и две дюжины мехов, — он проговорил это медленно, будто каждое слово было монетой, которую он пробовал на зуб. — У вас есть пять часов. Приведите себя в порядок. Комитет подготовил для вас гражданские костюмы с интегрированной защитой из моноволокна. На банкете вы — почетная стража. Но помните: в «Ши Ту» у стен не только цифровые уши, но и фасеточные глаза.

Вечером группа покинула номер. Гром и Тихий застыли за спиной Архангельского, превратившись в монументальное дополнение к его фигуре. Новички влились в состав делегации, а Иван и Артем заняли позиции на периметре, сканируя пространство привычным взглядом хищников.

Антигравитационный лимузин бесшумно скользил сквозь стальной смог, пока не достиг подножия башни «Ши Ту» — иглы, пронзившей облака. Но то, что встретило их внутри, не имело ничего общего с праздником.

Этот бал был не торжеством жизни, а забальзамированным триумфом над энтропией. Здесь, на вершине шпиля, где облака казались грязной пеной у подножия высокомерных богов, архитекторы корпорации воздвигли храм искусственного совершенства. Ослепительный, пафосный и абсолютно мертвый — морг, в котором мертвецы танцевали вальс под музыку умирающих звезд.

Ротонда транслировала мертвые созвездия сквозь «умный» хрусталь на стены из жемчужной кожи саблеволков. В центре, в золотом обруче био-реакторов, задыхалось дерево: его нано-керамические лепестки опадали с кристаллическим звоном, растворяясь в лазерной сетке.

Здесь викторианский пафос сросся с киберпанком. Дамы в колоколах из моноволокна излучали усыпляющий ультразвук, а кавалеры прятали порты боевых стимуляторов под кружевными манжетами. Лица-маски с титановыми скулами и глазами-индикаторами биржевых сводок кружились в вальсе, который был шахматной партией на выживание.

Скрипки пели голосами умирающих звезд, вбивая в сознание элиты: «Ши Ту» — это мир, остальное — сырье. Это был бал механических бабочек над бездной. Ослепительный, пафосный и абсолютно мертвый морг, где каждый вдох стоил жизни целого поселка в Рутении.

Делегация Рутении медленно продвигалась к центру ротонды, где их ожидали члены правления Корпорации. В воздухе витало напряжение, несмотря на показную любезность встречающих.

— Друзья, добрый вечер! — фальшиво улыбаясь, произнёс мистер Сато, руководитель отдела по работе с Рутенией. Его сгорбленная фигура и худощавость напоминали стервятника, но низкий рост заставлял его постоянно смотреть вверх на статного Архангельского.

Обведя рукой зал, Сато добавил:

— Здесь собрались почти все дипломаты из всей Галактики.

Его слова звучали как вызов, хотя половина Галактики была поглощена Плотью, а остальная медленно сходила с ума от Шепота.

Иван отметил про себя несоответствие между словами и реальностью. В то время как Сато расхваливал масштаб мероприятия, за его спиной виднелись пустые ложи — явное свидетельство того, что «вся Галактика» была представлена весьма условно.

Архангельский оставался скалой в море фальши. Он помнил истинную цену каждого контракта — кровь Рутении. За стерильными звуками вальса он слышал канонаду настоящей войны, терзающей систему.

Хищный взгляд выцепил Хлою Холливуд. Атташе Протектората слепила белоснежной улыбкой — слишком яркой, почти оскорбительной на фоне общей энтропии. В её льстивых речах сквозило ледяное презрение «элиты Сотни», сбежавшей на окраины.

Архангельский чуял: за этим раутом — тень Максвелла Прайса и нечто грандиозное, способное переломить хребет галактике. Условный мир с Протекторатом трещал по швам, балансируя на грани открытой бойни.

От Холливуд его взгляд переметнулся к Осколкам Поляриса — трем бешеным псам, грызущим кости павшего Гегемона. Былое величие тысячи систем сменилось лоскутной геральдикой и ладонями, до белизны сжимающими рукояти клинков. Пока они делили призрачное наследство, Плоть и Шепот методично доедали галактику. Пренебрежительный прищур одного из имперцев разбился о ледяное спокойствие Архангельского: в этом зале взгляд разил не хуже вольфрамового стержня.

Старик замедлил шаг у делегации «Туфане Джаведан» — мира вечной гонки и ионитовых жил. Там время имело иную плотность, а жизнь была бесконечным спринтом, где остановка означала смерть не только для человека, но и для вида.

Архангельский едва заметно поклонился теням Луматры. Он помнил: полвека назад вирусные бомбы выжгли мужское население планеты, заблокировав ген SRY. Теперь Луна Филиа — мир дочерей, обреченных на медленное угасание в генетическом тупике. Хрупкий призрак былой независимости, запертый в стерильном зале.

Но тянуло его к «Туфане Джаведан». Добытчики ионита — «крови» цивилизации — ввалились в ротонду живым, шумным месивом. Нелепые фраки сидели на них как кандалы, а жадный аппетит и громкий смех резали воздух бального морга, раздражая фарфоровую публику.

В их бесцеремонности Архангельский видел единственный настоящий пульс умирающей галактики. Дипломат в нем требовал этикета, но человек тянулся к этой честной, «ионитовой» искренности. В ротонде «Ши Ту» только эти люди в плохих костюмах давали призрачную надежду на выживание.

Часть 6. Мастер.

Иван и Артем тенью скользнули прочь от сияющей ротонды. Пока элита тонула в ультразвуковом шепоте вальса, они искали нити, ведущие к Марине и Глебу. Координаты Морито, переданные Архангельским, жгли сознание четким вектором.

Они двигались сквозь стерильные, пугающе одинаковые коридоры. Костюмы Комитета работали на пределе: модули преломления света размывали силуэты, превращая бойцов в едва уловимые марева, невидимые для «фасеточных глаз» систем слежения.

Кабинет Морито встретил их абсолютной пустотой. Это был белый квадрат. Хирургически чистый, лишенный теней и углов, словно изнанка небытия.

— И что теперь? — Артем озирался, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то в этом молочном безмолвии. — Стены? Потолок? Здесь же ничего нет.

Иван не ответил. Он опустился на колено, почти касаясь лицом зеркального полимера. Его пальцы, привыкшие к тяжести стали, теперь с нежностью взломщика прощупывали молекулярные швы пола.

— Здесь должен быть интерфейс. Рабочий стол или... хоть что-нибудь, — пробормотал он. — Есть!

Раздался едва слышный, сухой щелчок — звук сработавшего магнитного замка. Из монолитного пола, подчиняясь скрытым приводам, начал беззвучно вырастать прямоугольник. В самом центре белого безумия возник такой же белый, безупречный стол.

Это не была мебель. Это был алтарь информации, за которым Мастер «Ши Ту» кроил реальность по своим лекалам.

— И что теперь? — Артем подошел вплотную, его тень на белом пластике казалась грязным пятном.

Иван молча выудил из кармана небольшой матовый цилиндр — подарок Архангельского — и бережно опустил его на поверхность.

— Должно сработать... Есть.

Воздух над столом вздрогнул, и перед ними распустилось созвездие голографических ячеек. Каждая была подписана вязью странных, угловатых символов, не похожих ни на один современный код.

— Зашифровано? — нахмурился Артем, инстинктивно коснувшись рукояти клинка.

— Нет, это один из мертвых языков потерянной Земли, — неуверенно отозвался Иван, вглядываясь в парящие знаки.

— Всё-то ты знаешь... А если это и есть шифровка?

— Нет, я уверен. Устройство должно адаптировать слой. Смотри.

С надеждой в голосе Иван коснулся цилиндра. Иероглифы на мгновение смазались, пошли цифровыми помехами и вдруг перетекли в знакомую кириллицу. Взгляд Ивана тут же впился в короткое, как выстрел, слово: «Лютый».

Он ткнул пальцем в мерцающую фигуру. Ячейка распалась, расширяясь и выплескивая в стерильную пустоту кабинета содержимое, от которого в жилах застыл холод. Это было всё.

Полное досье на Глеба Волкова — Деда. Посекундный график всей «десятки». Но страшнее было другое: папки на членов семей всех дружинников, детальные отчеты на Соколовых и верхушку Великих Родов Рутении. «Ши Ту» не просто наблюдала — она препарировала их жизни.

Артем замер с открытым ртом. В его глазах изумление медленно сменялось слепой, тяжелой яростью. Прямо перед ним, в мягком сиянии голограммы, медленно вращался зернистый снимок ультразвука — плод его еще не рожденного сына.

Корпорация знала о них то, что они сами еще не успели осознать.

- — Крысиное племя, — выплюнул Артем, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Надо выжечь тут всё к чертям.

Он уже потянулся к эфесу, но Иван стальной хваткой перехватил его запястье.

— Стой! — бросил он, не отрывая взгляда от мерцающих данных. — Сначала найдем Белку и Деда. Остальное — потом.

Пальцы Ивана быстро, почти лихорадочно заскользили по виртуальным папкам. Среди сухих отчетов и графиков мелькнуло слово: «Принцесса». Ладони мгновенно взмокли, а сердце предательски пропустило удар, больно толкнувшись в ребра. Иван коснулся иконки бережно, словно боялся спугнуть живую бабочку, севшую на край бездны.

Объект: Марина Зайцева.

Он жадно впивался в строчки, и с каждым словом внутри него что-то умирало. Марина не была просто пленной. Она была «Подопытной №011». Эксперимент. Живой материал. В конце досье значилось место содержания: личные апартаменты Кидзина Морито, Мастера Истинного Клинка. Она была в руках самого опасного человека в этом шпиле.

— Дальше что? Где Дед? — Артем внешне успокоился, но рука всё так же лежала на рукояти клинка, готовая к рывку.

— Сейчас... — Иван листал дальше, пока не наткнулся на карту перемещений. — Он ведет его. Каждую секунду. Сейчас Дед в секторе складов, он... готовит диверсию? Нет, всё хуже. Надо остановить его.

Иван рванул цилиндр-дешифратор со стола. Голограммы схлопнулись, возвращая кабинету его стерильную, мертвую белизну.

— Уходим. Быстро! — бросил он и первым сорвался к выходу.

Они пролетели обратный путь, не замечая поворотов, ведомые лишь пульсацией крови в висках. Ворвавшись в ротонду, Иван хищно сканировал толпу, ища Архангельского, но путь ему преградила фигура, сотканная из лоска и пустоты.

Это был он. Кидзин Морито. Мастер Истинного Клинка медленно сокращал дистанцию, и его улыбка была такой же безупречной, как «умный» хрусталь над их головами.

— Ну здравствуй, необычный мальчик, — Морито протянул бокал с вином, добытым из погребов мертвой Сотни. Движение было ленивым, почти ласковым.

— Где Марина? — голос Ивана сорвался на хребет рычания, но мужчина в белом шелковом сюртуке и тонких кожаных перчатках остановил его коротким «Ш-ш-ш», едва коснувшись пальцем своих губ.

— Тебя сейчас это больше волнует? Уверен? — вкрадчиво спросил Морито. В его зрачках вместо отражения зала бежали бесконечные строки котировок и логов.

— Ты всё знаешь. Почему ты не остановишь его? — выдохнул Иван. Между ними, как наэлектризованная струна, дрожал воздух.

— А вот это правильный вопрос, — улыбка мгновенно сползла с лица Мастера, обнажив фарфоровую маску хищника. — Кто я такой, чтобы мешать людям творить историю?

— Ты маньяк. Там погибнут тысячи... миллионы. Это бесчеловечно!

— Меня учит человечности рутениец? — голос Морито на секунду превратился в скрежет металла по стеклу, но тут же вернул себе нейтральный, мертвый оттенок. — Неужели ты хочешь остановить своего десятника? Может, этот костер — дело всей его жизни? Последний аргумент старого солдата?

— Взрыв в серверах не просто уничтожит кварталы, он выключит вашу игрушку! Шепот хлынет в пустоту и сожрет вас первыми! — Иван уже не шептал. Его слова падали тяжелыми свинцовыми пулями. — Я видел файлы в твоем кабинете. Ты знаешь цену... Неужели ты этого желаешь?

В голосе Ивана, привыкшего к понятным врагам из Плоти, прорезался экзистенциальный ужас. Он смотрел на человека, который сознательно открывал двери в ад.

— Скажем так, Лютый... прости, Глеб, сам додумался до этого. Я просто немного помог старому знакомому, подкинув кое-что... скажем, для жару, — Морито пригубил вино, не сводя с Ивана пустых, выцветающих глаз.

Иван молчал, чувствуя, как реальность вокруг начинает мелко дрожать.

— Подкинул? — выдохнул он. — Ты не хочешь его убивать. Ты хочешь разрушить всё, чего он добился, защищая человечество. Ты хочешь превратить героя в террориста?

— Какой он герой? Неужели тех файлов тебе мало? — мужчина в белом подошел вплотную. Его дыхание коснулось уха Ивана, холодное, как сквозняк из морга. — Я получил свежие донесения... ты и впрямь необычный мальчик, Иван. Какую плату ты отдал за эту мощь? Кого ты стер из своей жизни, чтобы стать разломом?

Слова Морито текли, как бархат по шелку, обволакивая и лишая воли.

— Мать? Отца? Неужели не угадал? — Иван застыл, чувствуя, как в глубине сознания шевелится ледяная пустота. — Может, Антона? Хотя его ты был бы рад забыть... — ухмыльнулся Морито, смакуя каждую букву. — Неужели дедушку?

Глаза Ивана вспыхнули расплавленным золотом, по залу прошел низкий гул, предвещая бурю, но Морито мгновенно придавил этот порыв, положив ладонь в белой перчатке на плечо парня. Хватка была стальной, нечеловеческой.

— Передай Глебу Волкову: ровно через семь дней я буду ждать его там, где мы встретились впервые. Семь дней, Иван. Иначе она умрет.

Морито скользнул мимо, растворяясь в толпе механических бабочек, словно его и не было. Остался только запах стерильности и тиканье невидимых часов, отсчитывающих последнюю неделю этого мира.

Иван рывком пришел в себя, но тело продолжало бить крупной дрожью. Все едва затянувшиеся раны, все сросшиеся мышцы вновь грозили разорваться изнутри. Под кожей, казалось, ожили стальные змеи: они извивались, пытаясь пробить себе путь наружу, превращая плоть в гудящий от напряжения доспех.

«Зачем этот псих хочет уничтожить десятника? — пульсировала мысль в такт вспышкам боли. — Что Глеб ему сделал?»

Секундная потеря контроля и пробуждение силы, природу которой Иван до конца не осознавал, потребовали немедленной платы. И теперь Иван по-настоящему испугался. Он боялся, что забудет. Забудет кого-то жизненно важного, как уже забыл родного дедушку — того самого человека, над чьей могилой он клялся защитить Олю. Сама мысль о том, что образ сестры может раствориться в этой золотой вспышке, была страшнее смерти.

Иван с трудом удерживал контроль над собственными конечностями, каждое движение давалось ценой вырванного вдоха. Собрав остатки воли в кулак, он двинулся к Архангельскому.

Советник уже шел навстречу. На его лице, обычно напоминавшем застывшую маску из серого гранита, Иван впервые увидел то, чего не ожидал встретить у человека такого ранга — неприкрытое, живое волнение.

— Что-то узнали? — голос Архангельского дрогнул, выдавая внутреннее напряжение, которое он больше не мог скрывать за этикетом.

Иван остановился, вцепившись пальцами в край ближайшего стола, чтобы не рухнуть. Сдерживая крик и пульсирующую в жилах боль, он поднял взгляд, в котором всё еще догорали золотые искры:

— Надо остановить его... — только и смог выдохнуть он.

Пока делегация Рутении покидала здание корпорации «Ши Ту», Кидзин Морито уже направлялся домой.

— Мастер, простите… Вы чем-то обеспокоены? — тихо спросила девушка, сидевшая рядом.

Морито не ответил. Расположившись на заднем сиденье антигравитационного лимузина, он неподвижно смотрел в окно, за которым проносился пульсирующий неоном город.

— Этот мальчик… он действительно необычный, — наконец произнес он.

Устало повернувшись к собеседнице, Мастер закрыл лицо ладонями, но тут же осекся. Его взгляд дрогнул.

— Надо что-то с ним делать. Когда я до него дотронулся… — Морито замолчал на полуслове и начал лихорадочно стягивать перчатки.

Девушка уже держала наготове антисептическую салфетку. Стоило белой ткани сползти, открылись его руки. Они дрожали. Изуродованные мелкими рубцами пальцы извивались, словно щупальца осьминога в поисках пищи. Девушка вложила салфетку в его ладонь, и Морито принялся яростно тереть кожу — так сильно, будто хотел содрать её до мяса.

— Отправить к ним синоби? — с привычной тоской спросила девушка.
Она не отрывала глаз от Мастера, который, как и всегда после касания другого человека, впадал в это исступление. Морито считался непобедимым мастером меча, но, обнажая руки, он терял контроль — пальцы неосознанно продолжали что-то искать в воздухе.

— Нет, они погибнут… Пусть их убьет Лютый. Или последствия его действий. Как думаешь, он реализует план? — спросил Морито.

Такая неуверенность была ему несвойственна. Он всегда доводил свои замыслы до идеала, но, похоже, неудача с уничтожением «Десятки» на той планете подкосила его сильнее, чем думала спутница.

— С технической стороны помех нет, — ответила она. — Мы втайне даже увеличили мощность его зарядов. Транспорту тоже ничего не должно помешать.

Морито слушал, продолжая тереть руки. Белая салфетка скользила по безупречно чистой коже, но мастер не мог остановиться. В его глазах густая, вязкая кровь ползла по ладоням, проникая в каждую пору, в каждую рваную рану. Его живая кровь смешивалась с мертвой кровью десятков и десятков тысяч. Раны, распоротые острыми краями костей и ледяными лезвиями запекшейся крови, больше не болели. Вырванные с корнем ногти тоже не ныли.

Девушка накрыла ладони Морито своими руками. Морок отступил, и мир снова обрел привычные неоновые цвета. Морито надел новую пару перчаток и сухо произнес:

— Хорошо. В любом случае, сегодня я вылетаю. Объект 011 заберу с собой, подготовь её. И ещё: пусть «трехклинковые» будут наготове.

Морито на мгновение задумался, а затем добавил:
— В остальном — действуем по плану. Если старик передумает или его остановят, направь отряд к месту встречи. Если же он всё-таки совершит эту глупость... не убивать. Мы казним их публично. Прямо у него на глазах.

На лице Морито расплылась улыбка. Девушка видела её крайне редко и боялась этой гримасы больше, чем его поднятой в ярости руки. Она знала это движение: в моменты, когда его наполняло отвращение к собственному детищу, Мастер часто заносил ладонь для удара, но в самый последний миг рука всегда замирала, будто натыкалась на невидимую стену. Эта секундная остановка пугала её сильнее, чем сам удар.

Лимузин бесшумно скользил по неоновой обертке умирающего мира.

Часть 7. Герой.

Делегация ворвалась в номер, на ходу сбрасывая костюмы и лихорадочно ища снаряжение. Иван всё еще чувствовал волны боли, но это не мешало ему двигаться.

— Дед задумал теракт: подрыв серверов «Оазиса». Но он не знает, что этот больной психопат Морито усилил заряды! Он уничтожит не только серверную, но и весь квартал! — Иван застегивал нагрудную броню, когда внезапно осекся.

Шум сборов стих. Иван медленно поднял голову. Тихий и Гром преградили путь к выходу. Тихий замер в дверях, широко расставив ноги; Гром прижался спиной к стене рядом и тяжело выдохнул.

— Что происходит? — Иван огляделся в поисках ответа.

— Иван, ты правда хочешь остановить Десятника? — прямо спросил Тихий.

— А что тут думать? Разве вы — нет?

— Я с Десятником двадцать три года, — сухо ответил Тихий. — И за всё это время он ни разу не ошибся.
Гром, стоящий рядом, мрачно кивнул.

— Я с ним восемь лет, — почти шепотом добавил Артем.
— Гром — двенадцать, — закончил Тихий.

— «Не ошибся»? — переспросил Иван. — Он собирается убить тысячи! А отключение «Оазиса»…

— Может, так и надо! — Лицо Тихого исказилось от отвращения. — Эта иллюзия, этот опиум… Пора бы корпоратам проснуться. Рутения каждый день платит жизнями лучших, пока эти здесь… пока они наслаждаются своими грезами!

— Но это не выход! Дед погубит и их, и себя. Начнется война, которую Рутения не выдержит…

— Хватит! — Голос Громова, будто удар грома, оглушил всех. — Скоро придет Архангельский. Подозреваю, он тоже прикажет остановить Десятника.

— У нас нет времени! — в голосе Ивана засквозило отчаяние. — Я пойду один, если придется. Я поговорю с ним, я остановлю его!
Иван сделал шаг вперед. Тихий на мгновение закрыл глаза, затем выдохнул:

— Хорошо. Ты пойдешь к нему. Но оружие оставишь здесь. Если ты его убедишь — ждем вас обоих. Если же нет…

Тихий не договорил. Иван, чувствуя себя хрупкой сосулькой, готовой сорваться в бездну, шагнул к выходу. За спиной он услышал уверенные шаги. Это был Артем. Иван не оборачивался, но в душе благодарно улыбнулся.

Иван и Артем бросились к дипломатическому лимузину. Почти силой выкинув водителя из кресла, они запрыгнули внутрь, и… замерли.
Тут же выяснилось, что они понятия не имеют, как управлять этой штуковиной — у нее не было ни колес, ни гусениц, ни привычного руля. Артем мастерски водил легкие танки на воздушной подушке, но этот глянцевый челнок поставил его в тупик.

В этот момент к машине, задыхаясь, подбежал Малой. Оказалось, в Старом Осколе он был едва ли не единственным, кто понимал устройство антигравов. Семья прочила ему судьбу пилота, и он с детства зубрил мануалы, но в итоге взбунтовался и пошел своей дорогой. Теперь эти знания спасали им жизнь.

Малой ввалился на водительское место, и лимузин взревел. Они неслись по городу, вдребезги разбивая правила движения и пугая редкий транспорт. Иван, вцепившись в планшет, выкрикивал маршрут. Пару раз они пролетали нужные повороты, закладывая безумные виражи над магистралями. Лавируя на бешеной скорости между небоскребами, они наконец достигли цели. Склады.

— Жди! — выкрикнув это, друзья кинулись в открытую пасть гигантского склада. Но внутри было пусто: поезд с грузом покинул ангар секунды назад. Деда не было.

— Не успели! За ним, Дед в поезде! — крикнул Иван и бросился обратно к выходу.

Отчаянная погоня возобновилась. Лимузин несся вдоль путей, нагоняя состав. На крыше вагона, вцепившись в вырванный кабель системы торможения, стояла одинокая фигура. Это был Глеб, но сейчас его не узнал бы даже Тихий. Шрамы на его лице, прежде бывшие лишь знаками тяжелого выбора, превратились в оскал бешеного зверя, загнанного в угол. Глаза горели огнем праведной ярости. Зубы скрежетали, сдерживая отчаянный крик разрушения — в него превратилось всё естество некогда благородного десятника дружины Царицы Катерины.

Он заметил огни лимузина и сразу понял: это его «десятка».

Лимузин поравнялся с крышей вагона, и Иван, преодолев страх, перепрыгнул на состав. Машина тут же рванула вперед, к голове поезда.
— Десятник, остановитесь! — закричал Иван, пробиваясь сквозь стену встречного ветра.

— Зачем ты здесь, Иван? Не мешай мне! — прорычал Глеб.
В его голосе явственно ощущался ядовитый привкус Шепота. Эта сила, как паразит, кормилась его отчаянием, проникая в мысли, путая их и направляя к бездне.

— Это не вы, Десятник! Это всё Шепот! Навь управляет вами! — Иван понял: Глеб не просто запутался, он полностью поддался тьме.

Чувства не обманули Ивана. К этому моменту Глеб не спал пятые сутки. Он уже не замечал маленькую девочку в синем, стоявшую прямо у него за спиной. В её глазах застыли разочарование и бесконечная грусть: разочарование в павшем герое и скорбь по Глебу, которого она знала раньше.

— Пойми, только так можно спасти Марину! — Глеб положил ладонь на рукоять Клятвенного Клинка, который мерцал холодным светом индиго. — Нужно отключить этот кошмар. Освободить её!

— Какой ценой?! Ценой миллионов жизней! — Иван остановился. — Заряды усилены! Взорвется не только серверная, но и весь квартал. Отключив «Оазис» таким образом, вы бросите разум невинных прямо в пасть Шепоту!

— Он врет... — тихо прорычал Глеб. — Да, ты врешь! Ты предатель! Как и твой брат! Я ошибся в тебе

По щеке Ивана скатилась единственная слеза — он скорбел по Десятнику, которого больше не было.

— Глеб, неужели вы действительно этого хотите? Начнется война. Рутения падет!

— Нет! Не смей сравнивать Рутению с этой мерзостью! — Глеб выхватил клинок и широким жестом обвел сияющий город. — Ты и представить не можешь, на что способна Рутения. Если понадобится, мы утопим в крови всю галактику!

Иван понял: Глеб давно переступил черту, за которой нет возврата. Он потерял себя. Теперь перед Иваном стоял не Десятник и не Дед. Это был Лютый — тот, кого Глеб Волков похоронил сорок лет назад на станции «Мир». Но Лютый вырвался из-под завалов, из-под двухсот тысяч тел беженцев Ротаны. И теперь он пришел, чтобы принести смерть в Корпоративный Сектор.

— Лютый! — выкрикнул Иван, глядя прямо в глаза тому, кого раньше звал Десятником.

Глеб замер. Клинок в его руках дрогнул. На мгновение взгляд прояснился, став человеческим. Девочка за его спиной печально улыбнулась и растворилась в порыве ветра.

— Это всё Морито! — чеканил слова Иван. — Это он заставил Комитет отстранить тебя. Он отправил твоих сыновей на передовую, он подтолкнул Соколовых к измене! Он пленил Марину! Всё это — Кидзин Морито! Он хочет, чтобы ты развязал войну и стал обычным террористом!

Глеб моргнул, его лицо исказилось.

— Как?.. Зачем? — прошептал он, теряя опору.

— Он заполучил записи со станции «Мир». Скорее всего, именно ими он шантажировал Комитет. За ними охотились Соколовы. Морито просто хотел, чтобы Рутения сама привела к нему то, что ему нужно: Марину... и нас. — Иван сделал паузу и добавил тише: — Его главная цель — это вы, Глеб.

— Иван... — только и смог выдавить из себя Глеб, оседая на крышу вагона. Казалось, он сам готов раствориться в налетающем ветре.

— Иван, что делать?! Тормоза не работают! — прорвался сквозь помехи в рации голос Артема. — До серверной всего шесть верст!
Иван на секунду замер в растерянности, лихорадочно соображая.
— Отсоединяй вагоны! Сможешь?

— Да, но ты же сам говорил — заряды усилены! Квартал сгорит!
— Отсоединяй! Об этом подумаем позже, — отрезал Иван.

Через мгновение состав дрогнул, послышался скрежет разрываемой сцепки. Вагоны начали отставать. Иван подошел к Глебу и сел рядом, игнорируя бьющий в лицо поток воздуха.
— Нужно остановить таймеры. Это единственный выход. Мы спасем Марину, она у Морито... Мы придем за ней и покажем ему истинную силу Рутении, — сказал Иван, надеясь, что Дед наконец пришел в себя.

— Действуй, — тихо отозвался Дед. — Код: пять единиц.

Иван бросился к краю вагона и соскользнул вниз. Ворвавшись в грузовой отсек, он замер: повсюду на ионитовых платах были распределены горы взрывчатки. В центре, точно трон свергнутого короля, возвышался основной заряд. На детонаторе лихорадочно мигали кроваво-красные цифры.

Подбежав к панели, Иван ввел код. Но отсчет не замер — он ускорился.
Ивана захлестнула паника. Мысли метались между обрывками идей и ядовитым эхом Шепота. «Глеб соврал? Нет. Ошибка системы? Нет. Ты предатель? Нет. Морито... Да. Это всё он!»

— Проклятый упырь! — вслух выругался Иван, лихорадочно перебирая варианты. — «Морито» — шесть знаков. «Кидзин» — тоже шесть... Черт! «Дед»? «Глеб»?..

И тут его осенило. Пальцы сами задрожали над клавиатурой.

«ЛЮТЫЙ» — ввел он команду. Таймер замер. Тяжелая капля пота скатилась по холодному лбу и разбилась о металл.

Вагоны замерли с тяжелым, предсмертным скрежетом. Вместе с ними замедлилось и сердце Ивана, возвращаясь к привычному, тяжелому ритму дружинника. Он сидел на полу грузового отсека, не сводя глаз с замершего таймера, словно цепной пес, охраняющий прирученную смерть. Красные цифры «00:01» отражались в его зрачках застывшими каплями крови.

Дверь вагона медленно, с неохотой отъехала в сторону, впуская внутрь запах озона и далекого неона. В проеме возник силуэт десятника. Иван медленно встал, преодолевая сопротивление затекших мышц, и выпрямился, чеканя выправку.

— С возвращением, Десятник, — голос Ивана прозвучал глухо, но твердо.

Глеб тяжело оперся о косяк, и было видно, что старик держится лишь на остатках той самой «лютой» воли.

— Брось... — выдохнул он, и в этом коротком слове было больше усталости, чем в десятилетнем походе. — И... спасибо, малец.

— Вас ждет ваша десятка, — Иван шагнул навстречу, стараясь вложить в эти слова всю поддержку, на которую был способен.

— Хорошо, — просто ответил Глеб, оседая на ящик прямо у входа. Сил на церемонии не осталось.

Снаружи нарастающе взвыли антигравитационные подушки. Лимузин, иссеченный искрами и дорожной пылью, притерся к борту вагона. Внутрь ловко перемахнул Артем.

— Десятник! — коротко бросил он, и в его глазах блеснуло облегчение.

— Клин... — Глеб даже не поднял головы, лишь едва заметно шевельнул рукой в приветствии.

— Надо уходить, — Артем оглянулся на светлеющий горизонт города-завода. — Скоро прибудут местные... как их там? — он закончил с кривой, извиняющейся улыбкой, пытаясь разрядить обстановку.

— Дроны, — лаконично отозвался Дед. — Сначала прилетят дроны-сканеры, потом — Чистильщики.

— Значит, по машинам, — подытожил Артем.

Иван подхватил Деда под руку, помогая подняться. Тот не сопротивлялся. Они перебрались в салон лимузина, который тут же сорвался с места, растворяясь в стальном смоге, по направлению к гостинице.