Истории, что шепчет ветер

Солнце искало возможность поскорее убежать за горизонт, задыхаясь от смога и устав жмуриться от пыли. Вместе с ним с улиц исчезала жизнь, обрекая город на тоску и одиночество, порок и безысходность ночи.

По бульвару, с каждой секундой теряющему краски, не спеша брел хромой фонарщик с сыном, совсем еще мальчишкой. Их было слышно издали: тяжелую поступь громоздких ботинок, шлепки по лужам и дребезжание лестницы по брусчатке. После трудного рабочего дня уставшие шуметь улицы немели перед бездушным полумраком, поэтому каждый звук ощущался особенно остро.

Нейт, так звали мальчика, не замечал, как влажный земляной воздух, в котором еще улавливался аромат свежей выпечки из булочной, смешивался с запахом гнилых яблок, оставленного торговками мусора, стоков и неосевшей пыли из-под колес. Улица неприглядно преображалась, зазывая блюстителей порока и зрелищ, заманивая в темные углы не менее темные души, стравливая между собой гуляк и развязывая грязные языки.

Мальчишка видел лишь смелого рабочего человека, который был наделен удивительной силой – разгонять беснующуюся мглу. С каждым шагом отца (настоящего Бога в глазах ребенка) победу одерживало добро. Нейт улыбался, глядя, как старик ловко взбирался по лестнице и зажигал теплый огонек, что служил маяком заблудшим душам. Фонарщик дарил пламя, которое могло дать надежду любому. Огоньки преображали округу, выстраиваясь в ряд один за другим, словно пуговицы на блузке знатной дамы. Мрак отступал, преклоняясь перед простым человеком – не лордом и не принцем. Пасть черного дракона, которого представлял себе Нейт, глядя в неосвещенную часть улицы, прекращала поглощать район за районом и захлопывалась.

У карманников и грабителей не было другого выхода, кроме как забиться в подворотни. На улице становилось безопаснее. И соседи, перенимая от фонарщика эстафету, зажигали в своих домах лампады. Так они образовывали настоящую стаю «светлячков». Стаю, которую не победить.

– Придержи-ка лестницу, совсем расшаталась, – попросил отец.

Нейт с готовностью выполнил просьбу, наблюдая, как отец взбирается к небу, протирает мутноватое стеклышко, наполняет резервуар горючей жидкостью и зажигает очередную звезду.

И безмерно им гордился, надеясь, что когда-нибудь и сам займет этот пост. А пока… Пока рад помогать, таская за собой длинный шест и ножницы для фитиля – то, что отец мог доверить ребенку.

Конечно, Нейту приходилось выполнять и менее привлекательную работу. Утром, едва дождавшись, когда отец потушит на улице фонари и займется ремонтом подопечных (поправит каркас, заменит горелку или треснувшее стекло), Нейт шел на улицу продавать пряники. Мать с утра готовила свежую порцию, вручала сыну деревянный лоток с ремнем для шеи и благословляла на успешную торговлю. Едва сдерживая слюни, Нейт смешивался в толпе с мальчишками-газетчиками, бойко выкрикивающими скандальные заголовки. Он не любил торговать, поэтому получалось у него совсем не так хорошо, как у других, но зато Нейт мог увидеть… ее. Эвелин, продавщицу лент.

Эвелин жила на втором этаже над магазином галантерейщика. Ее отец продавал лучшие ткани в округе, а мать искусно вышивала. Чтобы дочь не мешалась под ногами и приносила пользу семье, Эвелин часто отправляли продавать атласные ленты для барышень неподалеку от магазина.

– Держи, – добродушно протягивал Нейт пряник с глазурью, зная, как она любит сладости. И пусть мать вечером снова устроит ему взбучку, причитая, что если Нейт будет съедать весь товар, то пустит семью по миру. Зато у этой девчушки так светились глаза, когда она надкусывала пряник из песочного теста!

Нейт дружил с Эвелин и постоянно заигрывался допоздна, пропадая на улице, пока отец не шел зажигать фонари. Она рассказывала так много интересных историй, которые придумывала на ходу. А еще вместе дети любили считать, сколько лошадей проедет по улице, и передразнивали девушек, жеманно перебирающих ленты для шляпок. Но больше всего им нравилось мечтать! Мечтать о том, как вырастут и отправятся в путешествие. Может быть, даже на корабле.

Нейт улыбался и послушно кивал. Вместе – куда угодно. Он был готов продать гору румяных пряников, чтобы исполнить ее желание. Так это занятие уже не казалось унизительным. В конце концов, ему повезло куда больше, чем ребятам из трущоб, которые работали трубочистами, или его другу Рону, «жаворонку из грязи». Так называли ребятишек, которые были вынуждены драться друг с другом за право собрать во время отлива с берегов Темзы как можно больше мусора, оставшегося от кораблей.

В один из таких «заплывов» в холодной грязной жиже Рон порезал ступни осколками стекла, на неделю покинув рабочее место.

– Обещай, что бросишь это, Рон, – наивно умолял Нейт друга, опасаясь, что однажды это не закончится добром.

– Не мели чушь. Что мы будем есть? – буркнул тот, имея в виду себя, мать и маленькую сестру. Отца Рона не стало уже как два года, он был кровельщиком и, упав с крыши, свернул шею. Семье оставалось только выживать.

– Я помогу. Мы что-нибудь придумаем.

– Пока ты будешь думать, нас уже не станет, – по-взрослому ответил Рон, закатывая штаны до колена и перематывая ступни. Завтра. Он должен выйти уже завтра, уголь почти закончился.

Вместе с углем он «добывал» веревку, ржавые гвозди, разную утварь, даже кости. Все это Рон сдавал в лавку старьевщика и получал жалкие гроши. Гроши, благодаря которым еще стучало сердце его семьи.

Нейт уныло брел по разбитой дороге, слушая шум и лязг улицы. Дети в залатанной по нескольку раз одежде кричали с разных сторон: «Сэр, присмотреть за лошадью?», «Мэм, я могу помочь донести покупки до дома?», и клянчили монетки. Счастливцам удавалось подобрать полусгнившие фрукты под лавками или продукты, выпавшие из полных корзин обеспеченных покупателей. Они радостно впивались в пищу зубами и жадно глотали.

Видя нищету, соседствующую с богатством господ, Нейт надеялся, что однажды на каждой улице Лондона зажжется свет, и тьма навсегда покинет город.

«Дай мне руку, протяни сердце,

Пусть светит ярче созвездий.

Дай сердце. Навсегда вместе,

Как в детстве – никаких бедствий».

Эвелин вырвала его из мрачных мыслей, напевая песенку, которая в последнее время гуляла среди детворы. Он улыбнулся и взял её за руку. Девочка подарила улыбку в ответ.

Они шли по улицам с роскошными домами, позолоченные ворота которых произрастали из грязи. Горланили песню так громко и самозабвенно, как могут только дети. И верили, что когда-нибудь наступят лучшие времена.

Много лет минуло с тех пор. Теперь должность фонарщика перешла к Нейту. Отца два года как не стало, мать шагнула на тот свет еще раньше. Нейт готов был поклясться, что со смертью родителей пара фонарей постоянно барахлила.

Одиночество стало странным невидимым спутником юноши. Через призму этого состояния он взирал на пустующие кварталы. Прежнее очарование профессией было похоронено. Он больше не видел борьбы света и тьмы, нес дрожащий огонек и чувствовал, что тот никогда не принадлежал ему. Но Нейт берег его и делился его энергией с остальными. Дружба с Эвелин – единственное неизменное, что было в его жизни, поддерживало и давало надежду. Но однажды, подслушав ненароком разговор двух цветочниц, Нейт узнал то, что выбило его из колеи.

– Знаешь Эвелин Мор, ту, что работает в галантерейной лавке?

– С отцом, верно?

– Да-да. Слышала, он думает, что пора искать жениха для дочки. Матери-то давно уж нет, да и он старик совсем.

– Было бы все так просто с женихами – только свистнул, а они тут как тут, – усомнилась одна из цветочниц.

– Давеча к нему Том захаживал, они на крыльце говорили. Я к витрине и прилипла, притворилась, что цветы перекладываю. Том ему сказал, что через полгода отец, партнер в фирме, на покой уходит. А коль место его станет, пора и о женитьбе задуматься. И на Эвелин намекнул – она девушка видная, трудолюбивая.

– И что старик ответил?

– Что вот займет Том место отца – тогда и разговор будет.

От услышанного в груди Нейта что-то лопнуло, словно кто-то бросил камень в фонарное стекло. Внутри разлилась тьма и затопила оставшиеся островки надежды. Конечно, они с Эвелин не считались парой – лишь друзья детства. И никогда не говорили о том, что могли бы быть кем-то большим… Но ведь были! Нейт просыпался и шел работать только для того, чтобы ненароком увидеть ее в окне. Эвелин – тот самый источник света – лучина, что помогала ему запаливать фитили. Если у него не будет Эвелин, он не зажжет больше ни единого фонаря. А потом, может, и солнце прекратит свой бег.

Сейчас бы самое время признаться в чувствах. Но Нейт понимал, что даже если предложит Эвелин руку и сердце, ее отец не согласится на подобную партию.

Отчаяние привело к губительному шагу. Нейт вспомнил, как Рон несколько раз предлагал «подработку» – теперь он возглавлял шайку «жаворонков из грязи». Маячило дело, которое поможет раздобыть несколько золотых.

– Они взорвут корабль, Нейт. Нам нужно будет только утащить то, что снимут с корабля. Дело верное! Это настоящие деньги!

К голове Нейта прилила кровь. Это было преступление, воровство, как ни крути. Но если один только раз… оно изменит его жизнь, вернет надежду! Может быть, он не потеряет Эвелин!

Пасть льва открывалась все шире, и его глаза блестели все ярче. Но в них совсем не было света.

В указанный день на причале толкались сотни людей. Шум и суета мешали сосредоточиться. Нейт холодными, мокрыми пальцами теребил смятый головной убор. Он искусал все губы, пока встречал взглядом корабль, который с достоинством шел по Темзе, словно невеста к алтарю. Будто и не плыл вовсе, а парил над водой.

Горло пересохло, и Нейт пожалел, что не пропустил стаканчик перед делом. Еще не поздно все бросить… Но гомон побережья мешал расслышать спор совести с умом.

Судно почти причалило. Нейт готов был сбежать, но взгляд упал на стоптанные ботинки, хлюпающие в коричневой жиже. Завидный жених, ничего не скажешь. Черт знал, за какие веревки нужно дергать!

Но тут думать стало поздно. Оглушительный хлопок перекрыл какофонию берега. Столб дыма на палубе. Вопли. Прыгающие в воду матросы, словно раненые солдатики, падающие с каминной полки маленького джентльмена. Все взрывалось и горело. Экипаж кричал, вторя зевакам на берегу. Кричал корабль, и кричало небо. Звуки слились в хор отчаяния.

– Чего стоишь?! Бежим помогать! – толкнул Нейта в плечо кто-то из очнувшихся прохожих. Толпа табуном ринулась к кораблю. Кто схватил весла, кто вплавь добирался до судна, не осознавая, что корабль утянет их за собой в разверзнувшуюся пасть.

Вспышки пламени вырывались из судна. Корабль превратился в огромного кита, который со стоном кренился на бок. Он будто спешил поскорее скрыться в водах и потушить полыхающий на спине пожар.

Телом Нейта завладела мелкая дрожь. Неужели он знал? Неужели мог помешать? Смотреть на трагедию стало невыносимо, хотелось зажмуриться, но увлажнившиеся глаза не подчинялись.

Шайка падальщиков во главе с Роном уже скрежетала зубами и выжидала момент, когда всеобщая паника завоюет берег и они под шумок смогут вытащить товар и отдать контрабандистам. Нейт боялся уловить сигнал к действию. В ответ Рон, чувствуя сомнение друга, впился в него взглядом матерого китобоя, в руках которого застыл гарпун.

А потом Рон кивнул Нейту. И ватага оборванцев торопливо, но не привлекая особого внимания, двинулась за добычей. Нужно было все успеть до приезда стражей порядка.

Портовые работники помогали пострадавшим, а оборванцы вытаскивали из воды ящики, под видом помощи грузили поклажу на подготовленные телеги. Нейт нес один из ящиков с напарником, которого видел впервые в жизни. И не мог отвести взгляд от его сверкающих глаз. Парень, на вид лет четырнадцать, вспотел от натуги, слюна стекала из уголка рта, обнажая частокол желтых зубов. Этот мальчишка уже не был невинным. Напарник горел, будто в лихорадке, уже вовсю подсчитывая причитающиеся шуршащие купюры.

Внезапно кто-то толкнул Нейта сзади. Он выронил ящик, и тот упал на ногу, сломав пальцы. Нейт закричал от боли. И в этот момент двое конкурентов попытались отобрать ценный груз. Напарника стали пинать. Нейту тоже прилетел удар. Их бы разбили в два счета, но ребята Рона заметили нападение и ввязались в драку.

С трудом придя в себя, Нейт огляделся по сторонам. На берегу царила тьма. Под занавесом грозных туч из воды вытаскивали раненых, кто-то плыл, держась за обломки. Толпа вопила и причитала. Мародеры дрались за добычу.

Нейт отвернулся.

– Идти можешь? – перекрикивал гомон Рон.

«Нет. Конечно нет», – подумал Нейт.

Тошнота накрывала волной. Перед глазами пролетело маленькое облако воспоминаний, внутри которого малышка жадно грызла пряник.

– Могу.

– Поднавалимся, шпана! Или нас всех загребут через пять минут! – крикнул Рон, похлопав Нейта по плечу.

Мелкие ящики быстро заполнили телеги. Нейт недооценил масштаб контрабанды. Он думал, речь шла о небольшой партии. Но Рон привлек крановщика, и командовал, загружая самый большой ящик, который был уже на берегу. Столько звеньев у одной цепи!

А потом раздался звук, который Нейт не забудет никогда. Звук лопнувшего троса и переломанных человеческих костей.

– Просыпайся, ублюдок!

Нейт пробудился от удара по голове. Мужчина в форме с багровым от ярости лицом кричал на него.

– Кто это организовал? Кто?!

Ежесекундно все внутри взрывалось, будто неизвестный поджигал порох. Нейт плохо соображал. Где он?

Два стража порядка охаживали его дубинками с такой силой, что память начала возвращаться быстрее. Корабль. Взрыв…

– Рон? – шептал он, словно из дымки вырывая изображение.

– Я все равно узнаю! Прижму всех и каждого! Паршивые ублюдки!

Они перетаскивали ящики. Один упал. Нога. Пальцы. Онемевшая конечность дала о себе знать.

Перед глазами мелькнула петля. Она качалась в воздухе, и ветер будто насвистывал для нее песенку. Петля. Нет, это не петля… Трос!

ТРОС!!!

– Роооооон!!! – закричал Нейт, вспомнив, как его друга раздавило деревянное чудище. Осознание потери товарища резануло по сердцу тупым ножом.

Будущее исчезло. Нейт понял, что больше не сможет смотреть в глаза Эвелин, и слов из всех книг не хватит, чтобы посметь с ней заговорить. В горле всегда будет горчить.

На улицах Лондона пропал свет. По крайней мере в той части, где работал Нейт. И округ утонул в беспроглядной черной безнадеге.

Говорили, Нейт легко отделался – его нашли без сознания рядом с раздавленным другом. Остальным удалось убежать. Его бросили на растерзание бобби. Но они не смогли ничего предъявить– затоптанные тела лежали по всему берегу. Трудно в чем-то обвинить человека без сознания, а свидетелей, способных подтвердить, что он связан с контрабандистами, не нашлось.

Но Нейт знал правду. Как знал, что Эвелин никогда не соединит с ним свою судьбу, если узнает, в каком грязном деле он был замешан. И себя Нейт тоже не простит. Как ни отмывайся – душа чище не станет. Ненависть к себе заклеила рот и ослепила глаза. Он – обвинитель и подсудимый. Он никогда не будет оправдан. Покинуть Лондон – это все, что осталось.

– Эй, парень! Ты все еще хочешь записаться в матросы? – толкнул его капитан в баре, прихлебывая эль.

– Да. Я хочу уплыть с вами, как только заживет нога. И неважно куда.

Первое же плаванье обернулось кошмаром. Судно держало путь в место, прозванное моряками «Северным Кладбищем Атлантики». Разве могло всё сложиться иначе?

Едва покинув порт, прощаясь с твердью земли, Нейт понял, какую ошибку совершил. Мысль как паук пробралась в голову: если он стремился забыть, что причастен к трагедии в водах Темзы, то зачем поступил на корабль? Или таким образом хотел наказать себя? Верно говорят: хмельная голова – соратник дьявола.

Сиротливая полоска берега неумолимо истончалась, будто её сдавливало прессом. Нейт устремил взгляд, полный печали, в пепельно-хмурое небо, где плыли единственные провожатые корабля - чайки. Моряки верили, что души умерших матросов превращаются в прибрежных птиц. Может, и ему суждено вскоре кружить между лоскутками облаков.

Но путь сожаления был не долог. Нейта окликнули, отдавая первую команду. И как зёрна, просыпавшиеся из дырявого мешка, за одним приказом последовал другой, третий... Так бывшего фонарщика быстро намотало на лопасти гребного винта корабельной жизни. Мытье палубы сменялось вязанием морских узлов, обслуживание паруса – смолением такелажа. А еще было нужно выучить названия десятка снастей, драить медь, конопатить щели… Каторжный труд доводил до изнеможения, не оставляя времени для мыслей. Растрескавшиеся опалённые губы болели от ветра, а глаза краснели. Пот смешивался со слезами. А раны и мозоли ныли от соли.

Одно из немногих развлечений – прием пищи. И тот был скорее новым испытанием. Нейт с удивлением отмечал, как в тесноте команда с аппетитом уплетала остывшую дрянную похлебку с солониной – мясо было таким жестким, что каждый раз Нейту казалось, будто в глотке застревал камень. В старых галетах зачастую обнаруживались долгоносики – экипаж в шутку называл жуков дополнительным источником белка.

– Жуй-ка овощи, а не глазей, – толкнул его рядом сидящий матрос. – Скоро закончатся, а там цинга.

Едва дождавшись сумерек, на ногах, еле выдерживающих вес тела, будто бесхребетный слизняк Нейт сползал в пропахший затхлостью и сыростью кубрик. Там моряки на бочках играли в кости и злословили. Распивали ром или пиво – не только удовольствия ради: вода быстро протухала, да и ужин хорошенько переварить было не лишним.

И, конечно, травили байки про былые путешествия, пугая юных и зеленых от качки матросов.

– Что у тебя за шрамы на ногах? – спросил Нейт играющего на губной гармошке моряка, чьи штаны были закатаны до колена.

– Ишь, любопытный! Пиявки. Раньше ошивался в прудах. Зайдешь в воду, ждешь, пока эти твари облепят ноги как следует. А потом – к докторам. Монетку в карман положишь, коли карманы целы. Ну и мерзкое же это дельце, я тебе скажу! Уж лучше я здесь сгожусь.

– Ты думаешь, мы все, что ли, только на море спины гнули? От хорошего дела сюда не идут. Этот крыс ловил, – помощник боцмана указал на рябого, похожего на лиса доходягу. – Ганс с больниц жмуриков подворовывал, в углу ребята из работного дома. А вот те трое – их вообще с таверны за шкирку и сюда! И спрашивать никто не стал. Но в основном причина-то одна: бедность – лучший вербовщик. Сначала кажется: море – твое спасение. А потом понимаешь – безысходность.

– Однажды я ходил на «Кейт Ройял» с «живым грузом», – разгрызая сухарь, откликнулся с гамака корабельный плотник. – Мы сбились с пути и несколько недель мотались по Карибскому морю. Якорь мне в глотку! Кому только не молились! Но пресная вода, провизия стали кончаться, капитан начал выбрасывать рабов в океан. После этого думал, больше не поднимусь на борт.

– А нас однажды углевоз пополам разрезал, – в ответ поделился воспоминаниями помощник боцмана. – Сколько народу в воронку засосало! Еще и вода грязнющая, воняла, как тысяча тухлых моллюсков!

Бывалые моряки, словно гордясь ужасающими историями, продолжали нагнетать и без того тягостную атмосферу. Припоминая то кровавую резню, то каннибализм, то буйство холеры. А лопасти корабельного винта всё крутились и крутились, больше напоминая мясорубку.

Видя, как побледнел Нейт, один из матросов сказал:

– Тут такое дело: ты либо привыкнешь, либо сопьешься.

В ту ночь Нейт не мог укрыться одеялом сна. В ушах все еще проигрывались жуткие рассказы, словно рядом сидел шарманщик и гонял один и тот же мотив. Сейчас бы Нейт не отказался, чтобы ему в уши затекла вода.

Едва помечтав о тишине, рожденной в чреве моря, Нейт различил необычный звук. Шелестящий, похожий на дрожание гремучей змеи. Следом – визг, принадлежащий скорее животному, чем человеку.

Смахнув остатки дремы, Нейт поднялся на палубу. Бархатная ночь разлилась по судну. За бортом вода, словно чешуя дремлющего дракона, загадочно мерцала, заставляя преклониться пред своей мощью. Казалось, мир превратился в большой аквариум, а их корабль беспомощно барахтался на поверхности воды.

Нейт услышал, будто кто-то скребет по палубе. Над головой промчалась тень. Затем раздалось короткое, но громкое карканье. А после – взмах крыльев.

Но птиц нигде не было! Только звук, словно отделившийся от источника. Он становился все звонче и отчетливее и, казалось, шел из самой преисподней. Нейт готов был поклясться: с завязанными глазами он поверил бы, что находится в голубятне. Уж кому как не детям, выросшим на улицах, распознать это!

Он зажал уши, но звук не прекратился. Демоническая природа птичьего крика пугала больше ватаги пьяных моряков. Сердце неистово забилось в грудной клетке, разнося панику с кровью по всему организму. Мышцы каменели, а дрожь сменилась жаром. Нейт заставил себя опрометью сбежать вниз, осторожно растолкав ближайшего из команды.

– Еще раз разбудишь, познакомишься с девятихвостой кошкой, – проворчал крепко спящий матрос.

Нейт сглотнул. Он слышал, что так называли плеть, удары которой оставляли жуткие раны. И не хотел нарваться на порку. Но его услышал сосед моряка и, продрав глаза, обратился к Нейту:

– Черт бы побрал этого Джона Парсона! За собой притащил пернатых.

– На корабле есть птицы? Но я их не видел.

– Что толку видеть! Он раньше на суше диковинных птиц ловил и сдавал богачам: кому на потеху, кому на чучело или шляпу. Говорил капитан, за ним такой слушок водится – Джон таскает за собой призраков убитых птиц. Они все ждут, чтобы забрать его к себе.

Нейт не поверил в сказки, но больше не решался подниматься на палубу. А на следующий день, едва заполыхало пламя рассвета, Джона Парсона выкинули за борт. Наблюдая, как бедолага скрывается в пучине, матрос, рассказавший ночью про птицелова, прищурился. А затем ухмыльнулся, раскуривая табак, и подмигнул Нейту. Это была самая жуткая улыбка, которую видел бывший фонарщик.

Одна напасть сменялась другой. Корабль попал в такой шторм, что морское чудовище за один заход заглотило с палубы половину команды. Другие плакали и молились. И Нейт молился, не забывая проклинать себя.

– Боже, спаси и сохрани меня и мою команду. Не оставь нас в час расплаты, – трясся рядом сосед по каюте. Нейт бы отдал ему все деньги, положенные за работу, лишь бы не слышать этого. Казалось, молитва звучит песней с того света.

У Нейта была своя молитва. Лишь с одним именем на устах он связывал надежды.

Ближе к ночи волны стали сильнее. Ветер играл судном, словно игрушкой. Море нещадно било борта, вода истязала палубу. Никто не покидал кают. Нейт переживал, задраены ли все люки. Находился ли экипаж в безопасности или, напротив, в ловушке? Он с ужасом поглядывал в пасть морскому чудовищу, подходя к иллюминатору. А чудовище радовалось, что команда в его власти.

Даже страх не мог выбраться наружу. Он метался по каютам в бессилии и отчаянии, но был заперт вместе с моряками. От качки и крена Нейту, лежавшему на койке, казалось, что он сначала оказывается стоящим на ногах, а потом на голове. А еще он боялся, что судно перевернется, и тогда чудовище победит.

В этот момент Нейт понял самую важную вещь: если он выживет, то при первом же шансе разыщет Эвелин и будет умолять принять его. Есть что-то пострашнее смерти – сгинуть, так и не рискнув побороться за свет любви. И как он, глупый, не понял раньше, что любовь не требует жертв, преступлений, но смелости. Ведь пойти на кражу, на бегство в чужую страну он решился быстрее, чем открыть сердце.

На душе Нейта посветлело. А наутро пришел долгожданный штиль. Команда бодрилась, все еще переживая последствия жестокой качки. И небольшое недомогание списали на морскую болезнь. Но судовой врач оборвал надежды экипажа.

– Дизентерия, – последнее, что услышал Нейт, прежде чем потерял сознание.

Нейт не помнил, как его вынесли с корабля. Не знал, какой был день и месяц. И каким образом он оказался в постели. В полубреду, в полуяви он все еще нырял в головокружительный омут, курсируя между тем светом и этим, не находя подсказки, в какую сторону двигаться, чтобы обрести спасение.

И словно божье провидение, к нему пробился призрак надежды, о которой даже мечтать было нельзя.

– Знаешь, на нашей улице все еще нет фонарщика, – тихо сказала Эвелин, накрывая его руку теплой ладонью.

Нейт, даже если бы и мог, не открыл бы глаз, чтобы не спугнуть прекрасный фантом. Пусть чудится.

– Нейт, вернись! Ты мне нужен!

А потом Эвелин запела. Эту простую детскую песенку, от которой почему-то так волновалась душа.

«Дай руку, протяни сердце,

Пусть светит ярче созвездий.

Дай сердце. Навсегда вместе,

Что, если я не воскресну?»

И Нейт, наполовину ступив на дорогу забытья, развернулся и пошел обратно за голосом. Он служил ему маяком в этой мрачной, зыбкой, холодной пустоте. Нейт чувствовал – этот живительный свет не позволит сбиться с курса и выведет его из царства теней. И тогда он непременно вернется домой, вернется к Эвелин. И на улицах Лондона снова появится свет.