История Бурого Дженкина

В те годы, когда Лэнгвуд еще не погрузился окончательно в ту дремотную, почти летаргическую апатию, что ныне сковывает его узкие, кривые улочки паутиной плесени и забвения, а воды реки Мискатоник, казалось, несли в себе меньше ила и скрытых тайн, молодая Шапо, хозяйка единственной в городе гостиницы, ощутила в себе пробуждение древней, беспокойной силы.

То был неясный зов, шепот крови, идущий из темных глубин ее существа, или, быть может, нечто иное – эманации самого места, пропитанного вековой тоской и близостью к таким гниющим язвам на теле Новой Англии, как Иннсмут и Аркхем. Гостиница, унаследованная ею от давно почивших родственников – старое, скрипучее здание с нелепыми башенками и вечно подтекающей крышей, – приносила скудный доход, едва достаточный для поддержания видимости респектабельного существования.

Но душа ее, душа женщины, вынужденной улыбаться редким постояльцам и выслушивать сплетни соседей, жаждала иного – власти, неподвластной мирским законам, знания, сокрытого за пеленой обыденности, соприкосновения с тем леденящим и притягательным мраком, что лежит за гранью видимого мира.

Ночи напролет она проводила в запертой мансарде – комнате под самой крышей, где пыль лежала толстым слоем на полусгнившей мебели, а воздух был тяжел от запаха старого дерева, мышиного помета и чего-то еще, неуловимо-тревожного. При тусклом свете сальной свечи, отбрасывавшей пляшущие, гротескные тени на стены с облупившимися обоями, ее пальцы, еще не иссушенные временем, но уже отмеченные нервной, неестественной бледностью, листали страницы ветхих гримуаров.

Книги эти, приобретенные за бесценок у бродячих торговцев с безумным блеском в глазах или найденные на чердаках покинутых домов в Аркхеме, куда она ездила под предлогом закупки провизии, были ее единственной отрадой и проклятием.

«Пнакотические рукописи», «Символы Р'льеха», «Писания Потерянной Расы» в скверном латинском переводе, даже несколько пожелтевших листов, предположительно вырванных из самого «Некрономикона» – все они были исписаны кощунственными символами, формулами призыва и описаниями ритуалов, от которых кровь стыла в жилах.

Чтение давалось с трудом, требовало нечеловеческого напряжения воли и рассудка. Не раз Шапо охватывала дурнота, а перед глазами плясали цветные пятна, но малейшие, едва заметные успехи – самопроизвольное движение предметов, странные звуки в пустом доме, мимолетные видения во сне – лишь распаляли ее амбиции.

Она знала: для истинного могущества ведьме необходим фамильяр – существо из иных сфер, верный раб и проводник в мире духов, демонов и тех сущностей, чьи имена смертным лучше не произносить.

Первый ритуал Шапо провела в ночь полной луны, когда ее болезненный свет заливал мансарду мертвенным сиянием. Круг, начертанный на пыльном полу смесью мела и толченой кости, едва заметно мерцал. Воздух стал плотным, трудным для дыхания, насыщенным едким дымом благовоний, купленных у подозрительного старика в порту Иннсмута, и запахом чего-то горелого, металлического.

Произнеся нараспев слова заклинания, почерпнутые из ветхих «Свитков Ран-Тегота», Шапо ощутила, как пространство в центре круга начало вибрировать, подергиваться рябью, словно горячий воздух над костром. Раздался оглушительный, влажный хлопок, будто лопнул гигантский пузырь, и перед ней предстало существо.

Индейка, но индейка невероятных, абсурдных размеров, чье оперение переливалось всеми цветами радуги с такой интенсивностью, что резало глаза. Цвета эти казались неестественными, словно не принадлежали нашему спектру.

Глаза птицы горели недобрым, расплавленным золотом, в них не было ни мысли, ни жизни – лишь пустота и алчность. Она гордо вышагивала по кругу, оставляя на пыльном полу странные трехпалые следы, и, к изумлению Шапо, снесла яйцо из чистого, ярко блестящего, неестественно тяжелого на вид золота.

Однако восторг, смешанный с тошнотой, быстро сменился глубоким разочарованием. Индейка, кряхтя и булькая, заговорила на ломаном, исковерканном английском, но речь ее была бессвязна, полна абсурдных повторений и лишена всякой логики. Мысли ее, если это можно было назвать мыслями, были примитивны и сосредоточены исключительно на блестящих предметах, корме и собственном радужном великолепии.

Через полчаса бесплодной беседы, от которой у Шапо разболелась голова, она поняла тщетность этой затеи. Золото? Оно казалось холодным, мертвым, неправильным. Оно не несло в себе тепла солнечного металла, но источало едва уловимый запах тлена. Алхимия, пусть и сложная, казалась более честным путем. А спутник, способный разделить ее тягу к запретным знаниям? Эта самодовольная, пустоголовая тварь с глазами идиота была бесполезна.

Резким, почти злобным жестом она разорвала меловой круг ножом, и радужная индейка исчезла с таким же влажным хлопком, оставив после себя лишь тяжелое золотое яйцо, от которого веяло холодом могилы, да легкий, тошнотворный запах озона и птичьего помета.

Вторая попытка была предпринята в душную, безлунную ночь, когда даже звезды, казалось, спрятались от ужаса, таящегося во мраке. На сей раз заклинание было сложнее, темнее, и требовало крови, заранее купленной в лавке мясника. Шапо с отвращением разбрызгала ее, и жидкость впиталась в доски пола, оставив уродливые темные пятна.

Ритуал обещал призвать сущность земной стихии, духа древних топей и подземных вод. Комнату наполнил густой, удушливый запах сырой земли, болотной тины и гниющих корней. Пол под ногами мелко задрожал, и из досок, словно прорастая из самой преисподней, начала подниматься бугристая, омерзительная масса. Она обрела форму огромной, раздувшейся жабы бурого, почти черного цвета.

Размером она была с дога, ее бородавчатая кожа лоснилась от зловонной слизи и казалась покрытой пульсирующими нарывами. Глаза-бусины, маленькие и злобные, смотрели на Шапо с откровенной, неприкрытой похотью. Во рту, среди рядов мелких, острых зубов, жаба держала древний бронзовый наконечник стрелы, покрытый зеленой патиной и неясными, стершимися символами. Она с отвратительным влажным скрежетом водила им по своим клейким, безгубым деснам.

«О-о-о, кр-р-расавица! Наконец-то хоз-з-зяйка по мне!» – проквакала, или скорее, прохрипела жаба голосом старой, охрипшей развратницы, от которого у Шапо по спине пробежал холодок. – «Наконец-то я обр-р-рела ту, что оценит мои таланты! Сколько веков я скиталась, хоз-з-зяйка! Меня ловили мерзкие колдуны, превращали в камень, в слизь, в тень под кр-р-роватью… но я возвр-р-ращалась!

Я – дух др-р-ревней похоти, воплощение желания, что движет этим миром! Той, что пр-р-римет меня, я обещаю неслыханные любовные утехи, власть над похотливыми сер-р-рдцами мужчин и женщин, пр-р-риключения, от которых закр-р-ружится голова и потемнеет в глазах!»

Жаба начала неуклюже подпрыгивать на своих коротких, толстых лапах, издавая непристойные булькающие звуки и скабрезно подмигивая Шапо своими выпуклыми, лишенными век глазами. Ее тело источало волны липкого жара и запах стоячей воды. Шапо охватил приступ тошноты, смешанной с ужасом и глубочайшим отвращением.

Не такой спутник ей был нужен. Ей требовался помощник в постижении тайн вселенной, а не скользкий, похотливый дух из первобытной грязи, сулящий сомнительные оргии и власть над низменными инстинктами. Ненависть к этой твари придала ей сил.

Собрав остатки воли, она прокричала слова изгнания, вложив в них всю свою злость. Жаба с обиженным, булькающим воплем лопнула, словно гнойный нарыв, разбрызгивая вокруг зловонную слизь, и провалилась обратно под пол, оставив после себя лишь омерзительный запах, лужицу темной жижи и потускневший бронзовый наконечник стрелы, одиноко лежащий в центре круга.

Третий ритуал, наиболее сложный и опасный, был назначен на ночь летнего солнцестояния. Шапо готовилась к нему несколько недель, собирая редкие травы при свете убывающей луны, раздобыв обломок лунного камня у старьевщика, утверждавшего, что тот упал с неба, и изучая страницы из книги в переплете из неизвестной кожи, предположительно вывезенной крестоносцами из странного разрушенного храма где-то в песках Аравии.

Она призывала сущность водной стихии, духа мудрости и скрытых океанских глубин. Воздух в мансарде стал влажным и пронзительно холодным, запахло солью, йодом и чем-то еще – глубоким, древним, как сама бездна. Из пустоты, словно конденсируясь из тумана, медленно материализовалась рыба.

Она была огромна, около семи футов в длину, с узким, стремительным, торпедообразным телом, покрытым мелкой серебристой чешуей, переливавшейся неземными оттенками синего и зеленого. Длинное, заостренное рыло напоминало стерляжье, но было более хищным.

Существо свободно парило в воздухе комнаты, плавно и бесшумно двигая тонкими, полупрозрачными плавниками, а его темные, очень большие, лишенные зрачков глаза внимательно и холодно изучали Шапо. В них плескалась мудрость и холод тысячелетий.

«Ты призвала меня, смертная из праха» – произнесла рыба чистым, мелодичным, но абсолютно лишенным эмоций голосом, который, казалось, звучал не в ушах, а прямо в сознании Шапо. Голос этот напоминал перезвон подводных колоколов или шепот волн в глубоких пещерах.

– «Я – Чуккуа, одна из тех, кто помнит времена до суши, до гор, до самого вашего солнца. Я вижу твое мелкое, суетное стремление к знанию, твою жажду власти. Я могу стать твоим проводником в бездны, о которых ты не смеешь и мечтать. Но знай, мудрость требует абсолютного подчинения. Ты будешь служить мне. Ты станешь моими руками и глазами в этом мире. Ты будешь исполнять мою волю без вопросов и сомнений. И лишь тогда, быть может, я открою тебе малую толику тех тайн, что свели бы с ума весь ваш ничтожный род».

Эта сущность внушала невольный трепет и благоговение. Ее древний, колоссальный интеллект, ее нечеловеческая мудрость и сила ощущались почти физически, как давление на барабанные перепонки. Шапо почувствовала, что именно такого фамильяра она искала – источник безграничного знания и могущества. Соблазн был велик.

Но слова рыбы о подчинении, о служении, прозвучали как погребальный колокол для ее амбиций. Она хотела быть хозяйкой, повелительницей, а не рабыней, пусть даже и рабыней у столь могущественного и древнего существа. Перспектива стать лишь инструментом в плавниках этой бездны ужаснула ее сильнее, чем похоть жабы или глупость индейки.

С тяжелым сердцем, чувствуя, как упускает нечто великое, но сохраняет себя, она поняла, что не сможет принять условия Чуккуа. Собрав последние силы, она прошептала слова отказа, чувствуя, как холодный взгляд существа проникает в самую ее душу. Рыба безмолвно посмотрела на нее долгим, пронзительным взглядом, в котором читалось нечто похожее на холодное любопытство или даже презрение, и медленно, неохотно растаяла в воздухе, оставив после себя лишь запах озона и ощущение бездонной, ледяной пустоты.

Шапо осталась одна в холодной, пустой мансарде, опустошенная, разочарованная и смертельно уставшая. Заклинания призыва в ее жалких книгах закончились. Неужели ее мечты о могуществе так и останутся лишь пылью на страницах запретных фолиантов?

Неужели она обречена на унылое прозябание в этой дыре, среди косых взглядов и пересудов? Устало опустившись на скрипучую кровать, она забылась тяжелым, липким сном без сновидений, сном, похожим на погружение в темную, холодную воду.

На следующее утро ее разбудило настойчивое, но легкое прикосновение к щеке. Резко открыв глаза, она увидела маленькую крысу необычного бурого цвета, сидящую на ее подушке совсем рядом с лицом. У крысы было пугающе осмысленное, почти человеческое лицо с крошечными, умными черными глазками-бусинками.

Она осторожно трогала Шапо когтистой лапкой, словно пытаясь привлечь внимание. Это был Бурый Дженкин. Он не был призван заклинанием. Он пришел сам, из теней и пыльных углов этого старого дома.

Шапо замерла, сердце бешено колотилось. Страх боролся с любопытством и отчаянием. Это существо… оно было не таким, как те, другие. В нем чувствовалась иная природа – не первозданный хаос, не стихийный дух, но что-то… пережитое, сломленное, перерожденное. И оттого, возможно, еще более опасное. "Ты… кто ты?" – едва слышно прошептала она. Крыса на подушке чуть склонила свою странную голову.

«Я тот, кто может служить» – проскрипел Дженкин голосом, похожим на шорох старого пергамента. – «Я знаю твои желания. Я чувствую твою силу. Но я не раб, что приходит по первому зову. Прежде чем ты решишь, принять ли мою службу, ты должна узнать мою историю. Историю Бурого Дженкина». Он уселся удобнее, его маленькие глазки впились в лицо Шапо. И она поняла, что выбор у нее невелик. Она будет слушать.