Истории Перехода

Во всем городе не нашлось смельчака, готового оказаться на той улице после заката.

Бургомистр пригрозил выбрать героя единолично.

Толпа взволнованно заколыхалась.

— Это же твой город умирает! — выкрикнул кто-то, и тут же спрятался за чужие спины.

— Почему мы должны его спасать?! — донеслось из другого угла площади.

По толпе прокатилась волна одобрительного гула.

Бургомистр скользнул взглядом по бледным лицам своих советников, и они тут же принялись рассматривать собственные ботинки.

— Если этот город населен только трусами, может, его и спасать не стоит? — негромко спросил простуженный голос от самого подножия помоста.

Бургомистр опустил глаза, и увидел парнишку — почти ребенка — по самые глаза замотанного в полосатый шарф. Зажатый между толпой и сырыми досками основания помоста, он стоял там, прижимая к себе потрепанный рюкзак и глядя на Бургомистра снизу вверх. Светлые волосы на непокрытой голове слиплись сосульками от сырости, голубые глаза смотрели открыто и даже будто бы весело.

Бургомистру стало неловко от того, что какой-то щенок вот так на него смотрит.

— Ты кто? — спросил он.

Парнишка приподнял рюкзак, чтобы стало видно эмблему на кармане.

Серебристый когда-то, но теперь уже затертый почти до белого «Ключ» без слов объяснил Бургомистру, с кем он говорит.

Бургомистр понимающе кивнул.

— Я думал, ты старше, — сказал он, желая задеть наглеца.

Парнишка пожал плечами:

— Я думал, вы владеете своим городом.

Откуда бы этот Ключ ни пришел, он — наглец, подумал Бургомистр, но вслух только спросил:

— Возьмешься?

И услышал в ответ:

— Только за Книгу. У вас она есть. И она мне нужна.

— Что-то еще? — спросил Бургомистр, надеясь, что голос не выдаст его облегчение.

Парнишка снова пожал плечами:

— Не помешал бы билет в какую-нибудь забегаловку. Мало кому эта эмблема скажет столько же, сколько вам, а я голоден.

— Можешь обедать у меня в доме, если хочешь, — сказал на это Бургомистр, но парнишка покачал головой:

— Не хочу.

Бургомистр вытащил из кармана затертый бланк билета и чернильный карандаш. Он устал и замерз, и у него не было больше сил говорить с этим наглым юнцом.

— Какое имя писать в билете? — спросил он.

— Кха-Кхим, — то ли кашлянул, то ли ответил парнишка.

Бургомистр не стал переспрашивать. Послюнявил карандаш и записал, как услышал.

Дождавшись, пока толпа рассеется, Хаким покинул площадь. Билет, выданный Бургомистром, спрятал поглубже. Во внутренний карман куртки.

На обиженный взгляд дарителя ответил:

— Слишком много голодных глаз. Надеяться на порядочность людей с такими глазами — глупо.

Бургомистр покраснел до корней волос, отвернулся и ушел, не сказав больше ни слова.

Теперь Хакима мучила совесть.

Он шагал по мостовой, прижимаясь к стенам, чтобы спрятаться от дождя. В кедах хлюпало. Безобразный насморк заставлял то и дело открывать рот, чтобы как следует вдохнуть, и шарф стал неприятно сырым изнутри. Рюкзак, набитый посылками, оттягивал плечо, но совесть доставляла больше неудобств, чем все остальное вместе взятое.

Пестряк-из-Перехода не раз говорил, что она-то в итоге и сожрет Хакима. Обглодает, оставив только кости, а потом примется и за них.

Сегодня Хаким был полностью с ним согласен.

Следуя путанным объяснениям Бургомистра, он свернул на узкую улочку, идущую вдоль берега. Задержался на углу лишь на минуту, посмотреть на серую полоску моря, что притаилась вдалеке и была едва заметна между домами, а потом двинулся дальше.

Голод и сырость гнали его вперед — под крышу, к огню и горячей пище. Подальше от мутных взглядов, следящих за ним из каждой дверной щели, из каждого затянутого тряпьем окна. От этих взглядов у Хакима чесался затылок, а по спине ползали острые мурашки.

Туман с каждым шагом становился все гуще.

Хаким подумал, что это, наверное, потому, что улица идет вниз. Где-то там, ближе к концу, изгибается широкой дугой и спускается до самого пляжа. Серо-зеленого, усыпанного пустыми домиками существ, которых он не мог себе представить и совсем не хотел увидеть.

Размышляя о тумане и пляже, он едва не пропустил вывеску.

Единственный тусклый фонарь над ней едва ли мог справится с сумраком улицы, но зеленые от патины буквы, вкривь и вкось прибитые к разбухшей от сырости доске, все равно сложились в его голове в слово. У слова не было смысла, поэтому Хаким решил, что это, скорее всего, имя, залетевшее сюда из мира, Книгу которого он еще не читал.

Отряхнув с волос клочья тумана, он потянул на себя тяжелую дверь и проскользнул внутрь.

Старая На-Иль протирала стойку. Не то чтобы та была грязной или требовала особого отношения, просто была у Наиль такая привычка.

Если некуда деть руки, говорила она себе, просто займи их работой.

Скрипнула дверь. С улицы внутрь просочилась тощая горбатая тень. Наиль набрала в легкие побольше воздуха, чтобы погромче крикнуть и прогнать попрошайку, но не успела сказать и слова. На стойку перед ней опустился подписанный Бургомистром билет.

Интересно, подумала Наиль, рассматривая тень, которая, выйдя на свет, оказалась почти обычным мальчишкой с огромным рюкзаком за спиной.

Кха-Кхим.

Так было написано на билете.

— У тебя глупое имя, — сказала она, отложив тряпку.

— А у вас глупый бургомистр, — огрызнулся гость. — Меня зовут Хаким, а не то, что он там написал.

На-Иль кивнула, хотя разницы не услышала. Помыть Бургомистру его старые кости она была совсем не против, только обычно мало кто соглашался составить ей в этом компанию.

— На ужин — вареный лобстер и рис, — сообщила она. — Одна порция за раз. Чай можешь пить сколько влезет. Чайник там.

Мальчишка, которого Бургомистр назвал Кха-Кхимом, посмотрел туда, где в камине на тлеющих углях стоял чайник и спросил, почти жалобно:

— Можно развести огонь посильнее?

— Если наберешь плавника, — ответила На-Иль. — Пляж — вниз по улице. Я пока накрою для тебя стол.

— Я наберу плавник, обещаю, но мне сначала нужно согреться и просохнуть, — уперся мальчишка.

На-Иль вскинула брови. Уже много лет никто не спорил с ней. Внутри стало тепло, словно пахнуло паром от кастрюли с супом. Она решила, что отблагодарит маленького мерзавца за это мгновение, но брови для порядка все же сдвинула.

Кха-Кхим, словно почуяв слабину, тут же мяукнул:

— Пожалуйста.

На-Иль едва успела спрятать улыбку.

— Принеси плавник хотя бы из сарая, лентяй, — велела она. — И не думай, что Старая На-Иль не имеет сердца.

Он вскочил со стула, на который неизвестно когда успел взобраться. Закрутил по сторонам головой, а потом уставился на нее, словно только что увидел.

Спросил:

— Так тебя зовут На-Иль?

— Старая На-Иль, — поправила она.

Его лицо сделалось очень хитрым. Он бросился к своему рюкзаку, распустил тесемки и нырнул внутрь, скрывшись едва не по пояс. Внутри что-то загремело, перекатилось с места на место. Кха-Кхим выругался, и, хотя На-Иль не поняла ни слова из того что он сказал, ей понравилось сочетание звуков. Она шевельнула губами и языком, пробуя повторить, но вдруг обнаружила, что уже все забыла.

— Кое-кто не считает тебя старой, На-Иль Вак-Соре, — сообщил ей Кха-Кхим, выныривая из рюкзака и протягивая ей сверток коричневой бумаги, крест-накрест перетянутый красной ниткой.

Одна посылка не изменила тяжести рюкзака, но Хакиму все равно стало легче его нести. Даже сам Ка-Вари перестал казаться мрачным, как дно болота, хотя за несколько часов, что он провел в гостях у На-Иль, стемнело окончательно.

— Ты — мой гость, юный Кха-Кхим, — сказала она. — Спрячь этот билет и не смей доставать его в моем доме, если не хочешь, чтобы я плюнула в твою кружку.

Теперь он шел вниз по улице. Его желудок был набит под завязку, ноги и шарф высохли, а горло саднило от того, что он сказал много слов на чужом языке.

Пестряк-из-Ка-Вари предупреждал о таком, но случилось это впервые. Никто не задавал ему столько вопросов, сколько задала их На-Иль. Никому он так охотно не отвечал. И она была первой, кто спросил его о Переходе.

— Ты переведешь меня туда, откуда пришли эти письма? — услышал он, когда уже стоял на пороге, готовясь уходить.

От неожиданности ответил сразу и честно, а не как учил Пестряк-из-Перехода:

— У меня нет Книги того мира. И этого тоже.

На-Иль погрустнела.

Тогда Хаким добавил:

— Бургомистр сказал, что отдаст мне Книгу, которая у него есть. И, если окажется, что она ваша, считай, полдела уже сделано. Я обязательно вернусь за тобой, когда найду вторую. Обещаю.

На-Иль кивнула, но Хаким понял, что она ему не поверила.

— Что происходит на той улице после заката? — спросил он.

На-Иль вскинула голову. Глаза ее загорелись злобой.

— За это Бургомистр обещал тебе Книгу? — процедила она.

Хаким пожал плечами и переступил порог. Дверь за его спиной глухо ударилась о косяк.

Как он и предполагал, широкая дуга улицы плавно спустилась к самому пляжу. Идти по сырому ракушечнику было неприятно, но Хаким упорно шагал, пока не достиг самой кромки прибоя.

В лунном свете стали видны волны с гребешками зеленой пены. Они тянулись к его кедам, принося с собой то витую ракушку, то ветку, то мертвую рыбешку и складывая к его ногам.

Хаким наклонился и поднял один из даров. Розовый в серых пятнышках улиточный домик. Пустой. Вытер его о куртку и спрятал в карман. Сказал:

— Спасибо, море.

Волны отозвались похожим на вздох шорохом.

Хаким отошел от воды и обернулся лицо к Ка-Вари.

Темный и безжизненный, город взбирался вверх по холму, едва различимый в темноте и похожий на щербатый частокол. Шпиль ратуши высился над всеми крышами и был увенчан крошечной искрой света, исполняя роль маяка для лодок охотников за лобстерами.

Хаким поежился, вспомнив, что видел утром на городском рынке.

Обиталище Пестряка-из-Ка-Вари находилось прямо там. В толчее. Зажатое между прилавком с сушеной рыбой и ледником с лобстерами. Огромными, размером с собаку, буро-зелеными, утыканными шипами и наростами всех форм и размеров, с двумя парами мощных и острых как бритва клешней. Живыми, и не желающими отдавать свою жизнь за просто так.

Двое мясников держали одного такого, пока третий, методично работая топором, вскрывал ему панцирь.

В этот момент Хаким сделал свой первый шаг по земле этого мира.

Пестряк-из-Ка-Вари застыл в дверном проеме, провожая его, а когда Хаким, пораженный зрелищем, рванулся обратно, перегородил проход.

— А чего ты ждал, мальчик? — спросил он насмешливо. — Зеленых лугов и бабочек?

Хаким опустил глаза и, стараясь не смотреть по сторонам, ушел в город. Беззвучный крик лобстера преследовал его даже когда рынок скрылся из виду.

Он и теперь стоял у него в ушах, а мясо лобстера в желудке вдруг превратилось в камень. Дышать стало тяжело. Море запахло мертвечиной.

Хаким согнулся пополам и расстался с ужином.

Бургомистр опустил ноги в таз с горячей водой, поставил на угли чайник и приготовился ждать.

Штаны он завернул повыше, полы халата сложил на коленях, а ночной колпак натянул до самых бровей. В огромном доме было холодно круглый год, но весной, когда ветер будто заговоренный дул со стороны моря, он и вовсе превращался в ледник. В эти месяцы все хозяйство Бургомистра, состоящее из двух членов его семьи, двух слуг и одного телохранителя, переезжало в дальние комнаты без окон.

— На улице теплее, чем в доме, — сообщил Бургомистру Ай-Ска, младший брат. — Я перееду отсюда.

Бургомистр проигнорировал его. Ай-Ска грозился переехать по любому поводу, но ни разу даже не приблизился к тому, чтобы осуществить угрозу.

— Этот мальчик выполнит, что обещал? — спросила Ки-Тиа, жена Бургомистра. Ей давно перевалило за сто лет, но былой красоты она не утратила ни на йоту. Как и полвека назад Бургомистр робел перед ней, как мальчишка на первом свидании, и уж точно не мог оставить ее вопрос без ответа.

— Ключ, — сказал он, — хочет получить Книгу. Он сделает все.

— Разве ты не должен отдать ему Книгу просто так? — снова просила Ки-Тиа.

Бургомистр пошевелил ногами в тазу, прежде чем ответить:

— Должен, но этот Ключ молод. Возможно, он не знает.

— Тогда тебе не стоит отдавать Книгу слишком просто, — задумчиво сказал Ай-Ска. — Как еще мы можем использовать Ключ?

Бургомистр вспомнил свою встречу с мальчишкой и почувствовал, как краска заливает лицо. Снова.

Ка-Вари был его родным городом. Очень давно, во времена юности Бургомистра, цветущим и богатым. Бесконечные караваны с товарами стекались к нему со всего материка. Море кипело от двигателей грузовых судов. Баржи, осевшие по борта, груженые сверх меры всякой всячиной, терпеливо ждали очереди на разгрузку.

Так было, когда дверь между мирами была открытой. Так было даже несколько лет его владения городом, пока в один день не закончилось. С той поры Ка-Вари медленно умирал.

— С Ключом не нужно шутить, — сказала Ки-Тиа, и Бургомистр почувствовал благодарность.

— Я отдам ему Книгу в любом случае, — сказал он. — Даже если он не вернет нам улицу Снов. Даже если болезнь распространится и останемся только мы, я все равно отдам ему Книгу.

Ай-Ска кивнул, соглашаясь. Он редко спорил, и еще реже прямо говорил, что у него на уме.

— Я хочу, чтобы Ка-Вари жил, — добавил Бургомистр, — но если ему суждено умереть, я не пожелаю его судьбы ни одному из городов Калейдоскопа. Поэтому, я отдам Книгу.

Та улица встретила Хакима тишиной.

Двухэтажные дома, тонкие и изящные, как почти все постройки в Ка-Вари облицованные серо-коричневой плиткой, вытянулись вдоль узкой мощеной мостовой. Над входными дверями горели красные лампы. Окна были темны. Хаким остановился в начале улицы. У красной ленты, натянутой между двумя домами и обозначающей начало зоны карантина.

Его окликнули. Хаким отозвался.

Трое назначенных городом добровольцев грелись у бочки, полной тлеющего плавника, передавая из рук в руки жестяную бутыль с чаем, завернутую в тряпку. Среди углей в бочке Хаким заметил еще несколько таких.

— Я слышал, что ты вызвался, — сказал доброволец в синем пальто. Вязаная шапка едва держалась у него макушке, а на правой руке не хватало двух пальцев.

Перехватив взгляд Хакима, он усмехнулся:

— Лобстеры. Был ловцом, пока один из них не разучил меня держать гарпун.

Второй доброволец, в вязаном жилете поверх нескольких свитеров, протянул ему бутылку. Хаким принял ее с благодарностью, хотя местный чай из сушеных водрослей не пришелся ему по вкусу. Все лучше, чем привкус рвоты на языке.

— Это болезнь? — спросил он, сделав глоток. — Это точно болезнь?

— Что же еще? — третьим добровольцем оказалась женщина, широкая в плечах, но костлявая как скелет.

Хаким пожал плечами. Он не так долго был Ключом, чтобы предполагать.

Перед тем как переступить ленту он спросил их имена, но ни одно не отозвалось в памяти. Значит, посылок для них у него не было. Значит, задерживаться не было причин.

Три пары глаз следили за ним, пока он шел по мостовой к двери первого дома.

— Как себя чувствуешь? — спросила Женщина.

Хаким ответил:

— Как обычно. Замерз и промок.

Добровольцы переглянулись.

— Болезнь ушла, — сказал Беспалый.

— Не мели чушь, — оборвала его Женщина.

— Тогда почему он не спит? — продолжал Беспалый. — Он уже должен был разбить себе голову о мостовую, как Ри-Дин. Тот и двух шагов за ленту не успел сделать.

Хаким попытался объяснить:

— Я не болею. Не в вашем мире. Если эта болезнь родом из вашего мира или любого другого, кроме моего родного, она мне не страшна.

Жилетка хмыкнул:

— Слишком сложное правило, чтобы быть настоящим.

Они с Беспалым переглянулись.

— Бургомистр отблагодарит нас, — сказал Беспалый.

— Да, — подтвердил Жилетка.

Женщина беспомощно посмотрела на Хакима.

Хаким отошел от ленты еще на несколько шагов. Он не стал говорить больше ни слова, потому что понял: Беспалого и Жилетку ему не убедить. Надеялся только, что Женщина сможет о них позаботиться.

Он смотрела, как Беспалый шагает через ленту, как Жилетка следует за ним, и медленно пятился. Когда два тела рухнули на камни мостовой он выдохнул с облегчением.

— Ты оставишь их здесь? — спросила Женщина.

— Пусть лежат, — ответил он. — Если они проснутся, значит у меня получилось. Ты узнаешь об этом первой.

— А если у тебя не получится?

— На обратном пути я затащу их в один из домов, хотя мне этого очень не хочется. Они собирались убить меня.

Женщина на минуту скрылась в тени и вернулась уже с двумя пледами, а потом протянула их ему через ленту и попросила:

— Хотя бы укрой их.

Хаким качнул головой:

— Нет, — и вошел в дом.

Внутри, где его не преследовал цепкий взгляд Женщины, Хаким позволил себе дрожать. Он снял рюкзак, пристроил его на шаткий стул, а сам прислонился к стене. Ноги едва держали.

Потом он достал из рюкзака фонарик и с его помощью нашел камин, горку сухого плавника и спички. Разжег огонь в камине, истратив половину коробка, поставил на решетку чайник, засунул нос в шкафы и нашел там горсть галет и сушеную рыбину.

До рассвета оставалось еще несколько часов.

Хозяева дома обнаружились на втором этаже. На общей кровати, занимающей почти все пространство единственной комнаты, лежали шестеро. Трое взрослых, один древний старик и двое рыжеволосых как пламя детей.

Прижавшись друг к другу все крепко спали. Старик похрапывал, мальчик с рыжими волосами то и дело ворочался с боку на бок, а девочка сосала палец.

Хаким даже потряс его за плечо, но мальчик только обиженно захныкал.

— Если бы у меня была книга, — сказал Хаким спящим, — я бы знал, как вас вылечить, но книги у меня нет.