Истории Жизни . Версия ИИ

ИСТОРИИ ЖИЗНИ

Это не выдумка. Это просто куски жизни, которые я запомнил. Иногда кажется, что память — как старое корыто: дырявое, ржавое, но что-то в нём застревает намертво. Что-то, что потом не отскрести. Я и сам был участником некоторых историй, а некоторые просто услышал в очереди, в автобусе, в курилке. Но все они — правда. Моя правда.

Сейчас, когда я пишу это, за окном моросит дождь. Он идёт уже третий день. Капли стекают по мутному стеклу, размывают серый забор и чахлые кусты сирени, которые никто не обрезал лет десять. В коридоре играет радио — «Шансон», естественно, — и чей-то сиплый голос жалуется на жизнь в рифму. Из кухни тянет капустным супом и подгоревшим луком. Где-то на первом этаже баба Маня, у которой ноги отказывают, орёт: «Санитарку! Судно принесите!», и никто не спешит. Привыкли. Я тоже привык. В Екатерининской обители привыкаешь ко всему, даже к запаху хлорки, который смешивается с запахом мочи и старости. Хлоркой тут пытаются отмыть всё: полы, стены, грехи. Не получается.

Часть первая. АБСЕНТ

Меня зовут Дмитрий. Это для протокола. Для остальных — просто Димон, Ганс или «тот чудик с тростью». Или «псих с девято́й», как называет меня санитарка Зинаида, когда думает, что я не слышу. Я слышу. У меня со слухом пока порядок, в отличие от всего остального.

С 27 лет я мечтал вкусить абсент. Представляете? Двадцать семь лет — это уже не пацан, а в башке сидит картинка из книги: зеленые феи, разлагающиеся мозги, Париж, художники, которые режут уши. Романтика, блядь. Только вот в советское время с абсентом было глухо. Полынь росла везде, но рецепт был как тайна за семью печатями. Всё, что я знал — это строчка из какого-то старого журнала: «Абсент — напиток поэтов, вызывает галлюцинации и безумие». Ну как тут не захотеть?

Первый раз я попробовал его аж в 2011-м, в баре в Свердловске. Ну, тогда уже Екатеринбурге, но для меня он навсегда СВД. Я приехал по делам, шёл по проспекту Ленина, свернул в подворотню, а там — бар. Назывался, кажется, «Подвал». Место было душное, прокуренное, на стойке липко от пролитого пива. Воздух такой плотный, что его можно ножом резать. Бармен, тощий парень с серьгой в носу и татуировкой паука на шее, плеснул мне в стопку мутно-зеленой жидкости. Я ждал магии. Ждал, что сейчас мир поплывет, появятся феи и прочая лабуда. Выпил — и ничего. Просто крепко, просто травяной привкус. Горький, как полынь на обочине. Разочарование. Я даже спросил у бармена: «Это точно абсент?». Он посмотрел на меня как на идиота и сказал: «Текила тоже не червяка даёт, братан». Я тогда обиделся, а сейчас понимаю — он был прав.

Но идея не отпускала. Она вцепилась в меня, как клещ. Я начал сам делать абсент в 2017-м. С 2019-го я каждый день пил по пятьдесят грамм. Не больше. И мне хватало. Да и не алкаш я, потому что мне, в принципе, поебать: есть выпивка — хорошо, нету — тоже норм. Главное — процесс. Главное — этот ритуал: выбрать травы, настоять, перегнать, смотреть, как мутная жидкость превращается в кристально-чистую, а потом, когда добавляешь воду, мутнеет, как моя жизнь. Мне нравится эта химия. Может, потому что в моей жизни мало что зависит от меня, а тут я — хозяин.

Первые опыты

Первый раз это был даже не абсент, а водка с полынью. Я просто купил бутылку «Парламента», самую дешевую, которую нашёл в ларьке у гаражей. Бутылка была пластиковая, зелёная, с этикеткой, на которой какой-то мужик в цилиндре. Бросил туда горсть сухой полыни, купленной в аптеке, и заткнул пробкой. Неделю настаивал в темном углу, рядом с кроссовками, которые собирался выбросить, но всё руки не доходили. Цвет получился грязно-коричневый, на вкус — как настойка от кашля, только с градусом. Мои знакомые алкаши, вечные обитатели скамеек у подъезда, которым уже всё равно, что жрать, сказали: «Норм, Димон, шипит!». Они и чистоте настойку сожрут, если градус есть. Мне же было не норм. Гадость редкостная. Я тогда вылил её в раковину, и она оставила там жирный маслянистый след, который отмывался только уайт-спиритом.

Потом я прочитал книжку. Не просто про абсент, а целый талмуд про дистилляцию и травы. Книгу я нашёл на толкучке, в киоске с букинистикой. Продавец, старый еврей с умными глазами, сказал: «Парень, ты уверен? Эта книга — путь к потере себя». Я тогда не понял, что он имел в виду. А сейчас, наверное, понимаю. Там было написано про мацерацию, про перегонку, про разные сорта полыни — римскую, понтийскую, обыкновенную. Я офигел. Оказывается, просто бросить траву в водку — это как гвозди микроскопом забивать. Это оскорбление самой идеи.

И вот мой девятый раз. Я уже поднаторел. Купил литр медицинского спирта в стеклянной банке. Аптекарша, тётка с усами и строгим взглядом, спросила: «Для компрессов?». Я сказал: «Для компрессов». Она не поверила, я это видел. Спирт был хороший, жёг горло, но пах хлебом. Разбавил его родниковой водой из-под камня, что течет за нашими гаражами. Там вода такая, что зубы ломит, но чистая. До 55% где-то. Порубил полынь мельче, чем табак на самокрутку. Залил. Две недели банка стояла в темном углу на шкафу. Я подходил к ней, встряхивал, смотрел, как маслянистые круги расходятся по стеклу. Напиток вышел… на троечку. Слабо. Не хватало глубины. Не хватало той самой дури, из-за которой художники уши себе отрезают.

Покупать спирт во флаконах по сто миллилитров в аптеке было муторно и дорого. Аптекарши смотрели на меня косо, наверное, думали, что я хронический. Одна даже спросила: «Вы не пьёте это? Это же опасно!». Я сказал: «Нет, что вы, это для мужа, у него радикулит». У неё тоже был муж, и она про радикулит знала всё. Мы разговорились. Потом она дала мне рецепт какого-то растирания. Я его, конечно, выбросил. Начал искать, где взять спирт оптом. Нашёл мужика в гаражах, он торговал техническим, но я брал пищевой, по 10 литров. Мужика звали Колян, он вечно был пьяный, но спирт держал чистый. Привозили его, говорил, с химзавода. Тут уже пошли настоящие опыты. Я добавлял листья малины — для цвета, мяту — для свежести, анис и фенхель — для классики. Один раз купил три вида мёда: липовый, гречишный и разнотравье. Хотел сделать сладкий абсент, но вовремя остановился. Сладкий абсент — это как пиво без градуса, смысла нет.

И почему-то каждый раз я повышал градус. С 55% я перешел на 65, потом на 75, а потом и до 85% дошел. Не знаю, как другие, но мне нужен только крепкий. Чистый спирт, разбавленный до 85%, для меня был как чай. Привык. Кстати, норма — три полных стопки, по пятьдесят. Не больше. После трёх я ещё твёрдо стою на ногах, могу идти ровно, разговаривать связно. Могу даже «Зарницу» в страйкболе отыграть, не осрамившись. А вот после четвёртой — всё, приплыл. Но голова не болела ни разу. Ни разу! Никакого похмелья, никакой ломоты. Только абсент и ещё гранатовое вино, которое я как-то привез с юга. Всё остальное — отрава. Водка — это для быдла, пиво — для баб, коньяк — для тех, кто хочет казаться лучше, чем он есть. Абсент — для философов и неудачников. Я, видимо, и то, и другое.

Звуки перегонки

Сейчас я живу в инвалидном доме. После инсульта. Но, когда я делал абсент дома, в своей квартире, где пахло сыростью и старыми вещами, процесс был особым ритуалом. Квартира у меня была в панельной пятиэтажке, на окраине. Стены тонкие, соседи слышат каждый чих. Но мне это было поебать.

Вечер. За окном шумит трасса М5, этот звуковой фон въелся в кровь. Я его уже не слышу, как не слышат пульс. Грузовики ревут, легковушки шелестят, иногда сигналят — кто-то кого-то подрезал. В форточку тянет холодом, даже летом, потому что дом стоит на ветру. На кухне горит только маленькая лампочка над плитой, чтобы свет не бил в глаза. Мне нужен полумрак. В полумраке мысли текут ровнее.

У меня стоит старый самогонный аппарат, доставшийся от деда. Дед, царствие ему небесное, в войну подвозил снаряды на полуторке, а после войны гнал самогон из всего, что растёт. Аппарат весь в потёках, местами запаян, но работает как часы. Когда я его включаю, он урчит, булькает, и эти звуки перекрывают даже шум машин. Мне кажется, что это не аппарат работает, а сам дом дышит. Из змеевика капает прозрачная жидкость. Сначала идет голова — я ее сливаю, это яд. Там ацетон и прочая гадость. Потом сердце. Вот оно, тело. Когда капли падают в банку, звук меняется от звона о стекло до густого бульканья. Запах стоит — полынь, анис, спирт. Голова слегка кружится, даже не от паров, а от предвкушения. Сосед за стеной, дед Кузьмич, вечно долбит по батарее, если я шумлю поздно. Старый пердун, который сам вёдрами жрёт бормотуху, но принципиальный. Тут я работаю тихо. Только урчит аппарат, да шуршит травой ветер из форточки. Иногда в форточку залетает мошкара и вьётся вокруг лампы, бьётся о стекло. Я сижу на табурете, курю «Винстон», пью чай из кружки с отбитой ручкой, и мне хорошо. В такие моменты я не Димон-инвалид, я — алхимик. Я — творец. Потом я сливаю готовый продукт в стеклянные бутылки из-под импортного пива, которые копил полгода, и прячу в кладовку. Кладовка у меня превратилась в арсенал. Там стояли ряды зелёных бутылок, как солдаты на параде. Я их иногда пересчитывал, как Гоблин в «Брат-2» патроны.

---

Часть вторая. АНАСТАСИЯ

Это случилось уже здесь. В Екатерининской обители. Так официально называется этот богоугодный дом, где я лежу после инсульта. На деле — просто богадельня с иконами по углам и запахом хлорки, которым пытаются забить запах мочи и старости. Иконы тут везде. В коридоре, в столовой, в палате. У меня над койкой висит Спаситель. Я иногда смотрю на него и думаю: ну и что ты такой спокойный? Там, где ты, может, и рай, а здесь — хлорка и капустный суп.

Палата на четверых. У меня койка у окна. Соседи: дядя Витя, который лежит пластом и ничего не соображает после третьего инсульта; дед Степан, который встаёт только по ночам и ходит по коридору, потому что «там война, надо окопы рыть»; и молчаливый мужик Ринат, который целыми днями смотрит в потолок и ни с кем не разговаривает. Я, получается, самый говорливый. Медсёстры меня любят и не любят одновременно. Любят, потому что я редко кнопку вызова нажимаю. Не любят, потому что могу выдать такое, что потом три дня обсуждают в курилке.

За окном — чахлые кусты сирени и забор. За забором — пустырь, а за пустырём — гаражи. Серое небо. Серые будни. Дни здесь тянутся как резина. Ты просыпаешься, ешь, лежишь, ешь, лежишь, спишь. И так каждый день. Иногда я забываю, какое сегодня число. Мне кажется, что время здесь не идёт, а стоит. Как в болоте.

И вот однажды, среди этой серости, появилась она. Настя. Двадцать один год. Представляете? Двадцать один. А мне пятьдесят три. Разница, как от Земли до Луны. Она пришла с пацаном, лет двух, наверное. Пацанёнок был шустрый, с огромными глазами, бегал по коридору и орал. Санитарки охали: «Ой, какой мальчик! А кто мама?». А мама стояла в дверях, худая, светлые волосы собраны в хвост, глаза большущие, испуганные. В руках — пакет с вещами. Видно было, что она пришла не от хорошей жизни. Тут есть приют для таких матерей-одиночек, или кто там их гонит. Квочка с цыпленком, которая ищет тепло.

Познакомились. Я тогда еще сам еле ходил с тростью, учился заново слова выговаривать. Инсульт отобрал у меня половину алфавита. Я говорил, как робот: медленно, запинаясь, иногда заикался. Но мозги-то работали. Я видел её страх. Она боялась всего: что её выгонят, что у неё украдут ребёнка, что она не справится. Стал её поддерживать. Просто по-человечески. Спрошу, как дела, расскажу что-то смешное из своей сталкерской жизни. Про то, как мы в страйкболе «монолитовцев» газом напугали. Она сначала дичилась, а потом оттаяла. Начала улыбаться. У неё была хорошая улыбка — широкая, открытая. В такие моменты она становилась красивой. Не просто симпатичной, а красивой той красотой, когда на женщину смотришь и забываешь, что у тебя трясётся рука и нога не слушается.

Перед тем, как уехать, взяла номер телефона. Ну, взяла и взяла. Думал, забудет, сотрёт. Таких, как я, в её жизни будет ещё много. Старых дураков, которые готовы душу отдать за доброе слово.

Через пару месяцев Настя вернулась. На сей раз всё было серьёзно. Муж, или кто он там, избил её. Фингал под глазом, губа разбита, нос, кажется, сломан — дышит со свистом. Прибежала ночью, вся в слезах. Тряслась как осиновый лист. Дежурная сестра её пустила, потому что жалко стало. Снова поселилась в своей комнате. Ребёнка с собой не было — оставила, наверное, у каких-то родственников. Или у тех же знакомых, которые ей же и посоветовали вернуться к этому ублюдку.

В этот раз наша дружба окрепла. Мне было её жалко до скрежета зубовного. Но и что-то ещё. Какая-то дурацкая надежда, что в пятьдесят три года можно начать жизнь заново. Когда она смеялась моим шуткам, в палате будто светлей становилось. Даже дед Степан переставал копать окопы и слушал. Я ей говорю: «Насть, ты не бойся ничего. Если что, я тебя на руках всю жизнь носить буду, чтоб не упала». Пошутил, конечно. А она посмотрела серьёзно так и говорит: «Не шути так больше, Дим. Не надо». Голос у неё севший, будто прокуренный, хотя она не курила. Я потом понял: это от крика. Она кричала, когда он её бил. Горло сорвала.

Прошло несколько дней. Сижу я в холле, смотрю в окно на этот долбаный забор. За забором пустырь, на пустыре бродят собаки. Одна рыжая, худая, постоянно что-то вынюхивает. Я её назвал Барсиком, хотя она девка. Она приходит каждый день к одному и тому же месту, поднимает голову и смотрит на моё окно. Я ей иногда крошки от ужина кидаю. Санитарки ругаются, говорят, крыс приваживаю. А мне поебать. Подходит Настя, садится рядом. Молчит. Потом спрашивает:

— О чём задумался?

Поворачиваюсь к ней. Близко так. Глаза в глаза. Вижу след от синяка под тоналкой, разбитую бровь. И чувствую запах её духов. Дешёвых, с рынка, но для меня — как розы в аду.

— О тебе, Настя, — говорю. И сам не ожидал, что скажу.

Она помолчала. Долго так. Секунд тридцать. В холле тишина, только телевизор бормочет где-то вдалеке. По телевизору какая-то ток-шоу, где бабы орут друг на друга. Идеальный фон для драмы.

— Говори прямо, Дима, — шепотом почти.

И тут меня прорвало. Словно плотину прорвало.

— Я люблю тебя, Настя. — Выдохнул. — Я знаю, что старый. Знаю, что калека. Но я таких чувств не испытывал ни к кому. Даже в молодости.

Она взяла меня за руку. Пальцы у неё были холодные, костлявые.

— Я тоже, — сказала. — Я тоже чувствую что-то.

С этого дня всё стало по-другому. Я тогда не знал ещё, что Настя просто играла в любовь. Жить негде, денег нет, с ребёнком на руках — вот она и искала, куда податься, на кого опереться. А тут я — старый дурак с тростью и пенсией. Но это я понял потом. А тогда... Тогда я летал. Я забыл, что у меня инсульт, что я еле хожу. Я чувствовал себя двадцатилетним. Мы сидели в холле, разговаривали часами. Я рассказывал ей про свой абсент, про страйкбол, про Гагарино. Она слушала, раскрыв рот. Говорила, что у неё никогда такого не было. Что её жизнь — это одни подзатыльники и съёмные квартиры.

Она сказала, что тоже любит меня. Что её не смущает разница в возрасте. Что я самый заботливый и добрый. Мы начали переписываться в телефоне. Я лежу ночью, в палате храп стоит на все лады. Дядя Витя храпит так, что стены дрожат. Дед Степан ворочается и бормочет: «Окапывайся, окапывайся, танки пойдут». А я смотрю в экран и улыбаюсь. Переписка становилась всё откровеннее. Сначала просто «как спал?», потом «скучаю», а потом... Потом она писала мне такие вещи, от которых у меня, 53-летнего мужика с больным сердцем, кровь приливала к голове. Она дрочила свою «писю», как она говорила, и описывала мне это. Я просто наслаждался. Словами, картинками, которые рисовало воображение. Она слала свои голые фото. Я их разглядывал часами, пока никто не видит. Настя. Моя Настя. Худая, с острыми ключицами и маленькой грудью. И такая желанная. Я думал: вот оно, счастье привалило. Думал, что Господь, который висит над моей койкой, наконец-то сжалился надо мной и послал мне ангела. Ангел оказался с битыми рёбрами и фальшивой улыбкой.

А потом пришло сообщение: «Прости, я ухожу к нему. К бывшему. Он позвал. Я, наверное, ошиблась».

Я не спал трое суток. Смотрел в потолок. Дышал через раз. Медсестры спрашивали, не вызвать ли врача. Я молчал. Соседи по палате, наверное, думали, что я того, второй инсульт. А я просто лежал и перечитывал её сообщения. Снова и снова. От «привет» до «дрочу». И понимал, что внутри меня котомка, где лежали все мои старые обиды и разочарования, просто разорвалась. Но через пару недель она опять начала писать. «Кажись, я опять ошиблась. Я люблю только тебя, Дима. Ты мой самый родной человек». Я поверил. Снова. Дурак. Она сказала, что он её снова избил. Что она сбежала. Что хочет ко мне. Я уже начал думать, как её сюда устроить, как ребёнка пристроить. Строил планы. Дурак.

У меня в тот момент были проблемы с сим-картой. Я не мог позвонить, но смс читал. А потом пришло последнее сообщение от неё. Нет, даже не от неё, а от чужого номера: «Не пиши ей больше. Она с другим. Нашла себе такого же лоха, как ты. Счастливо оставаться».

Я не плакал. Не мог. Слёз не было. Был только звон в ушах и пустота. Как после выстрела. Я сидел на койке, сжимал телефон в руке, и думал: а ведь я знал. Знал с самого начала. Но хотел верить. Мне так хотелось верить, что я заставил себя забыть, кто я и где нахожусь. Любовь должна быть взаимной и искренней. А моя была просто дешёвой игрушкой в руках испуганной девчонки, которая выживала, как могла. Кто я такой, чтобы её судить? Никто. Просто очередной «лох». Но легче от этого не было.

Теперь, когда я вспоминаю об этом, я не злюсь. Чего злиться? Она сделала то, что должна была сделать. Выжила. А я... Я получил урок. Не верь никому, кто говорит, что любит тебя, если ты лежишь в богадельне и у тебя пенсия — три копейки.

---

Часть третья. БАНЯ В КАБИНЕТЕ

Ехал я как-то в автобусе из одного городка в другой. Это было ещё до инсульта, когда я мог нормально ходить и не боялся, что меня скрутит в любую минуту. Междугородний «Икарус», старый, дребезжащий, пахнет бензином и дорожной пылью. Сиденья ободраны, стекла мутные. За окном тянутся поля, перелески, покосившиеся столбы. Ехать долго, часов пять. Я люблю такие поездки. Можно просто сидеть, смотреть в окно и ни о чём не думать. Или думать обо всём сразу.

Мужик напротив, с мордой красной, в кепке-аэродроме, разговорился. Сначала просто: «Жара, бля», «Куда едешь-то?», «А у нас в колхозе...». Потом разошёлся. Рассказывал про свою деревню, про жизнь. И про случай вспомнил.

В одну деревню городского типа, райцентр то есть, прислали нового начальника свинофермы. Мужик хозяйственный, но с прибабахом. Работа как работа, свиньи сыты, план по мясу выполняется. Но вот беда — нет нормальной бани. Козырной, чтоб с паром, с веничком. А кабинет у него был на первом этаже конторы. И за стеной проходили трубы — горячая вода и холодная. Толстенные такие трубы, теплотрасса.

Ну, начальник призвал сварщика и слесаря. Мужики местные, вечно поддатые. Налил он им по сто грамм, по-свойски, и говорит: «Мужики, сделайте мне баню. Прямо в кабинете. Чтоб парная была, полок, и вода чтоб была. Можете?». Те, подогретые, пообещали. И сделали! Представляете? Обшили стену вагонкой, поставили печку-каменку, которую приварили к трубам. Отвод сделали прямо в канализацию, что под полом шла. Полок сколотили из досок. Шесть лет, говорят, проработал тот начальник. Бывало, закроешь дверь кабинета на ключ, пару часиков — и с веничком. Секретарша его, тётка пышная, говорит, любила после трудового дня попариться. Чай не с простыми работягами в общую очередь. Мужик рассказывал и смеялся, показывая щербатые зубы. Потом начальника перевели. Новый пришёл, глянул на это безобразие, покрутил пальцем у виска, но ломать не стал. Просто перенёс свой кабинет в другое крыло. А баня та, говорят, до сих пор стоит. Запертая. Ждёт своего часа.

Мужик в автобусе засмеялся, кашлянул, достал из кармана платок, вытер пот с лица. А я сидел и думал: вот она, русская смекалка. Где хочешь, там и рай сделаем. Хоть на свинарнике. Я вспомнил свой самогонный аппарат, свою кухню, залитую светом лампочки над плитой, и подумал: а ведь мы с ним одной крови. У нас у всех в голове какая-то странная логика: если хочется — сделаем, а остальное — потом. И плевать, что законы, что нормы, что соседи стучат по батарее.

---

Часть четвёртая. ВИНОГРАД. МОРЕ. СТОКИ

Мне было года пять, не больше. Мы всей семьёй поехали на море. Кажется, в Крым. Вся поездка стёрлась из памяти, как старая плёнка под солнцем. Я не помню, как ехали, где жили, что ели. Но один кусочек остался чётким, как фотография, которую вырезали ножницами из времени.

Длинный пирс. Он уходит далеко в море, доски горячие, пахнут смолой и рыбой. На досках — соль, белый налёт. У пирса стоят два корабля. Большие, железные, борта высокие. Наверное, грузовые. Ржавые, в каких-то надписях. Солнце печёт так, что воздух дрожит. Я — маленький шкет, в трусах, с выгоревшими почти добела волосами. Кожа на плечах облезает после вчерашнего загара, но мне не больно, мне весело. Сижу на люке. На таком большом, чугунном люке стока, прямо на пирсе. Он тёплый от солнца. В руках у меня большая гроздь винограда. Ягоды тёмно-синие, почти чёрные, с солнечным зайчиком на боку. Я отрываю по одной, давлю во рту, сладкий сок течёт по подбородку. Косточки я выплёвываю прямо в море. И смотрю, как грузят корабли. Кран поворачивается, гремит цепь, в трюм опускают какие-то ящики. Кричат чайки. Они кружат над головой, белые, жирные, с жёлтыми клювами. Пахнет морем, водорослями и виноградом. И так мне хорошо, так спокойно. Мама где-то рядом, я слышу её голос, она разговаривает с какой-то тёткой. Папа курит на берегу, дым поднимается вверх и тает в синем небе. А я — маленький король этого пирса, с виноградом и видом на бесконечную воду. Вкус того винограда я помню до сих пор. Иногда, когда ем виноград сейчас, я закрываю глаза и пытаюсь почувствовать тот вкус. Не получается. Может, потому что сейчас я ем его в палате, из алюминиевой миски, и он кислый. А может, потому что с тех пор прошла целая жизнь.

---

Часть пятая. ГАГАРИНО. ЛЕС. КОСТЁР

Сколько себя помню, а это лет с восьми, я каждое лето проводил в пионерском лагере «Гагарино». Бабка с дедом там работали сторожами. Лагерь был огромный, на два городка — Октябрятский и Пионерский. Я прошёл его вдоль и поперёк. Сначала был в октябрятском отряде, маленький, сопливый. Потом дорос до пионеров. Каждое лето я был там, а с восемнадцати лет приезжал и зимой. До сих пор помню всю родню по отцу. Бабка Шура, дед Сергей, мой второй отец Николай (неродной, но хороший мужик), дядя Юра, тётя Таня, дядя Саша, тётя Галя и их дети — Марина, Настя, Артём, Димка, Яна, Андрей, Костя, Юля. Шумная, огромная семья. Когда они собирались все вместе, казалось, что в лагере начинается война: орут, бегают, что-то роняют, кто-то плачет, кто-то смеётся. Я любил это. Я любил этот хаос.

В 1995-м лагерь закрыли. Помню, как я уже взрослым парнем гулял по пустым аллеям. Мне было, наверное, лет семнадцать. Я приехал один, без никого. Трава пробивалась сквозь асфальт, корпуса стояли с выбитыми стёклами, двери скрипели на ветру. Я заходил внутрь. В спальнях валялись старые матрасы, рваные простыни, книги. На стенах ещё остались рисунки, пионерские лозунги. «Всегда готов!», «Будь готов!». Жутковато и грустно было. Как будто прошёл по кладбищу. Лагерь состоял из двух частей. В Октябрятском было девять корпусов, в Пионерском — пять. Каждый корпус делился на две части — два отряда. Был штаб, корпус для вожатых и работников, здание пионерской дружины, столовая, а при ней пристройка — кружковая комната, где пахло клеем и красками. Кочегарка, бельевая, гладилка, корт для игры в мяч, летняя эстрада, качели — огромные, цепные, на них можно было раскачаться до неба. И большой закрытый клуб, где по вечерам крутили кино. Я помню запах того клуба — сырость, старые кресла, попкорн и детский пот.

Помню игру «Зарница». Мы всем лагерем шли в лес. Искали «мины» — закопанные банки сгущёнки. У нас была специальная палка с гвоздём на конце, мы тыкали в землю. Кто находил банку, тот молодец. Потом весь отряд сидел на поляне, вскрывал сгущёнку штык-ножами и ел прямо ложками, перемазываясь липким сладким молоком. Ещё ходили на реку, купаться, загорать. На пионерский костёр, с песнями под гитару, с искрами, улетающими в звёздное небо. Был пруд, мелкий, «лягушатник» для малышни. В общем, это было весёлое детство. Честное слово, лучшее время в жизни. Мне бы сейчас попасть туда, встать на центральной аллее, закрыть глаза и услышать голоса, смех, горн... Но лагеря больше нет. Разобрали на стройматериалы, сожгли в лихие девяностые. Осталась только поляна, заросшая бурьяном. И память. Иногда, когда не могу заснуть, я закрываю глаза и представляю, что иду по той аллее. Слышу, как скрипят качели, как кто-то зовёт меня: «Димка, беги быстрее, сейчас кино начнётся!». А потом открываю глаза и вижу белый потолок палаты, слышу, как дядя Витя дышит через раз, и понимаю: не вернуться. Ничего не вернуть.

---

Часть шестая. ГАНС ГАЗОВИК

Эту историю я буду помнить всю жизнь. Называется «Ганс Газовик». Играли мы в страйкбол. Полигон под Первоуральском, место называется «Излучина». Лето, вечер. Жара спала, но воздух ещё тёплый, липкий. Пахнет хвоей и прелой листвой. Комары звенят, как маленькие пикирующие бомбардировщики. Мы — команда бандитов. Не знаю, почему мне всегда нравится играть за бандитов. Был и за «сталки», и за вояк, а тянет к отморозкам. Наверное, душа протестует против порядка. В отряде я — Ганс, со мной Шишка (это Юля, девчонка боевая, с пулемётом) и её сын, пацан лет десяти, позывного уже не помню. Пацан был мелкий, щуплый, но глаза горят. Он таскал за собой пистолет, который был почти с его руку.

Мы вышли из тёмного бара. Это такой ангар на краю полигона, внутри всё разрисовано граффити, пахнет пивом и машинным маслом. Идём по тропинке, уже начинает смеркаться, комары звенят над ухом. Вдруг слышим голоса впереди. Шёпотом: «Ложись!». И мы втроём ломанулись в лес, залегли в папоротник. Земля сырая, пахнет грибами и гнилью. Листья папоротника огромные, закрывают нас с головой. Лежим, не дышим. Мимо проходит группа «Монолит». Человек пять. Камуфляж, автоматы. Идут уверенно, как хозяева жизни. Прошли. И тут мы слышим шаги. Один отстал. Идёт прямо на нас. Замерли. Сердце колотится, кажется, его за километр слышно. Я чувствую, как по спине течёт пот.

Монолитовец проходит метрах в трёх. Я вижу его ботинки, штаны с наколенниками. Он останавливается. Достаёт флягу, пьёт. И тут... ППУУУК! Громко так, в тишине вечернего леса. Это у меня от долгого лежания воздух скопился, живот сдавило, и прорвало. Он встал как вкопанный. Прислушивается. Тишина. И тут следом, за компанию, мелкий сын Юли выдаёт второй ППУУУК! Даже погромче моего. Я чуть не обосрался от смеха.

Мы видим лицо мужика. Глаза за большими очками-стрекозой — огромные, круглые. Видно, как до него доходит, что он один в лесу, темнеет, и вокруг какие-то звуки. Он резко разворачивается и быстрым шагом — почти бегом — догоняет своих. А мы лежим, зажимая рты руками, чтобы не заржать в голос. Потом, когда он скрылся, мы ломанулись обратно в светлый бар, падая от смеха. Вот так мы, Ганс Газовик и его команда, обратили в бегство бойца «Монолита». Бывает же такое. Потом мы эту историю рассказывали всем, и Шишка говорила: «Вы ему чуть инфаркт не устроили». А я думаю: ну и хрен с ним. Война войной, а обед по расписанию. И пуки тоже.

---

Часть седьмая. ГНИЛАЯ КАРТОШКА ВКУСНЕЙ

Это было в одна тысяча девятьсот семьдесят... Забыл точно. Мне лет десять было. Гостил у бабушки в деревне. Деревня называлась, кажется, Малые Липки. Дом у бабушки был старый, с русской печкой, с петухами во дворе. День был долгий, мы носились с пацанами по улице часов пять, наверное. Уже и наигрались, и набегались. Солнце клонится к закату, тени длинные, красные. И решили мы пойти к мусорке. За магазином, что в центре, стояли большие железные баки. Воняло там, конечно, знатно. Но для пацанов это было место силы. Там всегда можно было найти что-то интересное. В прошлый раз, помню, мы нашли там сломанный магнитофон и две кассеты с Высоцким.

И в тот раз рядом с баками валялась куча гнилой картошки. Кто-то выкинул мешок, она уже проросла, сморщилась, но не совсем сгнила. Колька, главный заводила, говорит: «А давайте испечём!». Идея огонь. Насобирали сухих веток, бумаги, натаскали из-за гаража. Развели костёр прямо на пустыре за мусоркой. Дым повалил, искры полетели. Покидали картофелины в огонь, штук пять. Сидим, ждём, палками ворошим. В темноте костёр горит ярко, лица красные, тени пляшут. Вкусно пахнет дымом и печёной кожурой. Колька достал ножик, начал ковырять картошку.

Достали картошку, она обугленная, горячая. Перекидываем с ладони на ладонь. Очистили — а внутри жёлтое, рассыпчатое, парит. Ни соли, ни масла. Просто картошка, гнилая, с мусорки. И она была САМОЙ ВКУСНОЙ, что я ел за всю жизнь. Честно. Потом я ел и мясо, и рыбу, и фрукты заморские, но вкус той картошки, с дымком, на закате, в компании друзей, я не забуду никогда. Вкус свободы и настоящего голода. Иногда, когда в столовой дают пюре, я вспоминаю ту картошку. И пюре кажется безвкусной кашей. Может, всё дело в том, что мы тогда были голодными, свободными и счастливыми. А сейчас я сыт, заперт и несчастен.

---

Часть восьмая. ЗАЕХАЛИ В ЛЕС, А ОКАЗАЛИСЬ В ЗАПРЕТНОЙ ЗОНЕ

История из семьдесят какого-то года. Рассказал мне её батя одного друга в 1996-м, когда мы сидели в гараже и пили портвейн. Портвейн был «777», три семёрки, дешёвый, но в те годы это было лучшее, что можно было купить на три рубля. Гараж был холодный, пахло бензином и ржавчиной. Мы сидели на старом диване, слушали, как за стеной кто-то колотит железо.

Три друга, мужики уже, решили покататься на мотоцикле с коляской по лесу. Взяли ящик пива, бутылки две водки, закуску — сало, хлеб, лук. День солнечный, лес манит. Но гонять трезвыми по лесу — скука. Начали они прямо в пути. Едут по лесной дороге, тормознут, нальют, выпьют, закусят, и дальше. После двух бутылок им стало совсем хорошо. Решили, что пора домой, а то устали и спать хочется. Развернулись и поехали обратно. Только вот в лес они въехали по одной дороге, а сейчас, с пьяных глаз, всё двоилось и троилось.

Плутали они часа два. Ездили кругами, заезжали в бурелом, чуть в болото не угодили. Наконец выехали на поляну, а на поляне — домик. Аккуратный такой, рубленый, с оградой. Обрадовались, думают — домик лесника. Один из них, самый пьяный и смелый, пошёл спросить дорогу.

Открывает дверь, переступает порог и видит: вместо деда-лесника в комнате сидят трое парней в военной форме, при автоматах. И смотрят на него, мягко говоря, удивлённо. Наш герой так охренел, что даже не сразу сообразил, когда его лицом в пол положили. Оказалось, они въехали на территорию запретной зоны какой-то секретной воинской части. Проехали через все посты охраны, через колючку, через предупредительные таблички. Как? Бог знает. Водка помогла.

Пока разбирались, кто они и откуда, прошло минут пятнадцать. В часть приехали особисты, всех допросили. Посмеялись потом. Мужиков отпустили. А они, в благодарность за то, что под трибунал не отдали, привезли солдатам ящик пива. Честно. Мужик, который рассказывал, говорил: «Мы потом месяц ходили и не верили, что отделались. А всё водка. Она и вредит, и спасает».

---

Часть девятая. ИГРО-ЖИЗНЬ

Привет, с вами Весёлый Ганс. Это история моей жизни в играх и движухе.

1. Я первый раз в жизни сел за компьютер. Это был какой-то допотопный агрегат с монитором-кинескопом в подвальном компьютерном клубе «Алиса». Клуб находился в цоколе жилого дома, окна были зарешечены, внутри — полумрак. Запах пота, дешёвых сигарет и пластика. И первая игра — Counter-Strike. Дефматч на «Dust2». Меня убили через три секунды после того, как я появился на свет. Но это было НЕЧТО. Азарт, адреналин, пальцы трясутся на клавиатуре. Я решил, что это игра на века. И гонял в неё до 2007-го, пока не встретил ролевиков.

2. Начал тусить с ролевиками. Это была уже другая реальность. Лес, костры, латы из кожзама, мечи, обитые изолентой. Мы изображали эльфов и гномов, орали боевые кличи, пили портвейн под «Мельницу». Там было по-своему круто. Там я и получил свой позывной Ганс — за любовь к немецкому оружию и некоторую педантичность. Меня это забавляло. Я, русский мужик из Первоуральска, который всю жизнь пил водку и гонял в CS, вдруг стал Гансом. Судьба любит иронию.

3. Застой. Ролевка приелась, комп надоел. Тусклые годы. Я работал на заводе, пил абсент, никуда не ходил. Думал, что жизнь кончилась. Что дальше будет только работа, телевизор и смерть.

4. Знакомство со страйкболом. Всё серьёзно. Форма, приводы (автоматы), тактика. Никаких эльфов. Война, почти как настоящая. Бегать по лесу, падать в грязь, кричать «300-й, есть 300-й!». Адреналин зашкаливает. Я тогда понял, что ещё не всё потеряно. Что можно быть старым, но не быть мёртвым.

5. С пацанами открыли группу «Первоуральск 5.95». ВКонтакте. По сей день существует. Там всё про наш страйкбол: фото, видео, анонсы игр. Иногда я туда заглядываю, смотрю фотки, и мне становится грустно. На тех фото я ещё хожу, ещё бегаю, ещё могу держать автомат. А сейчас...

6. Узнал, что такое «СталкерСтрайк». Это смесь: страйкбол плюс отыгрыш сталкерских историй из зоны отчуждения. Аномалии из покрышек и мишуры, артефакты из светодиодов. Играю до сих пор. Люблю это дело. Там я чувствую себя живым.

7. Открыл для себя DODs (Day of Defeat). Вторая мировая. И тоже до сих пор режусь.

Вот такая игро-жизнь. От «Дилдо» (как мы называли CS) до Зоны. И ни дня без этого. Даже здесь, в обители, я иногда достаю планшет и играю. Соседи смотрят на меня как на дурака. А мне поебать. Это моя жизнь.

---

Часть десятая. КНИГА. СПИРТ. АБСЕНТ

В 17 лет я прочитал книгу. Забыл название, что-то про лекарственные травы, про историю медицины. Книгу я нашёл в школьной библиотеке, когда прогуливал уроки. Библиотекарша, тётка с седыми кудрями, спросила: «Тебе зачем? Ты же не учишься». Я сказал: «Для общего развития». Она не поверила, но дала. И был там небольшой раздел про алкоголь. И про абсент. Написано было красиво: «зелёная фея», «проклятие художников», «галлюцинации». Меня это зацепило. Тогда я не пил вообще, не курил. Абсент казался чем-то магическим, запретным, из другого мира. Как опий, гашиш или морфий, о которых я тоже читал, но никогда бы не попробовал. Абсент — другое. Это же просто напиток. Я тогда ещё не знал, что он меня чуть не угробит.

Первый раз настоящий (ну, как настоящий) абсент я выпил в 2011-м в Свердловске, в баре. Потом каждый приезд в СВД покупал сто грамм в баре. Стал брать и в Первоуральске. В магазине «Красное и Белое» появился чешский абсент. Дрянь, конечно, но лучше, чем ничего.

Но первый самодельный опыт был ещё в 2001-м. Я думал, что делаю абсент. Просто водка, настоянная на полыни. Но я решил усилить эффект. Добавил туда порошок транквилизатора, который нашёл в бабушкиной аптечке. Феназепам, кажется. Настоял. Выпили с другом. И началось. Воскресенье, часов семь утра. Друг мой, Саня, вдруг вскочил, начал собираться в школу. Я говорю: «Ты чё, Сань, воскресенье же, июль на дворе». А он на меня смотрит безумными глазами: «Какое воскресенье? Звонок же был! Опоздаю!». Я пытаюсь его удержать, а он вырывается. Потом смотрит в окно и шепчет: «Самолёт... Прямо на нас летит...». Я глянул — чистое небо. Тогда я реально перепугался. Понял, что мы оба поплыли. Больше я порошки никогда никуда не добавлял. Испугался. Я тогда долго не мог уснуть, всё казалось, что в углу кто-то стоит.

А первый нормальный абсент я сделал только в 2012-м. Уже по рецепту, с дистилляцией. И понеслось.

---

Часть одиннадцатая. ЛЫЖНИКИ WIFI

Лежал я тут. Сестра старшая, Таня, забрала у меня симку. Решила, что я слишком много сижу в интернете. Дня два промаялся без связи — тоска зелёная. Я как без рук. Не могу в соцсети зайти, не могу новости почитать, не могу в DODs поиграть. Думаю, где бы халявный вайфай поймать. Рядом с нашим корпусом лыжная база. Туда иногда приезжают спортсмены из города. Я знал, что у них есть вайфай в домике. Называется «Лыжня-1». Пароль, наверное, какой-то простой.

Сижу в холле, тыкаю в планшет. Сестра звонит Тане (которая тут же работает): «Тань, он опять в интернете, забери у него симку!». Приходит Таня, руку тянет: «Давай симку!». А я ей показываю планшет: «Так нету симки, Тань, видишь? Пусто». Она уходит, звонит сестре: «Симки нету, но он в сети!». Сестра не верит: «Не может быть!». Таня опять ко мне: «Дим, что за хрень?». А я ей спокойно так: «Так лыжная база же рядом. Там вайфай от лыжников ловится, они с ноутбуками приезжают, почту проверяют. Я их сеть и ловлю». Таня, простая женщина, поверила. Ушла.

Прошло часа два. Опять звонок от сестры, опять Таня приходит. «Опять в сети?» — говорит. А я вздыхаю: «Так уехали лыжники. Нету сети, Тань, отключили». Она ушла довольная. А всё просто было: вайфай мне раздавала одна сердобольная сиделка с телефона, пока Таня не видит. За пирожок. Я ей давал пирожки из столовой, которые не ел сам. Она говорила: «Дим, ты хитрый, как лиса». А я говорил: «Это не хитрость, это выживание».

---

Часть двенадцатая. МОКРЫЙ В ГРОЗУ

Мне было лет десять. Мы с пацанами ходили в парк, заигрались допоздна. Пришли к моему дому, а ключей нет. Забыли. Вечер, часов одиннадцать, темно уже. Отец уехал в Гагарино к бабушке на мотоцикле. Мама осталась у соседей ждать. А я решил идти пешком в Гагарино. За отцом.

Километров семь, наверное. Тропинка через поле, потом лесок, потом опять поле. Только я вышел из города, начало темнеть. Небо затянуло тучами, стало душно. В районе Верхнего пруда как шарахнет! Ливень стеной, молния, гром. Я как раз на открытом поле. Представляете: пацан, который боится грома, идёт по полю, а вокруг всё сверкает и грохочет. Я сначала побежал, потом понял — бесполезно. Промок до нитки за секунду. Вода льёт за шиворот, в глаза, в рот. Молнии бьют в землю метрах в ста. Я остановился и заплакал. От страха, от бессилия. Думал, всё, сейчас убьёт. Каждая вспышка — как приговор. Я даже обоссался немного, когда молния долбанула в столб линии электропередач метрах в пятидесяти. Искры во все стороны, грохот, аж в ушах заложило. На секунду стало светло как днём, а потом опять тьма, и гром, и дождь.

Шёл, наверное, целую вечность. Хорошо, что почти в конце поля гроза ушла дальше, затихла. А дождь всё лил. Два километра я прошёл под холодным дождём, мокрый, дрожащий, но живой. Пришёл к бабушке, рассказал всё. Отец на меня наорал за то, что один пошёл, а потом отвёз на мотоцикле обратно. Ключ я всё-таки взял. Потом я долго боялся грозы. До сих пор, когда начинается гроза, я вздрагиваю. Даже здесь, в палате, когда за окном сверкает, я закрываю глаза и вспоминаю то поле. И свою маленькую мокрую фигурку, которая идёт по открытому месту, а над ней — небо, полное огня.

---

Часть тринадцатая. МОЯ ИСПОВЕДЬ

Я, Ермаков Дмитрий Сергеевич, родился тогда-то, живу там-то. И это моя правда. Неприглядная. Грязная. Но моя.

До семнадцати лет я был плохим. Не хотел учиться, меня после третьего класса перевели в спецкласс для трудных. Там и доучивался. Выпускался уже после семнадцати. А теперь мои тайны, которые я обычно никому не рассказываю. Даже сейчас, когда пишу, мне стыдно. Но я пишу. Потому что если не рассказать, это будет гнить во мне.

Когда я был маленьким и мы ездили в Харьков, я украл обойму от пистолета Макарова, полную, с патронами. И нож небольшой стащил в гостях. Когда жили в Рогани, у нас был половой акт с маленькой родственницей, ровесницей. Больше таких случаев не было. Уже на Урале, лет в двенадцать, у меня была постоянная секс-партнёрша — соседка по даче. Встречались в сарае. Однажды, в лесу, я наткнулся на двух пацанов, лет одиннадцати. Они занимались сексом друг с другом. Я хотел присоединиться, но они убежали. Я тогда не понял, что это ненормально. Думал, так и надо.

Я любил мучить кошек. Брал палку и гонял их, бросал камнями. Сейчас стыдно, а тогда было весело. Мне казалось, что это игра. Любил ходить на городскую свалку, искать там интересности и убивать крыс. Лазил по чужим садам, таскал яблоки, помидоры. Воровал мелочь в магазинах, мог конфету стащить или булочку. В 27 лет, будучи уже взрослым мужиком, трахнул пьяную женщину. Не горжусь. Она еле стояла на ногах, а я... Просто воспользовался. Ради интереса стащил из пожарки трубку от радио-телефона. Попался. Сколько раз был в милиции — не счесть. За хулиганку, за кражи, за драки. В лагере «Гагарино», уже будучи подростком, лазил по пустующим домикам для персонала, искал, чем поживиться. В то время я дрочил, наверное, каждый день. Иногда по несколько раз. Это только малая часть того, какой я был. Врун, лгун, вор, дрочила и просто плохой человек.

Но после того случая в болоте, о котором я расскажу дальше, я стал меняться. Не сразу, но стал. Я до сих пор борюсь с собой. С тем тёмным, что сидит внутри. Иногда проигрываю. Но пытаюсь. Когда я смотрю на себя в зеркало сейчас, я вижу старого, больного человека. Но я знаю, что внутри меня сидит ещё и тот, другой — молодой, злой, голодный. И я его боюсь.

---

Часть четырнадцатая. МОЁ БОЛОТО

В то лето мне исполнилось 17. Июль или август — точно не помню. Солнце, духота. Решил я побродить по лесу один. Ушёл утром, зашёл далеко, до самой Брусянской ямы, это известное место. Там когда-то известь добывали. Гулял, искал белые грибы. Нашёл пару, срезал. Потом мне всё надоело, решил возвращаться. Видать, свернул не там. Вышел на поляну, где земля была необычная — мох, кочки, а под ногами ходит ходуном. Я не понял сначала, что это болото. Думал, просто земля сырая. Мне даже понравилось — пружинит под ногами. Начал бегать по кочкам. Развязка наступила быстро.

Земля подо мной лопнула, и я провалился правой ногой по колено в жижу. Холодную, чёрную, липкую. Дёрнулся, начал вытаскивать, упёрся левой — и левая ушла тоже. По пояс. Я замер. Вечерело, лес вокруг тёмный, ни души. Чем больше я дёргался, тем глубже уходил. Жижа уже до пояса, холод сковывает тело. Страх был такой, что я, наверное, поседел в тот момент. Не знаю, сколько времени прошло. Минуты? Вечность? Я начал молиться. Не Богу, в которого не верил, а просто в пустоту. Пообещал сам себе, что если выберусь, то стану другим. Буду хорошим. Буду любить маму (и я её люблю до сих пор, она всё для меня), буду заботиться о сестре. Буду жить по-человечески. Лишь бы не уйти в эту чёрную жижу.

И вдруг понял, что стою. Перестал дёргаться, и остановился. Тогда я очень медленно, стараясь не делать резких движений, просто лёг грудью на траву, на кочки, которые были рядом. Растопырил руки и начал медленно, миллиметр за миллиметром, подтягивать себя. Ползком. Через минут сорок, которые показались вечностью, я выполз на твёрдую землю. Весь в чёрной грязи, вонючей, холодной. Руки, ноги дрожат. Пошёл к ручью, отстирал одежду, отмылся сам. Мокрый, грязный, но живой побежал домой. С тех пор я всегда помню своё болото. В жизни у каждого оно есть. Я прошёл. А вы готовы пройти? Я иногда думаю: а что, если бы я не выбрался? Что было бы? Моё имя — в списке пропавших без вести. Моя жизнь — недосказанная история. Но я выбрался. Значит, зачем-то нужен.

---

Часть пятнадцатая. МУЗЕЙ АВТОМОБИЛЕЙ. ПЫШМА

Позвал нас как-то Борода в музей автомобильной техники в Верхнюю Пышму. Я, Сайгак и сам Борода. Добрались до Ебурга на попутках, встретились с Бородой. Выходит он из дома, говорит: «Я щас, пацаны». И уходит. Думали, за сигаретами. Приходит через десять минут, а в руках — бутылка коньяка. «Для сугреву», — говорит. Взял так, взаймы у соседа, наверное.

Поехали. Приехали, припарковались. У входа шмон, как в аэропорту. Металлоискатели, рамки. Частный музей, охрана серьёзная. Прошли, купили билеты. Первый музей. Глаза разбежались. Сотни машин! Старые «Победы», «Волги», «Чайки», лимузины, американские динозавры с плавниками. Запах бензина, масла, старой кожи. Мы как дети малые бегали от экспоната к экспонату. Я трогал руль «Хорьха», представлял, как по Берлину на нём катались. Сайгак фоткал всё подряд. Борода комментировал, как знаток. Я ему говорю: «Борода, откуда ты всё знаешь?». А он: «Журнал „За рулём“ с детства читаю».

Потом пошли на улицу. Там тоже техника. Бронетранспортёры, пушки, Катюши. И вдруг видим — старая машина, «Руссо-Балт», кажется, или что-то подобное, ездит по территории. Её реставрировали и проверяли. Мы упросили мужика, который её вёл, прокатить кого-нибудь. Он разрешил! Сайгак прокатился. Лицо у него было счастливое до ушей. Потом пошли в военный музей. Два этажа оружия, формы, награды. Танки, самолёты под потолком. Я охренел просто. У меня мурашки пошли, когда я увидел настоящий танк Т-34. Я подошёл, потрогал броню. Она была холодной, даже в такой день.

Поднялись на четвёртый этаж — и я выпал в осадок. Там стояли два мотоцикла с пулемётами MG-34. Настоящие! А в витрине — шашки, маузеры, парабеллумы. Шмайссеров, правда, я не нашёл. Уходил грустный. На улице ещё по бронепоездам полазили, внутри всё посмотрели. Уезжать не хотелось. Но пришлось. Только два раза отъезжали от музея — Борода забыл телефон в машине. Вот так стихийно и круто съездили. Потом мы пили коньяк в машине и вспоминали. Борода сказал: «Ребята, мы сегодня прикоснулись к истории». А Сайгак добавил: «Да, прикоснулись. И коньяк прикоснулся».

---

Часть шестнадцатая. ОХОТА НА ЗАЙЦА

В оружейном магазине в 2003-м стоял, ждал, пока оформят лицензию. Мужик рядом, в телогрейке, рассказывал другому. Я уши и развесил.

Лёха приехал в деревню к дяде Коле. Познакомился с местным трактористом Пашей. Обоим по двадцать три. Решили они как-то поехать на дальнее поле. Зачем — рассказчик забыл, да и не суть. Взяли с собой бутылку. Приехали, остановили трактор, сидят в кабине, пьют. Хорошо выпили, на ногах уже еле держатся. Спать захотели. И тут видят: метрах в пятидесяти заяц сидит. Уши торчат. И шило в жопе у обоих проснулось. Охота!

Решили, что трактором быстрее. Паша заводить — а трактор не заводится. Ключ забыли. Он в куртке, которая в кабине висит, а они с перепою не сообразят. Потом Лёха вспоминает: «Я же на охоту собирался! У меня ружьё в чехле!». А у него в кабине лежала винтовка Мосина, трёхлинейка. Достали. Паша говорит: «Давай я подержу, а ты стреляй». Винтовка длинная, из кабины неудобно. Паша приложил приклад к плечу, ствол на открытое окно положил, почти как с упора. Лёха прицелился, выдохнул, нажал курок.

1. БАБАХ! Грохот в закрытой кабине — как из пушки. Паша оглох на левое ухо сразу, потому что дульный срез был в сантиметрах тридцати от его головы.

2. Отдача у трёхлинейки зверская. Лёху выкинуло из кабины в другую дверь, он кубарем покатился по земле.

3. Заяц, естественно, давно убежал, ещё когда они ружьё доставали.

Паша выпал из кабины от неожиданности и тут же отключился, уснул прямо в траве. Лёха тоже не стал вставать, уснул рядом. Проснулись через несколько часов, с дикой головной болью и контузией. Хорошая охота. Мужик в телогрейке закончил рассказ и засмеялся. А продавец в магазине сказал: «Так вам, мужики, не ружьё нужно, а путёвка в санаторий».

---

Часть семнадцатая. ПИОНЕРСКОЕ МОРОЖЕНОЕ

1983 год. Мне лет двенадцать. Лето, жара. Я шёл в парк. У входа в парк стоял автобус, «Икарус», жёлтый. Из него выходили пионеры, все в форме, галстуки, пилотки. Наверное, из другого города на экскурсию приехали. Я прохожу мимо, а меня окликает девушка, вожатая, наверное: «Мальчик, постой!». Я остановился. «Ты местный? Можешь нам помочь? Купи, пожалуйста, мороженого на три рубля. Нам некогда, мы сейчас в парк к памятнику идём, а потом сразу уезжаем. Вот деньги, подожди нас здесь, мы быстро». Три рубля по тем временам — куча денег. Я согласился. Спешить мне было некуда.

Взял деньги, пошёл в киоск. Купил целый пакет мороженого. Эскимо, пломбир в стаканчиках, фруктовое. Ещё и сдачи дали кучу мелочью. Вернулся, сел на лавочку у автобуса, сижу, жду, мороженое держу, чтоб не растаяло. Солнце печёт, мороженое тает, я его перекладываю, пальцы липнут. Жду долго. Минут сорок, наверное. Наконец пионеры вернулись, построились, вожатая подбегает ко мне: «Ой, спасибо! Ты настоящий герой!». Забрала пакет и сдачу. И автобус уехал. А я так и не понял, зачем им это было надо. Но ощущение важности миссии осталось. Я тогда чувствовал себя почти взрослым. Я помню, как шёл домой, нёс в кармане пустые бумажники от мороженого и думал: «А может, я ещё пригожусь в этой жизни».

---

Часть восемнадцатая. С ГАЗЕТОЙ ПРОТИВ ПЧЕЛЫ

В Екатерининской обители мне рассказывали эту историю в 2024-м. Рассказывала санитарка Зинаида, когда мы пили чай в сестринской. Она сидела, курила в форточку и смеялась.

Девочка Таня, лет девяти, гостила у бабушки в частном доме. Лето, цветёт всё, пчёлы летают. Таня бегала во дворе и наступила босой ногой на пчелу. Пчела, естественно, ужалила. Таня как заорёт благим матом! Бежит в дом, ор стоит на всю улицу. На втором этаже в это время тётка сидела, читала газету «Аргументы и факты». Слышит крики, думает: «Всё, пчёлы напали на ребёнка! Спасать надо!». Хватает газету, на ходу сворачивает её в трубочку потолще и бежит вниз, размахивая этим бумажным мечом. Выбегает на крыльцо, готовая сражаться с роем, а Таня просто стоит на одной ноге, ревёт и показывает на ступню. Никаких пчёл вокруг нет. Ужалила одна, и та уже сдохла. Тётка, с газетой наизготовку, выглядела, наверное, эпично. Всё закончилось хорошо: жало вынули, место укуса смазали содой, а Танюшку успокоили мороженым.

Зинаида закончила рассказ, затушила сигарету и сказала: «Вот так и живём. Газетой против пчелы. Смешно, а ведь правда». Я подумал: да, много в нашей жизни таких сражений. Когда мы боремся с тем, чего нет. И проигрываем тому, что есть.

---

Часть девятнадцатая. САМОЛЁТ. ОТПУСК. СТРАХ

Первый раз я полетел на самолёте в 1993-м. Всё помню смутно, только что играл в «Электронику» в иллюминатор. А вот второй раз, в 2022-м, за пару месяцев до инсульта, запомнил хорошо.

Купил билет до Ртищево, к другу Химику на день рождения. С собой вёз полтора литра домашнего абсента, в пластиковой бутылке. Подарок. В аэропорту Кольцово прошёл регистрацию, сдал багаж, но абсент оставил в рюкзаке, думал, что ручная кладь. Подхожу к рамке металлоискателя, ставлю рюкзак на ленту. Девушка-инспектор смотрит на экран и спрашивает: «Что у вас там в бутылке?». Я честно, без задней мысли: «Абсент, домашний, другу везу». Она: «Проносить жидкости больше 100 мл нельзя. Можете сдать в багаж. Багаж оплачивается отдельно, пять тысяч рублей». Я офигел. Билет стоил пятнадцать тысяч. Багаж — пять. Грабёж среди бела дня! Пришлось идти в туалет. Стою над унитазом, в руках бутылка с полутора литрами зелёного, выдержанного, любимого абсента. И льётся он в белую фаянсовую дыру. Жалко до слёз. Но двести грамм я всё-таки успел выпить прямо там, из горла. Для храбрости. Стою, держусь за стенку, потому что голова закружилась.

Возвращаюсь, прохожу досмотр второй раз. Девушка опять смотрит на экран. Я уже навеселе, язык заплетается. «Абсент, — говорю, — я выпил и вылил. Всё чисто. Вот это... это просто ножик маленький, для хлеба». Достаю из кармана складничок, сантиметров пять лезвие. Девушка вздыхает: «Ножи тоже нельзя. Можете сдать в камеру хранения». Я матерюсь про себя, иду, сдаю нож. Возвращаюсь. Девушка смотрит на меня устало: «Третья серия?» Шутка какая-то, но мне не до смеха. В третий раз прохожу спокойно.

В зале ожидания нашёл свой выход, сел, тупо смотрю в одну точку. Нервы. Потом посадка. Захожу в самолёт — сердце колотится, как у зайца. Сел у окна, пристегнулся. Жду. Взлёт. Самолёт разгоняется, трясёт, и вдруг — отрыв. Земля уходит вниз. И чувство такое... словами не передать. Даже секс не так крут, как этот момент отрыва от земли. Мы в небе. За иллюминатором ночь, огни Екатеринбурга уходят вниз, становятся маленькими, как светлячки. Москву пролетали ночью — миллиарды огней, невероятно красиво. Я смотрел и думал: вот она, жизнь. Там, внизу. А я — сверху.

Страх был. Когда летишь, и самолёт попадает в яму, и кажется, что он сейчас развалится. Я сжимал подлокотники, смотрел в чёрную бездну за стеклом и думал: «Вот сейчас — и вниз, в эту черноту». Но обошлось. В Москве пересадка. Проторчал в Шереметьево до утра. Не спал уже почти трое суток. Утром — опять взлёт. И вот Саратовская область. Посадка. Иду в аэропорту и думаю: как теперь до Ртищево добираться? Таксисты заломили пять тысяч. Дорога 210 километров. Степь, равнина. Ни лесов, ни гор — глазу зацепиться не за что, скука. Добрался. Встретил Химика. Обнялись, выпили. Погуляли по городу, который оказался дырой ещё той. Вечером — обратно. В аэропорту, чтоб заглушить страх, взял в баре две стопки абсента и молочный коктейль. Взошёл на борт навеселе. В Кольцово был в шесть утра. Такси до дома, завалился спать. Кот, на которого я рявкнул просто так, обиделся и ушёл под диван. Хороший был отпуск. Последний нормальный.

---

Часть двадцатая. СНЕЖАННА

1993 год. Я работал на заводе, в десятом цехе. Завод назывался «Уральский трубный», там мы делали трубы большого диаметра. Цех был огромный, гулкий, пахло металлом, маслом и гарью. Я стоял у станка, точил какие-то детали. Работа была монотонная, но я её любил. Можно было работать и думать о своём.

Там я познакомился с девушкой Снежаной. Она работала в столовой, раздавала обеды. Белый халат, колпак, а из-под него выбивается рыжая прядь волос. Глаза зелёные, улыбка широкая. Я каждый день ходил именно в эту столовую, брал самый дешёвый обед, лишь бы её увидеть. Мы разговаривали. Она смеялась моим шуткам про цеховое начальство. Я провожал её после смены до проходной. Она жила недалеко, в хрущёвке на окраине.

Она пригласила меня на свой день рождения. Я пришёл с цветами и коробкой конфет. Квартира маленькая, но уютная, накурено, гости уже выпившие. Играла музыка. Мы танцевали медляк. Я держал её за талию, чувствовал запах её духов, и думал: «Вот оно. Вот счастье». Жаль, что у нас не пошло дальше всего. Я стеснялся, она, наверное, тоже. Я не решился, она не позвала. Так и разошлись. Потом я уволился с завода. Больше мы не виделись. Может, сейчас всё было бы по-другому. Были бы у нас дети, внуки. Жили бы в своём доме. Мечты... Прости меня, Снежанна. Я всегда буду помнить нашу дружбу и твою рыжую прядку из-под колпака. Иногда, когда я не могу заснуть, я представляю, что мы танцуем тот медляк. И я держу её за талию. И мне кажется, что я молодой. А потом открываю глаза — и понимаю, что я в палате, и вокруг только храп и запах хлорки.

---

Часть двадцать первая. СТАЛКЕР-УФА

Звонит как-то Прапор: «Поехали в Уфу на СталкерСтрайк, Димон?». Я: «Прапор, я всегда за! Когда?». «Через три дня. Жди».

Три дня пролетели. Утро пятницы, звонок: «Выходи, через двадцать минут будем». Я быстро собрал рюкзак, запихнул форму, берцы, банку тушёнки. Схватил свой Шмайсер (MP5), а надо было АКСУ брать, легче. Но что взял, то взял. Вышел на улицу, сел на лавочку, жду. Осень, сыро, листья шуршат. Подъехала машина, загрузились, поехали.

Ехать часов восемь. Я люблю смотреть в окно. Леса, поля, деревни, мосты. Мелькают столбы, встречные машины. Заснул только под утро. В Уфе поплутали, но нашли полигон. Это был какой-то заброшенный пионерлагерь, типа моего Гагарина, только ещё более убитый. Разрушенные корпуса, заросшие аллеи, ржавые качели. Атмосфера — самое то для Зоны.

Отметились, получили боеприпасы (шары), переоделись. Построение, старт. Я за вояк. Но наших было мало, человек пять. Нас быстро перебили. Досталось нам жопа. Я решил не унывать, пошёл по территории, играть роль. Наткнулся на бандитов. Они сидели в подвале, грелись у костра. Я зашёл, представился сталкером-одиночкой, попросился погреться. Они поверили. Мы посидели, поговорили за жизнь, я отыграл роль. Потом ушёл. С другой стороны полигона встретил группу «Долга», с ними тоже пообщался. К вечеру наши вояки собрались с силами и пошли громить бандитов. Ночная атака, вспышки, крики «Ура!». Красота. На следующий день была ещё одна бойня. Потом — домой. Вернулся я в Первоуральск в одиннадцать ночи, уставший, грязный, счастливый.

---

Часть двадцать вторая. УКРАИНА - УРАЛ

Я был на Украине три раза. Может, ошибся, но кажется, три.

198... (год забыл). Первый раз с бабкой. Жили в Харькове, в Пятихатках, это пригород. У родни. Тогда народы ещё дружили. Помню, как я одурел от обилия фруктов. Всё растёт, всё спеет. Яблоки, груши, сливы, абрикосы. Я объелся в первый день так, что живот заболел. Фрукты поглощал килограммами, а через два дня уже смотреть на них не мог. Помню, что влюбился в Наташу Кравченко, нашу дальнюю родственницу. Чёрные глаза, коса до пояса. Я за ней бегал хвостиком.

1. Второй раз. Много народу с Урала приехало. Мы ездили в Рогань, тоже под Харьковом. Там на поле я нарыл осколков и гильз, ещё с войны. Играли с местными на дороге в ракетки (бадминтон). Но главное — в этот приезд я встретил Инку.

Урал. Инка. В Инку я влюбился сразу, как увидел. Наташу Кравченко уже почти забыл. Инка была другая — светлая, весёлая, с короткой стрижкой. Она приезжала к нам на Урал. Помню, как мы гуляли по Гагарино, по заброшенному лагерю. Стояли на плотине пруда, смотрели на воду. Она рассказывала про Харьков, я — про Урал. С ней была подруга Юлька. Мы ездили в Свердловск, гуляли по проспекту Ленина, ходили на границу Европа-Азия, фоткались там. Всё было чисто, невинно. Никакого секса, только лёгкость и счастье.

1993 или 1994. Последний раз. Я летал один. Уже тогда чувствовалось напряжение, неуютно было. Люди стали другими, напряжёнными. Я мало что помню из той поездки. Сидел больше дома, смотрел телевизор. Помню, как один летел в самолёте туда и обратно, как один спрашивал дорогу до Пятихаток. Весёлое было время. Жаль, что его нет больше. И Украины той нет, и меня прежнего нет. Иногда мне кажется, что всё это было не со мной. Что это какой-то другой человек жил той жизнью. А я — просто его тень.

---

Часть двадцать третья. Я ПИШУ КНИГИ

Привет. Меня зовут Дмитрий, мне 53 года. Писать я начал в 23. Тогда мне казалось, что я могу написать продолжение «Гиперболоида инженера Гарина». Назвал свой опус «Гиперболоид-2». Написал страниц десять и бросил — понял, что это полная хрень. Через год решил написать что-то фантастическое, про космос, про «Весельчак-у» и крыс. Написал страниц двенадцать — и снова бросил. Потом были ещё книги, недописанные, обрывочные. Штук тринадцать, наверное. Всё начиналось с энтузиазмом, а потом тухло. Как будто я боялся закончить. Боялся, что если закончу, то потеряю смысл.

И вот 2018 год. Я начал играть в «СталкерСтрайк». Чтоб было интереснее, стал придумывать истории для своего персонажа. Ганс — сталкер-одиночка, циник, ворчун, но в душе романтик. Потом придумал ему напарника, Креста. Мы с Крестом постоянно попадали в передряги, и я начал записывать эти истории просто так, для себя. А потом пошло-поехало. В конце 2019-го решил написать книгу про Ганса и журналиста, который пришёл в Зону за сенсацией. Написал уже прилично, страниц сто, наверное.

В 2022-м случился инсульт. Неделю я был на пороге смерти. Помню только белый потолок реанимации, пиканье приборов и руки медсестёр. Выхода не было, я почти попрощался. Но выжил. Думаю, мне дали второй шанс. Не просто так. Наверное, чтоб я дописал свои книги. Чтоб рассказал свои истории.

Теперь я буду брать от жизни всё, что не брал по глупости. Если дар писать есть — буду писать. Я пишу эту книгу, пишу про Ганса, пишу про свою жизнь. Медленно, с ошибками, но пишу. Потому что если не я, то кто? Я иногда думаю: а кому это нужно? Кому интересны истории старого инвалида, который делает абсент и играет в страйкбол? Но потом вспоминаю, что и мне когда-то были интересны чужие истории. Значит, и кому-то другому будут интересны мои.

---

...За окном моей палаты снова идёт дождь. Он идёт уже четвёртый день. Капли стекают по стеклу, размывая серый забор и чахлые кусты. Где-то в коридоре играет радио, глухо и неразборчиво. Пахнет лекарствами и капустным супом из столовой. Баба Маня опять орёт: «Санитарку!». Ей никто не отвечает. Все привыкли. Я тоже привык.

Скоро ужин. Потом ночь. Потом новый день. А я буду сидеть и вспоминать. И записывать. Пока память не отказала окончательно. Пока есть, что рассказать. Я думаю о том, что жизнь — это не то, что с тобой случилось. Это то, что ты запомнил. И как ты это рассказал. Мои воспоминания. Моя жизнь. Такая, какая есть. Никто её не проживёт за меня. Никто её не перепишет. Только я.