Историческая стилизация речи персонажей: поиск золотой середины

— Ты чьих будешь?

— Вы меня извините, тoварищ артист, нo чтo этo такoе — чьих?

— Чей хoлoп, спрашиваю?

— Извините, нo я вас не пoнимаю!

— Сущеглупый хoлoп!

Х/ф «Иван Васильевич меняет профессию».

Что такое «историческая стилизация»?

Доктор филологических наук B.C. Виноградов(1) предлагал понимать «историческую стилизацию» как воссоздание инокультурной и иновременной среды таким образом, чтобы читатель почувствовал исторический колорит и в то же время не испытывал никаких сложностей при чтении.

При этом стилизовать текст целиком, пожалуй, проще, чем ограничить стилизацию только диалогами и монологами. В первом случае мы берем за образец готовые произведения (сказы, былины, легенды, притчи и т. д.) куда уже вписаны диалоги. В «Илиаде» герои спокойно общаются гекзаметром, в сказах и былинах «гой еси» и «исполать тебе» тоже никого не смущают. Но если мы пишем не стилизацию под «Слово о полку Игореве», а исторический роман в его современном понимании, то, наверное, не стоит позволять действующим лицам реплики наподобие «Не лепо ли ны бяшет, братие...». Иначе нашему тексту, как и «Слову...» может потребоваться переводчик. Или получится комедия, тот самый «Иван Васильевич меняет профессию». Хорошо, когда так и задумывалось, а если у нас драма и вообще все серьезно? Но как же тогда добиться того, чтобы персонажи, едва открыв рот, не выпадали из исторической канвы, и в то же время их речь оставалась понятной для читателя?

Любому живому языку свойственно непрерывное изменение. Одни слова входят в обиход, другие его покидают. Беда в том, что устная речь — вещь летучая, ее фиксация сделалась возможной только с конца XIX столетия, когда был изобретен фонограф. Конечно, литературные памятники и археологические находки дают определенное представление о том, как наши отдаленные предки общались между собой, но абсолютно достоверные сведения мы сможем получить, наверное, только если угоним ТАРДИС или ДеЛориан Дока Брауна.

Как же быть? Упорно использовать архаичные обороты и давно устаревшие слова — или забить на историческую стилизацию диалогов и монологов, потому что никто не знает, как на самом деле звучала речь Ивана Грозного (Ричарда Львиное Сердце, Чингисхана, Тутанхамона)?

Как и во многих других трудных вопросах, истина здесь где-то посредине.

С одной стороны, думается, такие фразы как, например, «я тебя люблю» и «я тебя убью», во все времена звучали приблизительно одинаково — потому что их смысловое наполнение не изменилось вплоть до наших дней. Более или менее та же ситуация с огромным пластом обиходно-бытовых реплик и диалогов. Мама X века и мама XXI века будет почти одними и теми же словами спрашивать у своего ребенка: «Ты поел(а)? Откуда синяк на коленке? Почему дырка в рукаве?»

Такие чувства и состояния как радость, грусть, любовь, ненависть, тоска, страх были знакомы, наверное, уже неандертальцам, и со времен каменных топоров и пещерных жилищ определялись, скорее всего, самыми простыми выражениями. «Мне страшно». Или «мне хорошо». Или «у меня живот болит» и так далее. В качестве доказательства сошлюсь на расшифровки новгородских берестяных грамот. Как минимум матерные слова с X века до наших дней почти не изменились :))

С другой стороны, не так уж сложно дать читателю почувствовать исторический колорит, как советовал профессор Виноградов. Для этого существует ряд приемов, каждый из которых при минимуме авторских усилий обеспечит необходимый и достаточный уровень исторической стилизации.

1. Использование аутентичных систем измерений. То есть никаких километров и килограммов в речи персонажей. Исключение: попаданцы из настоящего в прошлое. Эти товарищи могут и даже должны оперировать знакомыми им терминами — на то они и пришельцы из другой эпохи.

2. Титулы, формы обращения друг к другу в зависимости от статуса, возраста, семейного положения и т. д. Это самый простой способ добавить историчности в диалоги.

3. Пословицы, поговорки, топонимы, существовавшие в данную эпоху и в данном регионе.

4. Тщательный отбор лексики. Не затесалось ли в душевное общение русичей времен князя Владимира/кавалеров из свиты Екатерины Медичи/сюцаев, получивших чин в первые годы правления династии Мин словечко из современного молодежного сленга? Из блатной фени? Из неологизмов последнего столетия? Короче, «фильтруем базар» :))

На этом месте переходим к слайдам про любовь к Родине к примерам исторической стилизации речи персонажей от профессиональных литераторов.

Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита»:

Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая арамейские слова:

— Римского прокуратора называть — игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?

Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло:

— Я понял тебя. Не бей меня.

Этот фрагмент замечателен тем, что здесь историческая стилизация создает образ персонажа, то есть работает по своему прямому назначению (покажи мне, как ты говоришь, и я скажу, кто ты).

Можно предположить, Булгаков намеренно не воспроизводит гнусавую речь, т.е, не использует «г» вместо «р» и т. д. Читателю предлагается самостоятельно представить, как мог бы говорить человек с изуродованным лицом, к тому же плохо знающий язык, на котором изъясняется. Нам даны только авторская ремарка «гнусаво, плохо выговаривая» и четыре куцые фразы. Тем не менее, образ Марка Крысобоя готов.

Иешуа, кое-как оправившись от удара, отвечает, конечно, тоже по-арамейски, но в его словах те самые базовые эмоции, что звучат одинаково на протяжении веков. Тут не нужна никакая стилизация.

<…>

–Да, — ответил арестант, — он, правда, несчастливый человек. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил.

— Охотно могу сообщить это, — отозвался Пилат, — ибо я был свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, — тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем. Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев.

Осмелюсь утверждать, не каждому читателю известно значение слов «манипул» и «турма», а также, где располагались Идиставизо и долина Дев. Кто-то пойдет гуглить, кто-то непременно выскажется, мол, во времена Пилата конные подразделения римской армии назывались иначе, а кто-то просто восхититься тем, с какой непринужденной легкостью Пилат использует в речи эти термины и названия. Он, если можно так выразиться, профессиональный воин, он рассказывает о сражении, в котором участвовал, и его ничуть не беспокоит, способен ли отличить глубоко «штатский» Иешуа манипул от турмы. Заметим, что историческая стилизация здесь представлена терминами и топонимами.

***

Аркадий и Борис Стругацкие, «Отягощенные злом»:

— Омар ибн ал-Хаттаб — жалкий пёс и выскочка! — взвизгнул толстяк. — Он стал халифом только потому, что Пророк по упущению Рахмана остановил благосклонный взгляд на его худосочной дочери! Клянусь тёмной ночью, чёрным волком и горным козлом, кроме этой дочери, нет ничего у Омара ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем!

— Клянусь ночью мрачной и волком смелым, — отвечал Агасфер Лукич, — у тебя, Муджжа, нет даже дочери, не говоря уже о сыновьях, ибо Рахман справедлив. Уходи, ты не нужен Рахману.

Толстяк рванул себе бороду обеими руками. Глаза его выкатились.

— Я не прошу службы, — прохрипел он. — Я прошу милосердия… Я не могу вернуться назад. Доподлинно стало мне известно, что не переживу я этой ночи… Пусть Рахман оставит меня у ног своих!

— Нет тебе места у ног Рахмана, Муджжа ибн-Мурара, предатель. Иди к салукам, если они примут тебя, ибо сказано: ближе нас есть у тебя семья — извечно не сытый; пятнистый короткошёрстый; и гривастая вонючая… Да только не примут тебя салуки, и даже тариды тебя не примут — слишком ты сделался стар и жирен, чтобы приводить кого-нибудь в трепет…

Стилизация под восточную, богато украшенную речь, с особой ритмической организацией. Повторения-инверсии: «темной ночью — ночью мрачной», «черным волком — волком смелым», «не примут тебя салуки — тариды тебя не примут». Использование аутентичных имен и названий, архаичных слов и оборотов.

Эта сцена замечательна еще и тем, что здесь весьма загадочный персонаж Агасфер Лукич, до того изъяснявшийся нормальным русским языком, вдруг заговорил как герой сказок «Тысячи и одной ночи». Вскоре станет понятно, что он лично видел и салуков, и таридов и вся эта дикая арабская архаика когда-то разворачивалась на его глазах.

***

Святослав Логинов, «Колодезь»:

Набольший татарин Едигей по-русски малость кумекает, так подъедет на рыжем коньке, снимет с бритой головы лисий треух, пот утрёт и скажет:

— Молодца, урус! Хорошо орёшь. Ори ещё.

— Молчал бы, морда бусурманска! — ярится Гришка. — Кто вам, собакам, позволил проезжающих зорить? Ваш ханок государю присягал в мире жить, а вы, гадючьи дети, что творите?

— Ай, ай!.. — скалится Едигейка. — Мы с белым царём живём в мире. Никого не зарезали, никого не стрелили. Это ты, борода, нас стрелил.

— Обоз почто разбили, злодеи?

— А зачем один степью ходил? Степь большая, много людей бродит. Русский царь в нашу степь калмыцкого нойона пустил. Русский царь в нашу степь башкирских тарханов пустил. Много в степи плохих людей стало, зачем один ходил?

— Да это Васька, выродок, дурья башка, велел. Чтоб с него черти кожу содрали и на барабан напялили!

— А зачем дурака слушал?

Тут уж Гришке крыть нечем, разве что снова лаяться.

— Тебя повидать хотел.

— Смотри, — соглашается Едигей, утираясь малахаем.

— Ну ты, молодца, широка лица, — дразнит пленник, — глаза заспал, нос подковал. Потому у вас и бабы нерожалые — как этакого красавца увидят, так у них со страху выкидыши приключаются.

В фантастическом романе Святослава Логинова дело происходит в условном XVII веке. Татаро-монгольское иго уже в прошлом, но стычки между Русью и Степью все еще случаются. Диалог между русским Гришкой и татарином Едигеем можно, пожалуй, назвать образцом исторической стилизации.

Во-первых, показан уровень владения языком общения: Гришка говорит свободно, бранится, дразнится. Татарин использует короткие предложения, повторяющиеся конструкции и коверкает слова.

Во-вторых, каждый из участников употребляет привычные ему названия народностей и общественных статусов. «Урус», «нойон», «тархан», «белый царь» — у татарина, «ханок» и «государь» — у русского.

***

Г.Л. Олди, «Карп и Дракон»:

— Я проснулся в час Тигра. Это недостойно мужчины, но я вспомнил мать, — отец помолчал, собираясь с силами. — Я расплакался. Мне очень стыдно, Сэки-сан. Я должен был держать себя в руках.

— Ваши слезы говорят о сыновней почтительности. Любой порядочный человек плачет, вспоминая умершую мать. Дальше!

<…>

— Мне кажется, ты редко посещаешь додзё Ясухиро-сенсея. Почему?

Я промолчал. Отцу не хуже меня известно, почему.

— Тебе стыдно?

— Угу, — кивнул я.

— Мы не всегда можем заплатить за твои посещения?

Я внимательно изучал грязные пальцы своих босых ног.

— Сенсей когда-нибудь требовал с тебя плату? Напоминал о ней?

— Нет.

И мне стыдно вдвойне, хотел добавить я.

— Самое постыдное — не знать стыда. Стыдящийся — добродетелен. Так говорили предки. Может быть, он велел тебе не приходить, пока наша семья не вернет долг?

Знакомые с творчеством Олега Ладыженского и Дмитрия Громова (псевдоним их писательского тандема «Г.Л. Олди») подтвердят: о средневековой Японии они писать любят и умеют. Традиционная японская сдержанность проявляется здесь в коротких, емких фразах.

Исторический и национальный колорит показан через использование аутентичной системы измерения времени («Час Тигра»), обращений («Сэки-сан»), обозначений статусов («Ясухиро-сенсей») и мест («додзё»). Сюда также удачно вписываются рассуждения о сыновней почтительности и апелляция к предкам («Самое постыдное — не знать стыда. Стыдящийся — добродетелен. Так говорили предки»).

***

Г.Л. Олди, «Одиссей, сын Лаэрта». Тут у нас задача «со звездочкой»: историческая стилизация не просто под Древнюю Грецию, а под мифическую Древнюю Грецию.

Паламед кольцами сверкнул. Потер пухлые ладошки:

— И ты, дружок, рыжий. Да не гладкий. Шершавый ты, и кротости во взоре ни на шекель хеттийский. К тебе подкатись, об углы обломаешься. Я б, например, поостерегся. Мне, например, твоя любовь по ночам не снится.

Выразись Паламед привычным нам образом, скажи «ни на грош» вместо «ни на шекель хеттийский» — и даже самые далекие от истории читатели заметят, что никаких «грошей» в те времена еще не существовало. Существовал ли хеттийский шекель? Знатоки предмета, наверное, смогут дать ответ на вопрос, но нам важнее, что с помощью этого выражения сохраняется исторический (ну, или псевдо-исторический, если идти на принцип) колорит, и образ персонажа не выламывается из общей стилистики текста.

<…>

— Радуйся, Лаэртид! — поднялся навстречу Агамемнон; сверкнуло золото скипетра, с которым ванакт и дневал, похоже, и ночевал. А с лица-то спал, осунулся, желтизна в щеки брызнула. От недосыпа, должно быть. От дум державных. — Как доплыл? Когда вернулся?

— Радуйся, Атрид. Доплыли без потерь, все корабли со мной. Позавчера пристали, уже в сумерках.

Историческая стилизация представлена скупо: приветствие «Радуйся!» и уважительное обращение с окончанием «-ид». Это необходимо и достаточно: остальной диалог касается вневременных понятий, для обозначения которых нет необходимости в стилизации. Конечно, Одиссей волей авторов мог бы употребить вместо «корабли», например, «пентеконтеры и триремы», но в данном случае ему это не нужно. Он не хвастается знанием терминологии, он просто сообщает, что все хорошо. И такое поведение — очень в духе персонажа.

Еще один отрывок из той же книги. Царица Клитемнестра, жена Агамемнона, встречает Одисся и Талфибия, прибывших за царевной Ифигенией:

— Ну конечно! Вас прислал, а сам и не подумал явиться! Пропадает, значит, у Пифона на рогах, а теперь за чужие спины прячется, муженек богоравный! Да еще дочку ему подавай! Вот прямо вынь да положь! Под первого встречного… Герои! Винопийцы псообразные! Это ж как глаза залить надо было: вместо Трои в Мисию угодить! Теперь явились, не запылились. Дочку им! Бочку им!..

— Укроти гнев, богоравная! Мы лишь уста твоего царственного мужа, — успокаивающе загудел Талфибий, притворяясь гонгом. — Грех бить по устам, они безвинны. И речь идет не о свадьбе, а о малом обручении. Посему не медли, ибо велено нам доставить юную Ифигению…

Царица ругается совсем как современная женщина, чей муж ввязался в непонятную авантюру, пропадает неизвестно где и вдруг присылает каких-то проходимцев и требует от жены, чтобы та отдала им родную дочь. «У Пифона на рогах», «муженек богоравный», «винопийцы псообразные» здесь и придают исторический колорит, и дополняют образ, как в приведенном выше примере с хеттийским шекелем.

В противоположность разъяренной женщине посланец Талфибий изъясняется почти как в «Илиаде»: «Укроти гнев, богоравная!»

Игра на контрасте между приземленно бытовым, склочным монологом Клитемнестры и подчеркнуто возвышенным ответом Талфибия не делает его героем, а царицу — ничтожеством. Каждый из персонажей действует в рамках своего образа, и в результате перед нами совершенно живая сценка, разыгранная живыми людьми.

Вместо заключения

Историчность произведения вообще и речи персонажей в частности — вещь замечательная, чем лучше изучена матчасть по конкретной эпохе, тем богаче, многоцветнее ткань повествования, ярче и выразительнее образы. Однако не нужно забывать, что все это, по большому счету, декорации. Они могут быть сколь угодно роскошными, но… «Гамлета» можно сыграть и на пустой сцене, в джинсах и футболке. Читатель все-таки приходит к нам за увлекательной интригой и живыми, яркими персонажами, а не за диссертацией. «Я хочу, чтобы вы смеялись или плакали, читая написанное мною… или смеялись и плакали одновременно. Другими словами, я хочу тронуть ваше сердце. А если вы хотите чему-то поучиться — идите в школу.» Это написал Стивен Кинг в предисловии к одному из своих рассказов. Лично я и как читатель, и как фикрайтер подписываюсь тут под каждым словом.

________________________

1) Виноградов, Венедикт Степанович (1925-2009) советский и российский лингвист, доктор филологических наук, профессор кафедры иберо-романского языкознания филологического факультета МГУ, переводчик испаноязычной литературы. (с) Википедия