Истории моей любви

«Мой первый парень Сева»

Мне было пять.

Это, наверное, самая смешная и самая трогательная история из всех. Потому что в пять лет любовь — это когда мальчик поделился яблоком, не дёргал за косички или просто ждал тебя на скамейке во дворе.

Мы жили в одном дворе. Я, Сева и Даниил. Обычный такой двор-колодец в спальном районе: с качелями, которые скрипели на всю округу, с песочницей, где вечно тусовалась малышня, и с тополями, пух которых каждое лето залетал в открытые окна. Дом был панельный, серый, но для нас он казался огромным, полным тайн и закоулков.

С Севой мы познакомились во дворе. Я точно не помню тот самый первый день — наверное, это было естественно, как то, что летом тепло, а зимой снег. Просто однажды мы уже знали друг друга. Он появлялся во дворе с Даниилом, они вечно что-то обсуждали, махали руками, изображая приёмы, а мы с сёстрами крутились рядом.

Очень быстро мы стали неразлучной троицей. Мы ходили друг к другу в гости — то к ним, то ко мне. У Севы была комната с большим ковром на стене и машинками, которые он расставлял ровными рядами. У Даниила — смешные настольные игры и вечно ворчливый кот. А у меня — куклы и секретики под кроватью. Мы слонялись по улице до темноты, пока мамы не начинали кричать из окон: «Аня, домой!» или «Сева, ужин!».

Мы всё делали вместе. Играли в прятки, в казаки-разбойники, в вышибалы. Сидели на лавочке и травили байки, которые сами же и придумывали. Сева смешно передразнивал учителей, Даниил подкалывал его, а я заливалась смехом так, что начинала икать. Это было наше счастье — просто быть рядом, болтать ногами и чувствовать себя нужными друг другу.

Особенно я запомнила Ивана Купалу. Нам тогда было, наверное, лет по семь. Кто-то из старших ребят во дворе рассказал, что в этот день нужно прыгать через костёр и плести венки. Костёр нам, конечно, не разрешили, но мы нашли длинную палку, положили на два кирпича и делали вид, что это огонь. Прыгали по очереди, держась за руки. А ещё плели венки из одуванчиков и клевера и пускали их в большую лужу, которая после дождя оставалась у подъезда. Сева тогда надел мне венок на голову и сказал: «Ты как принцесса». А Даниил закатил глаза: «Вечно ты со своей романтикой». Но я видела, что ему тоже нравится.

А ещё были дни рождения. Это было святое.

Помню, как Сева подарил мне на какой-то мой день рождения сердечко. Маленькое, прозрачное, с пузырьками внутри. Такие тогда продавали в киосках — кажется, они назывались «пузырьки счастья» или что-то вроде. Я носила его в кармане неделями, доставала и смотрела на свет. Пузырьки переливались, и мне казалось, что это и есть любовь — такая же лёгкая и прозрачная.

А я подарила ему музыкальную открытку. Со словами о любви. Представляешь? Я тогда уже умела писать печатными буквами и вывела что-то вроде: «Сева, ты самый лучший. Я тебя лю». Наверное, «люблю» не поместилось. Он открытку взял, послушал мелодию, хмыкнул и спрятал в карман. А потом, спустя годы, я вспоминала это и думала: надо же, какая я была смелая. В пять-семь лет мы ещё не боимся говорить о любви прямо.

Но были и секреты. Взрослые, недетские.

Однажды Сева позвал меня к себе с загадочным видом:

— Хочешь кое-что показать? Только никому не говори.

— Хочу.

Мы залезли под одеяло. Он включил фонарик на телефоне (у его родителей была «раскладушка», но он умудрялся где-то её брать) и достал… папин журнал. Там были голые тёти. Мы лежали под одеялом, светили фонариком, рассматривали эти картинки и почему-то хихикали. Нам было и стыдно, и интересно, и казалось, что мы делаем что-то очень взрослое и запретное.

— Это любовь? — шепотом спросила я.

— Наверное, — так же шёпотом ответил Сева. — Когда вырастем, тоже так будем.

Мы ещё немного полежали, слушая, как тикают часы на кухне и как мама Севы гремит посудой. Потом я пошла домой и долго думала: значит, любовь — это когда под одеялом и с фонариком? Или когда дарят сердечки с пузырьками?

Наверное, и то, и другое.

А ещё я помню, что Сева никогда меня не ревновал. Хотя было за что. У меня были подружки во дворе — мы то собирались компанией, то разбегались, то секретничали на скамейке, то прыгали в классики. Я могла убежать с ними и пропадать часами, а Сева просто сидел на турнике и делал вид, что ему всё равно. Или уходил к Даниилу играть в приставку. Он никогда не спрашивал: «А где ты была?», «А с кем?», «А почему меня не позвала?». Он просто принимал, что я есть. И что я иногда ухожу, но всегда возвращаюсь к ним — к нему и Даниилу. Наверное, это и есть настоящая дружба. Или настоящая любовь — когда не душишь, а отпускаешь.

А потом случилось то, что случается в детстве, но к чему невозможно подготовиться.

Родители сказали, что мы едем на море. Целое лето! Я была счастлива — море, песок, новые впечатления. Я бегала к Севе хвастаться:
— Я на море уезжаю!
— Надолго? — спросил он.
— На всё лето!
Он кивнул, улыбнулся как-то грустно и сказал:
— Ну, значит, увидимся, когда вернёшься.

Я уплывала в своё счастливое море, в волны, в медуз, в чебуреки с пляжа. Каждую неделю отправляла ему открытки — «Привет из Анапы!», «Привет из Геленджика!», «Сева, я тут ракушку нашла для тебя!». Мама помогала писать, потому что я ещё путала буквы.

А когда вернулась в конце августа — выбежала во двор с ракушкой в кармане, готовая броситься ему на шею…

Скамейка была пустая. Качели скрипели без дела. На турнике висела чья-то забытая футболка, но не его.

Я подошла к бабушке Севы, которая, как всегда, сидела с газетой.
— А где Сева? — спросила я, чувствуя, как внутри холодеет.
— Уехали они, детка. Совсем. Квартиру продали, в другой город перебрались.

Я не заплакала. Только кивнула. Присела на нашу лавочку и долго смотрела на тополиный пух, который всё ещё кружился, хотя лето кончалось. Ракушка так и осталась в кармане — я её потом маме отдала, сказала: «Выброси». Но она, кажется, не выбросила.

Прошло время. Я уже почти привыкла, что мы втроём — это только я и Даниил. И вдруг, спустя годы, Сева появился снова.

Летний вечер, тёплый, с запахом цветущих лип. Я сидела во дворе одна, читала книжку. Поднимаю голову — стоит. Сева. Выше, взрослее, но с той же улыбкой и вечно взлохмаченными волосами.

— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила я, и сердце ушло в пятки.

Он подошёл ближе. Сел рядом на лавочку. Мы помолчали. Потом он взял мою руку — осторожно, будто боялся разбудить — и поцеловал. Прямо как в старых фильмах, как джентльмен. Чмокнул в ладонь и посмотрел на меня.

— Я скучал, — сказал он.
— И я, — прошептала я.

Мы проболтали до темноты. Обо всём и ни о чём. Он рассказывал про новый город, про школу, про то, что всё ещё занимается тхэквондо. Я — про танцы, про море, про Даниила, который теперь редко выходил во двор. А потом он ушёл. Просто встал, улыбнулся на прощание и исчез за подъездной дверью бабушкиного дома.

На следующий день я снова вышла во двор. Его не было. И через день не было. И через неделю. Бабушка сказала, что он уехал обратно, в тот самый другой город. Заходил проведать её и заодно… меня.

Это был самый красивый жест в моей жизни. Он приехал через годы, через километры, просто чтобы поцеловать мне руку и сказать, что скучал.

И знаешь, я до сих пор, когда пахнет липами и кружится тополиный пух, вспоминаю тот вечер. И то прозрачное сердечко с пузырьками до сих пор лежит где-то в шкатулке. Пустое уже, пузырьки давно лопнули. А ещё где-то в старой коробке, кажется, лежит та самая ракушка, которую я так и не отдала.

И любовь — осталась.

Та самая, детская, нелепая, под одеялом с журналом, с венком из одуванчиков на голове, с прыжками через воображаемый костёр и с поцелованной рукой. С Севой, который не ревновал, но всё равно ждал. С двором, где всё начиналось и закончилось.

Наверное, это и была самая настоящая любовь. Потому что в ней не было ни капли фальши. Только мы, тополиный пух и лето, которое длилось вечно.