Истинный Кубок Смеха

Я проснулся оттого, что мне в нос тыкали мокрой тряпкой, пропитанной запахом вчерашнего эля. Тряпка оказалась рукавом моего собственного плаща.

Над головой нависал потолок «Пьяного Единорога» — лучшей таверны города, если не считать той, где вчера подрались два гоблина и один тролль из-за последней сосиски.

— Васька! — прошипел кто-то над ухом. Я открыл один глаз. Это был Гоша-Глашатай, официально — королевский вестник, неофициально — сплетник, каких поискать.

— Король мёртв!

— Опять? — буркнул я, пытаясь сесть. Мир качнулся, как пьяная каракка в шторм.

— Нет, на этот раз по-настоящему! Его закололи кинжалом… в спину… в присутствии тридцати семи свидетелей… и все они утверждают, что ничего не видели! Я почесал затылок.

— А кубок?

— Исчез. Вместе со смехом. Теперь в королевстве такая тоска, что даже казни отменили — палач плачет и не может поднять топор.

Я вздохнул так глубоко, что у меня в груди что-то хрустнуло.

— Значит, меня опять зовут разгребать королевское дерьмо?

— Тебя зовут, потому что ты единственный, кто вчера на спор выпил эль из сапога дракона и не умер.

— Это был не дракон, а ящерица-переросток. И сапог был мой собственный.

Гоша наклонился ближе, глаза его блестели, как у кота, который нашёл сметану в чужом доме.

— На месте преступления осталась записка. Он развернул грязный клочок пергамента. Там корявыми буквами было написано: «Васька, только ты настолько тупой, чтобы понять, кто это сделал. Целую в бороду. Твой Тайный Враг №13 (тот, которого ты ещё не убил)»

Я стоял посреди тронного зала и чувствовал себя как единственный трезвый на поминках по здравому смыслу. Трон — огромный, дубовый, обитый когда-то алым бархатом, а ныне покрытый слоем пыли и всеобщей тоски — пустовал. На сиденье ещё оставалась вмятина от королевской задницы, но самого короля уже увезли. Точнее, унесли. В гробу. С кинжалом в спине и выражением крайнего недоумения на лице, будто он до последней секунды думал, что это шутка.

А шуток больше не было. Я присел на корточки перед постаментом, где ещё вчера стоял Последний Истинный Смех Короля — знаменитый хрустальный кубок, внутри которого, по легенде, плескалась сама суть королевского юмора. Теперь постамент был пуст. Только крошечный след от воска свечи и одна-единственная записка, пришпиленная кинжалом к дереву.

На полу валялись три вещи:

1. Один башмак короля (левый, почему-то без шнурка).

2. Колпак главного шута Куклы-Звонаря, с которого больше не звенели бубенцы.

3. Сама записка.

Я поднял её двумя пальцами, будто это была дохлая крыса. Текст был написан корявым, но уверенным почерком:

«Дорогой Васька Кривоног! Ты единственный достаточно тупой, чтобы поверить, что это можно расследовать. Смех украден. Король мёртв. Народ плачет над шутками. Следующий на очереди — ты.

P.S. Не ищи меня в тавернах. Я уже там был. Тот, Кто Смеётся Последним. Я почесал бороду. Борода ответила шелестом и лёгким запахом вчерашнего чесночного супа.

— Опять он, — пробормотал я в пустоту зала. — Этот тип уже третий год мне угрожает. Пора бы уже познакомиться лично, а то как-то неловко. Дверь заскрипела. Вошёл Гоша-Глашатай — тощий, как древко копья, и такой же нервный. На нём был официальный камзол с гербом королевства (лев, держащий кубок, и надпись «Rideo ergo sum» — «Смеюсь, следовательно существую»). Сейчас лев выглядел так, будто ему только что сообщили, что пенсия отменяется.

— Васька… — прошептал он, оглядываясь, словно стены могли подслушивать. — Королева в истерике. Говорит, без смеха она больше не может править.

— А она когда-нибудь могла?

— Не издевайся, дозорный! Народ на улицах… они… они перестали смеяться над налогами! Это конец!

Я встал, хрустнув коленями.

— Ладно. Давай по порядку. Кто был в зале в момент убийства?

— Тридцать семь человек. Все клянутся, что ничего не видели.

— Отлично. Значит, все видели.

— Но… но они же придворные!

— Вот именно. Придворные видят только то, что им велено видеть. А велено было не видеть.

Я подошёл к постаменту, провёл пальцем по краю. Чисто. Слишком чисто. Кто-то вытер пыль. Специально. А потом я заметил кое-что ещё. На полу, прямо под троном, лежал один-единственный бубенец. От колпака шута. Но не простой — внутри него что-то светилось слабым, мерцающим зелёным огоньком. Магический след. Я поднял бубенец. Он тихо звякнул. Один раз. Грустно. Как будто извинялся.

— Гоша, — сказал я тихо. — Где сейчас Кукла-Звонарь?

— В своей каморке под лестницей. Заперся. Говорит, что если не вернётся смех — он уйдёт в монастырь.

— В монастырь? Шут?

— Да. Говорит, там хотя бы можно молчать без последствий.

Я сунул бубенец в карман.

— Тогда пошли. Поговорим с тем, кто потерял больше всех. Мы вышли из тронного зала. За спиной остался пустой трон и эхо шагов, которое звучало как всхлип.

Мы спустились по узкой винтовой лестнице, где пахло сыростью, старыми тряпками и отчаянием. Под лестницей была дверь — низкая, кривая, будто её вмуровали в стену случайно, когда строили замок и кто-то сказал: «А вот тут давайте спрячем самого бесполезного человека».

Гоша постучал костяшками так тихо, словно боялся разбудить собственную совесть.

— Кукла! Это Гоша! И… э-э… дозорный Кривоног. Открой, пожалуйста.

Тишина. Потом из-за двери донёсся голос — тонкий, надтреснутый, как старая лютня.

— Уходите. Я теперь монах. В душе. Молчаливый.

— Кукла, ты же даже постричься не успел, — проворчал я. — А борода у тебя короче моей чёлки. Открывай, или я скажу всем, что ты новый любовник королевы.

Дверь скрипнула. Открылась ровно на ширину одного испуганного глаза.

Кукла-Звонарь выглядел так, будто кто-то выжал из него весь цвет и юмор, оставив только оболочку:

Он был в полном шутовском наряде — колпак свисал набок, бубенцы молчали, разноцветные лоскуты казались траурными. В руках он сжимал маленькую деревянную куклу самого себя — видимо, репетировал новую роль: «Шут, который больше никогда не шутит».

— Заходите, — буркнул он и отступил.

Внутри было тесно. Стол, койка, сундук, три свечи и гора пергаментов. На стене висел старый колпак — тот самый, из которого я нашёл бубенец.

Я сразу перешёл к делу, пока он не начал молиться или рыдать.

— Твой бубенец лежал под троном. Светился. Магический след. Объясни.

Кукла опустил глаза.

— Я… я был там. В зале. Все были. Но я ничего не видел! Клянусь бородой святого Балбеса!

— Ты всегда всё видишь, Кукла. Ты же шут. Твоя работа — замечать то, что остальные делают вид, что не замечают.

Он сглотнул.

— Я видел… тень. Не человека. Тень с капюшоном. Она подошла к постаменту, взяла кубок… и кубок просто исчез в её руке. Как будто его и не было. А потом… король вдруг схватился за спину, упал… и все закричали. Но никто не побежал помогать. Все просто стояли и смотрели. Как в дурном сне.

Гоша пискнул:

— Тень? Без тела?

— Без тела, — кивнул Кукла. — И знаете что самое страшное? Когда она взяла кубок… я почувствовал, как… как будто у меня внутри что-то лопнуло. Смех. Мой собственный смех. Он ушёл. Просто… испарился.

Я вытащил из кармана бубенец. Положил на стол. Он снова тихо звякнул — один раз, жалобно.

— Это твой?

Кукла кивнул.

— Я уронил его, когда… когда пытался засмеяться над тем, что происходит. Но смех не пришёл. Бубенец упал, а я… я просто смотрел.

— А записка? — спросил я. — Кто-то ведь оставил записку для меня. С почерком, который выглядит как твой, когда ты слишком много пил.

Кукла вздрогнул.

— Не я! Клянусь всеми богами, включая тех, в которых не верю! Я даже писать не могу последнее время — рука дрожит.

Я наклонился ближе.

— Тогда кто? У тебя есть враги среди шутов? Или… среди тех, кто завидует твоему таланту заставлять короля хохотать до икоты?

Кукла вдруг поднял голову. В глазах мелькнуло что-то острое — остаток прежнего него.

— Есть один. Бывший. Зовут Пип-Пип. Был вторым шутом. Пока я не стал первым. Он ушёл год назад. Сказал, что найдёт место, где смех ещё ценят. А потом… пропал. Но слухи ходят, что он теперь работает на… на тех, кто хочет, чтобы королевство перестало смеяться.

— На кого именно? — спросил Гоша, глаза круглые, как монеты.

Кукла прошептал, будто боялся, что стены услышат:

— На Орден Серых Лиц. Тех, кто считает юмор грехом. Тех, кто хочет, чтобы все были серьёзными. Вечно. Как камни.

Я присвистнул.

— Орден Серых Лиц… Это же сказки для детей. «Не смейся, а то придут серые дяди и заберут твой смех».

— Ага, — горько усмехнулся Кукла. — Только теперь они забрали не мой. Они забрали последний настоящий. Он вдруг схватил меня за рукав.

— Васька… если не найдёшь кубок… мы все умрём. Не от кинжала. От тоски. Медленно. Скучно. Без единой шутки.

Я похлопал его по плечу. Колпак жалобно звякнул одним уцелевшим бубенцом.

— Тогда давай начинать. Где обычно тусуются серые лица, которые ненавидят смех?

Кукла помолчал. Потом тихо сказал.

— В старом монастыре на Чёрной Горе. Там, где монахи дали обет молчания. И где, говорят, даже ветер боится засвистеть. Я кивнул Гоше.

— Собирай коня. И флягу. Большую. Потому что если там правда Орден Серых Лиц… нам понадобится очень много поводов, чтобы не сойти с ума от их серьёзности. Мы вышли из каморки. За спиной остался Кукла — маленький, яркий и очень грустный. А впереди — дорога в горы, где смех умирал последним.

Мы выехали из города на рассвете. Я ехал впереди на старой кобыле по кличке Грымза, которая считала, что её главная миссия в жизни — идти настолько медленно, чтобы я успел выспаться. Гоша трусил сзади на пони по имени Принцесса Горошинка. Да, пони звали Принцесса Горошинка. Нет, он не шутил, когда называл её так. Да, я каждый раз ржу, когда слышу это имя.

— Васька, — начал Гоша, когда мы уже час ползли по грязной дороге, — а ты уверен, что в монастыре нас не встретят вилами?

— Конечно нет. Они же дали обет молчания. Вилами махать — это уже будет слишком громко. Максимум — молча зарежут. Гоша задумался. Слишком долго.

— А если они молча нас зарежут… это ведь всё равно будет убийство?

— Гоша. Если тебя молча зарежут в монастыре Серых Лиц — это не убийство. Это… эвтаназия. Считай, что тебя избавили от дальнейших страданий. Гоша почесал нос.

— А у меня есть чувство юмора?

— У тебя есть чувство, что ты сейчас упадёшь с пони и сломаешь себе что-нибудь важное. Это уже почти юмор.

Принцесса Горошинка внезапно остановилась посреди дороги, задрала хвост и начала демонстративно гадить. Очень долго. Очень артистично. Я обернулся.

— Гоша. Твоя принцесса сейчас ставит личный рекорд по количеству экскрементов за один присест.

— Это она нервничает! — обиделся Гоша.

— Она нервничает? А я думал, она репетирует речь для приёма у Серых Лиц: «Дорогие братья, вот мой вклад в великое дело уныния…»

Гоша покраснел до кончиков ушей.

— Ты всегда такой… такой…

— Остроумный?

— Нет. Злой.

— Злой — это когда я тебя сейчас заставлю убирать за твоей принцессой голыми руками. А я просто честный. Честно-злой.

Мы наконец тронулись дальше. Через полчаса Гоша снова не выдержал:

— А если кубок уже уничтожили?

— Тогда мы все умрём от тоски. Но ты умрёшь первым, потому что будешь пытаться всех утешать.

— Я? Утешать?

— Конечно. Ты же подойдёшь к умирающему от скуки крестьянину и скажешь: «Не переживай, брат, скоро нас всех не станет, и проблема решится сама собой». Это будет самая смешная эпитафия в истории.

Гоша фыркнул. Потом ещё раз. Потом начал хихикать. Потом заржал в голос, чуть не свалившись с пони.

— Ты… ты невыносимый!

— Знаю. Но без меня ты бы уже висел в петле из собственных соплей от уныния.

Впереди показался поворот, за которым дорога резко шла вверх, в горы. Там уже начинался настоящий лес — тёмный, сырой, с деревьями, которые выглядели так, будто они тысячу лет слушали проповеди и теперь сами готовы читать их другим.

Я остановил Грымзу.

— Слушай, Гоша. Дальше будет серьёзно.

— Серьёзнее, чем сейчас?

— Намного. Там люди, которые искренне считают, что улыбка — это оскорбление бога. А смех — это уже ересь первой степени.

— И что мы будем делать?

— Мы будем делать то, что умеем лучше всего.

— Пить?

— Нет. Мы будем их бесить. Очень сильно. Очень громко. Пока они не начнут хотя бы кривиться от злости. А когда начнут кривиться — значит, где-то внутри них ещё осталось что-то живое. И тогда мы найдём кубок.

Гоша посмотрел на меня с каким-то новым уважением.

— Ты… ты правда думаешь, что это сработает?

— Нет. Но у меня нет другого плана. А у тебя?

Гоша помолчал. Потом очень тихо сказал:

— У меня есть план «Б».

— И какой же?

— Если ничего не получится… я просто начну петь матерные частушки на всю гору. Громко. Очень громко.

Я медленно повернулся к нему.

— Гоша…

— Что?

— Это… это гениально.

— Правда?

— Да. Если нас не убьют в первые десять секунд — мы точно их достанем.

Мы оставили лошадей внизу (Принцесса Горошинка отказалась подниматься — заявила, что «там слишком мрачно даже для пони») и полезли пешком. Ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы можно было просунуть голову и тут же пожалеть об этом. Внутри — тишина. Не та, которая бывает в пустом доме. Та, которая бывает после того, как все ушли и забрали с собой даже эхо.

Гоша прошептал:

— Васька… здесь никого.

— Я заметил. Даже мыши не пищат. А мыши всегда пищат, когда им скучно.

Мы прошли во двор. Каменные скамьи пустые. Алтарь в центре — голый, без единой свечи. Только на земле валялись… серые мантии.

Много. Разбросанные, как будто монахи снимали их на бегу и бросали. Я поднял одну.

Ткань была холодной. На капюшоне — маленькая вышивка: улыбающийся рот, зачёркнутый крест-накрест.

Символ Ордена Серых Лиц. Но теперь он выглядел… грустно.

Гоша пнул другую мантию.

— Они что, разделись и убежали?

— Или их кто-то заставил раздеться. И убежал вместе с ними.

Мы зашли в главный зал — огромный, сводчатый, с колоннами, которые казались слишком тонкими для такой тяжести. И вот там мы увидели это. На полу, в самом центре, лежал один-единственный предмет: Маленький колокольчик. Обычный, медный, потемневший от времени. Но когда я наклонился и подул на него — он тихо звякнул. Один раз. Жалобно. Как будто извинялся. Гоша замер.

— Это… как тот бубенец под троном?

— Похоже. Только этот не магический. Просто… обычный. Но он звенит. А вокруг тишина такая, что даже этот звон кажется криком.

Я поднял колокольчик. На нём была гравировка. Мелкая, почти стёртая:

«Последний звонок перед тишиной». Я сунул его в карман.

— Похоже, Орден Серых Лиц не исчез.

Они… ушли. Добровольно. Кто-то их убедил, что их миссия выполнена. Что смех и правда умер. И они сняли мантии, потому что больше не нужны. Гоша почесал затылок.

— А кто мог их убедить?

— Тот, кто знает, как работает юмор. Тот, кто умеет шутить так, чтобы людям становилось не смешно, а страшно.

Тот, кто оставляет записки с номерами и целует в мошну.

Гоша вдруг побледнел.

— Тот, Кто Смеётся Последним…

— Ага.

И он, похоже, уже не просто ворует смех. Он его… перерабатывает. В тишину. В серость. В то, от чего даже серые монахи бегут.

Мы вышли из зала. Ворота за спиной закрылись сами — без скрипа, без звука.

Как будто монастырь сказал: «Больше не приходите».

На обратном пути Гоша спросил:

— И что теперь?

— Возвращаемся в город.

Мы спустились с Чёрной Горы молча.

Не потому что дали обет, а потому что Гоша три раза чуть не свалился с пони, а я устал его ловить и одновременно держать собственную злость, чтобы она не вырвалась в виде пинка под зад Принцессе Горошинке.

Когда мы въехали в городские ворота, уже стемнело. Стражник у ворот — здоровый детина по прозвищу Бугай — вместо обычного «проходите, мать вашу» протянул нам кружку с чем-то тёплым и буркнул:

— Пейте. Бесплатно. Королевский указ.

Я понюхал. Травяной отвар. Без единой капли алкоголя.

— Это что за издевательство?

— Чтобы никто не смеялся пьяным. Королева сказала — смех теперь только трезвый и одобренный.

— А если я не хочу трезвый?

— Тогда иди к палачу. Он сейчас как раз плачет и ищет, с кем поделиться горем.