История Джона

*Рассказ написан под Unkle – Lonely Soul.

1

— О чем хотите поговорить в этот раз, Джон?

Мистер Пэнк открыл свою записную книгу и сделал небольшую заметку. Он всегда так делал: отмечал для себя что-то важное в работе с клиентом.

— Я сходил к психиатру, — Джон дергано поерзал на стуле, затем нервно почесал себя по левой щеке.

— Потому что вам показалось, что это похоже на тот эпизод?

Джон кивнул.

Он пришел на сеанс психотерапии. Он не помнил, какой по счету.

— Вы в прошлый раз не рассказали мне ничего. Хотите сейчас об этом поговорить?

Пациент кивнул, скользнув ладонями по бедрам и зажав их между коленями.

— Я просто не мог. Мне казалось, если я начну вспоминать, я могу как бы призвать… Ну, вы понимаете. Сейчас я на таблетках. И могу говорить об этом.

Психолог понятливо кивнул.

— Я уже говорил вам, что я не чувствую себя собой. В прошлый раз. И когда вы спросили, ощущал ли я себя когда-то настоящим… я вспомнил. Это было в детстве, когда я был одержим. Моя мать пила. Как и мой отец. Но он умер, еще когда я был маленьким, а она нашла себе другого мужика.

Джон поерзал на стуле в очередной раз, будто ему было холодно. Бегло осмотрел стены тусклым взглядом. Обычные белые стены. Здесь в кабинетах старались сделать нейтральную спокойную обстановку. Но лучше от этого не становилось. И даже парочка пушистых зеленых растений в углу смотрелись будто пластиковые.

— В общем, когда он напивался, он мог поднять на меня руку. И вот однажды, когда он собирался сделать это в очередной раз, он вдруг показался мне очень смешным. Я всегда боялся его. Разумеется, я же был маленьким полудохлым мальчишкой. А он — неадекватным огромным бугаем. Но в тот раз… Демон дери, я не испугался вообще. И как будто что-то внутри меня…

— Присутствие? То, о котором вы упоминали раньше?

Джон смотрел куда-то за спину психолога.

— Джон? — переспросил пациента Пэнк.

— Там снег.

Мужчина обернулся.

— Да.

— Это снег в мае! Вы себе это представляете?! СНЕГ! В МАЕ!

— Вас это удивляет?

— Не то слово. Но это что-то делает со мной.

— Вы говорили о присутствии. Можете вернуться к этому?

Взгляд Джона переключился на доктора.

— Ах да. Присутствие. Это чувство какой-то силы внутри, понимаете? Я не знаю, как это описать…

— То есть обычно ее не было?

— Да ее почти никогда нет.

Пациент потер лоб кончиками пальцев. Взгляд его был направлен в пол.

— Почему именно это слово? Вы не сказали, что это именно сила. Вы назвали это состояние «присутствием».

— Потому что в тот момент все становится ясным как божий день. Я помню, как смотрел на того мужика и видел его. Будто целиком. Я видел предметы в комнате, я знал, что он возьмет ремень. Я помнил, где лежит нож. Я взял его в руку. Очень четко, понимаете? Без колебаний. Я понимал, как нужно изворачиваться и как бить. Как будто был в каком-то потоке, понимаете? Как будто это тоже такое творчество.

— Да, Джон. Теперь мне стало понятнее.

— А потом я помню, как надо мной стоял священник в изоляторе. И силы ушли. Я снова ощутил себя слабым.

— Это связано с вашим хобби?

Джон положил правую руку на стол и чуть постучал кончиками пальцев по его крышке.

— Да. Я же говорил вам, что решил попробовать написать стендап. Небольшой. Я очень долго думал над шутками, но ничего не приходило в голову. А когда стало приходить, я ощутил это странное присутствие снова. Будто стоит мне попробовать делать то, что я люблю… и все.

— Психиатр назначил вам обследование?

— Да. — Джон кивнул. — В понедельник. И я думаю… а если окажется, что тогда меня не излечили? Что, если он до сих пор там? Мне страшно от мысли об этом.

— Вы помните, о чем мы говорили?

Джон кивнул.

— Хорошо. Остановимся на этом?

Дверь в кабинет психолога закрылась. Коридор центра помощи был уже пуст. В дальнем конце уборщик вытирал полы.

Джон вышел из помещения и осмотрелся. Кругом был снег.

Снег в мае.

— Побудь с ней час, пока я моюсь, — Лизз вручила ему дочь и выскользнула из комнаты с полотенцем в руках.

Малышка серьезно посмотрела на отца и нахмурилась.

— Иди сюда, милая. Папа побудет с тобой, пока мама отойдет.

Джон посмотрел на ребенка, а потом сделал «рожки» из двух пальцев — указательного и среднего. Попробовал рассмешить девочку. Но Мирта не смеялась.

— Папа не смешной?

Что-то щелкнуло в голове. Это был не он. Он просто вел себя как любой отец. Пытался исполнить эту роль. Пытался рассмешить ребенка. Но не мог.

Потому что это была неживая маска.

— Конечно не смешной, Ми. Вернее, смешной. Но не в том плане. Это надо мной можно смеяться. Сам я никого не могу рассмешить.

Девочка внимательно смотрела на папу.

— Да кому я вру. Боже правый, я вообще ничего не могу. Видишь, в какой тесноте мы живем? Я даже вывезти вас с мамой отсюда не могу. Я часто болею и зарабатываю еще меньше, чем раньше.

Джон попробовал укачать ребенка. Хотя, скорее, хотел укачать самого себя, а не дочь.

— Я не смог дать твоей маме то, чего она хотела. И себе тоже. У меня нет образования, нет нормальной работы, нет жилья. Если сейчас я заболею и меня заберут в больницу, у вас вообще ничего не будет. Я даже не знаю, почему я решил стать отцом. Потому что все так живут? Потому что у всех есть дети? Вот ты лежишь у меня на руках, а я не знаю, что мне с тобой делать. Я вижу, что ты ничего не понимаешь. Я тоже. Вообще ничего. Я не разбираюсь в этой жизни. Я ничего не смогу тебе дать. Никогда. Прости меня, пожалуйста.

— Джон? — послышалось из ванной сквозь звук льющейся воды. — Джон?

2

В темноте, где его оставили медики, было прохладно. Тенебрологический сканер равнодушно пиликал. Точка мерцала прямо перед глазами. Джону казалось, что мрак наваливается на него со всех сторон. Подпирает границы тела и скоро польется внутрь.

Мрак из комнаты.

Ожидание после сканирования длилось около сорока минут. Есть не хотелось вообще, несмотря на то что последний прием пищи был часов восемь назад.

— У вас все чисто. Никакой темной энергии мы не нашли.

— Разве это не хорошая новость? — осторожно поинтересовался мистер Пэнк.

Зеленые растения в углу кабинета стояли не шевелясь. Джон смотрел на них растерянно.

— Джон? Вы в порядке?

Мужчина прикрыл глаза, и на губах у него появилась ироничная улыбка.

— Я никчемное существо. Я хреновый муж, а отец и подавно. Я не понимаю, зачем вообще живу. А вы спрашиваете, в порядке ли я?

Клиент закрыл лицо ладонями.

— На прошлой неделе я смотрел на дочь, пытался ее рассмешить. Но у меня не вышло. Я подумал, что это потому, что я плохо стараюсь. Но потом до меня дошло: это потому, что я не живой. Ну, знаете, как во всех этих антиутопиях, где люди просто винтики системы. Вот и я так же. Окончи школу, найди работу, заведи семью. Только каждое из этих действий не для счастья, а как гвоздь в крышке гроба. Который ты сам старательно забиваешь. А когда понимаешь, что натворил, — слишком поздно. Кислород не поступает. Дышать нечем.

Мистер Пэнк молча смотрел на своего клиента.

Джон уперся локтем в стол, провел по волосам кончиками пальцев.

— И когда мне сказали, что ничего не нашли, я будто попробовал изобразить радость. Но заглянул внутрь себя и не нашел ее там. А вечером понял, почему так. Когда я лежал там, в сканере, кругом было темно. И мне казалось, что мрак давит на меня. Было страшно. Но это только на первый взгляд. На самом деле, если отодвинуть это…

— Отодвинуть что именно?

— Заслонку. Страх, который не дает заглянуть вглубь. Это как еще один шаблон, не находите? Все должны бояться мрака! А что, если нет? Что, если мы хотим туда попасть? Так вот я понял, что я бы хотел. Почему? Потому что тогда мне больше не придется здесь быть. Я вообще перестану существовать.

— Мы начали с того, что вы хотите ожить. Но что боитесь, потому что жизнь сопровождается тем ужасом одержимости.

Джон вновь закрыл лицо руками, и плечи его задрожали.

— Я ничего больше не понимаю. Я окончательно запутался.

Ладони, скрывавшие лицо, намокли от слез.

— Это же хорошо, — Лизз переворачивала котлеты на сковороде. — Значит, можно успокоиться по этому поводу. Я боялась, что тебя снова заберут в больницу.

— Да, — тускло выцедил Джон, смотря в грязное окно кухни.

Гребаный промышленный район. Сколько ни вылизывай это стекло, в комнате все равно мрак стоит постоянно. Только сделаешь уборку, а через два дня все по-старому.

А еще шутки не пишутся.

Никак.

— Что, шутки не пишутся?

Джон вздрогнул, сидя в темноте. Почему-то только сейчас он понял, что его стол стоит посреди кромешного мрака. Одиноко горит настольная лампа.

— Кто здесь?

— Ну а кого ты видишь?

— Никого… Эй? Эй?

Голос из ниоткуда прокряхтел, будто у него першило горло. Затем заговорил вновь:

— Да здесь я. Все время тут был. Покажи, что там у тебя? О, да это же чистый лист! Кхе-кхе… Это на тебя так плохо таблетки влияют?

Джон сидел абсолютно тихо, боясь шелохнуться. Лишь ощущал чье-то присутствие рядом.

— Между прочим, тот здоровенный бугай был смешным. А знаешь почему? Потому что был правильным.

— Это как?

— Ну как и любой алкаш. Подобные ему часто избивают детей.

— Избивать детей неправильно! И вообще…

Чье-то присутствие расхохоталось. Мрак, окутавший пространство, заходил волнами.

— Я сказал, что он играет по правилам. Вот если бы он не был таким, как другие алкаши, тогда это было бы не так смешно. Ты делаешь их смешными, а не они тебя.

Джон лишь озирался по сторонам.

Ручка повисла в воздухе, точно невидимый фокусник заставил ее замереть прямо перед носом мужчины.

— Запиши. Забудешь ведь, я тебя знаю. У меня память получше.

— Что записать?

Снова раздался смех.

— Слушай, нет. Таблетки совсем плохо на тебя влияют. Пиши: «Он смешной, потому что правильный». Да, вот так. Пра-виль-ный… Угу, да.

— Но я не понимаю почему.

— Скоро все поймешь. Просто подумай над этим. Погляди на людей. Присмотрись к ним. Тебе откроется много забавных вещей. И про того мужика тоже вспоминай почаще.

Джон открыл глаза.

До будильника оставалась ровно минута.

3

Смешные люди. Почему?

Почему этот странный голос, похожий на тот самый, так ему сказал?

Джон посмотрел на собственное отражение в зеркале туалета. Смешной тут только он.

— Простыли? — поинтересовался мистер Пэнк, смотря, как при входе в кабинет Джон вытирает платком нос.

Мужчина покачал головой.

— Препараты. Побочка.

— О чем сегодня хотите поговорить?

— О сне. Демоны же не способны прийти во сне, верно?

Джон рассказал про странный сон.

— Нет. Скорее всего, ваше бессознательное просто так справляется с тревогой.

— С тревогой, значит. — Мужчина посмотрел в пол и дергано улыбнулся. — Знаете, о чем я подумал?

— М? — выразил заинтересованность мистер Пэнк.

— О том, что я оказался там, откуда больше всего стремился сбежать. Знаете, я ведь думал, что точно никогда не буду как моя мать. Я буду жить иначе, буду лучше нее как родитель. И где я сейчас? Все мое существование — просто круговорот дерьма. Мое чувство неполноценности перетекает в коматозный сон от препаратов. И так по кругу.

— Да, но вы ведь понимаете, что не вы в этом виноваты. Так вышло, что ваша мать была алкоголичкой. Она была плохой матерью. Но вы делаете то, что можете.

Джон закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Вы не понимаете, да?

Лизз заглянула в ванную комнату. Ее темноволосая голова отразилась в зеркале.

— Я спать. Завтра вставать рано, надо на осмотр к педиатру.

— Хорошо.

Джон кивнул. Жена исчезла, захлопнув дверь.

Мужчина посмотрел на препараты, стоявшие в ванной у зеркала. Транквилизаторы, нейролептики. Рука потянулась к яркой банке, но замерла в последнюю секунду.

А что, если…

Ну его на хер.

— Здравствуйте, это Джон...

Шум проезжавшей мимо машины проглотил произнесенную фамилию. Но администратор центра помощи узнала его. Два года регулярных посещений дали о себе знать.

–– О, здравствуйте! Чем могу помочь?

–– Отмените мою запись к мистеру Пэнку. Я не приду. Нет, перезапись не требуется. Ага, спасибо. Всего доброго.

Джон остановился на заправке. Закончилась питьевая вода, и он хотел взять еще. Прочитал в интернете, что самый простой способ вывести препараты из организма — чаще пить обычную воду.

Дверной звонок прозвенел после открытия автоматической двери. Мужчина выбрал воду и встал в очередь. Вот только уже через пять минут впереди начал вопить мужчина в кожаной куртке:

— Карга старая! Отошла быстро. Что смотришь на меня? Ты че-то сказала? Да я родственник мэра, хрен ли мне будет!

Усталая суховатая старушка нервно отошла от кассы, едва не роняя свои покупки.

Джон оглянулся и увидел спортивную яркую машину. Затем посмотрел на мужчину, который отпил кофе из стаканчика и вальяжно направился к столику. Он заинтересованно смотрел на что-то в своем телефоне.

Идея, пришедшая в голову Джону, заставила его улыбнуться. Но тут же внутри появился страх, что это неправильно и что машина может быть вовсе не той…

Но Джон решительно направился к спорткару. Схватил стоявшую в ведре влажную швабру, открыл капот и положил ее туда. Захлопнул крышку.

Когда он повернул на выезд с заправки, в зеркале заднего вида виднелась охваченная пламенем начищенная до блеска машина.

4

После отмены таблеток сны стали ярче и красочнее. И жизнь будто бы тоже. Но вместе с оживлением словно острее стал страх. Джон впервые отчетливо ощутил его, пронизывающий тело, словно разряд электричества, сидя за обедом на работе.

Что, если его найдут?

«Да я родственник мэра, хрен ли мне будет!» — врезалось в мысли.

Может быть, уже сейчас какие-то отморозки едут сюда, чтобы с ним разобраться? Или ждут его выхода из автомастерской?

Рабочий день прошел скомкано и нервозно. Дома же тревога настигла Джона. Она захватила тело и разум. Мысленные метания словно перетекали в телесную дрожь. Чтобы хоть немного расслабиться, мужчина выпил таблетки и уснул.

— Ну и что это было? — опять раздался голос во мраке.

Джон нервно вздрогнул и обернулся. Он впервые увидел это нечто. И сразу же подумал, что уже встречал его в далеком детстве.

Едва оформленная мрачная тень отлепилась от мглы и ступила вперед.

— О чем ты?

— Я о таблетках. Ты же хорошо справлялся без них. В чем проблема? Я уже было порадовался за тебя.

— Я испугался, — Джон дернулся, сидя на стуле.

Тень села напротив него.

— Чего ты испугался?

— Что меня найдут.

— Да никто тебя не найдет, успокойся. Лучше сосредоточься на том, чего хочешь по-настоящему.

— Хочу написать стендап.

— Тогда просто пиши, — тень плавно подняла руки, точно совершая магический жест.

— А еще я не хочу больше ходить на терапию. Я отменил свою встречу с терапевтом. Но больше не хочу туда вообще. Хотя мне положено ходить.

Тень хрипло посмеялась.

— Почему положено?

— Я ведь больной.

Тень расхохоталась.

Когда Джон открыл глаза, до будильника вновь оставалась ровно минута.

Спустя неделю прошел стендап. Написанный мужчиной монолог получил слабую реакцию. Кто-то иногда тихо посмеивался в дальнем конце зала, но не более.

Джон вернулся домой вялый, уставший, безрадостный.

Может, мистер Пэнк был прав? Может быть, все то, что с ним сделали, и правда его определяет?

От навалившейся слабости мужчина вновь провалился в сон.

Джон лежал на больничной койке в темноте. Одинокий свет стоявшего рядом светильника выхватывал крохотный островок пространства, структурируя его. Вот тумба, вот полка с медицинскими инструментами. Вот ремни, которые связывают тело.

Рядом вновь появилась тень. Она стояла наполовину в свете. Но верхняя ее часть оставалась отсеченной окружающим мраком.

— Зачем ты связал меня?

Тень обернулась, будто искала, кому Джон задал вопрос.

— Ты это кому?

— Тебе.

Тень рассмеялась так громко, что хохот ударил по ушам.

— Да я никогда не делал ничего подобного. Ты сам связал себя. Понимаешь?

Джон откинулся на подушку и сжал губы. От услышанных слов к горлу подступил ком.

— В моей жизни все настолько ужасно, а теперь еще ты!

— Ты перестал пить таблетки. Ты знал, что я вернусь, если ты это сделаешь.

Тень вышла из мрака и села на край кровати. Джон присмотрелся к ней, и ему показалось, что она стала немного отчетливее, чем раньше.

— Что случилось? — спросил вышедший из мрака незнакомец.

— Я не смог почти никого рассмешить. У меня не вышло.

Тень вздохнула, поднеся руку к лицу.

— Так ты никого не рассмешишь. Я же говорил, что, чтобы сделать смешно, нужно перестать действовать по правилам.

–– Ты сказал, что они смешные, потому что правильные! — заорал мужчина от раздражения.

–– Таблетки безжалостно приглушили тебя, раз ты не видишь общее, — тень вскинула руки, словно хотела призвать мужчину к спокойствию.

Джон обессиленно расплакался.

— Это ты заставил меня поджечь ту машину?

— Чего? — тень слегка наклонилась вперед, будто стараясь расслышать, что говорил мужчина. — Нет, конечно. Это же было по правилам.

Мрак соскользнул с края кровати и подошел ближе. И только когда лицо его наклонилось над Джоном, тот увидел, что оно было нарисованным.

— Джон, я не имею отношения к твоей мстительности. Если ты решил выпустить раздражение или излить злость, бери за это ответственность и не вали ее на меня. М? Понимаешь?

— Зачем ты здесь?

— Я хотел помочь тебе написать стендап. Но для этого тебе придется исчезнуть. Понимаешь? Иначе ты не сможешь написать ничего смешного.

–– Но я не могу исчезнуть. Мои жена и ребенок… Я должен их обеспечивать.

–– Ты можешь обеспечить их на всю жизнь парой шуток. А потом испариться. Ты ведь этого и хотел. Я пришел исполнить твое желание. Я всегда так делал.

Все, что говорила тень, наваливалось на мужчину тяжелыми пластами бетона, придавливая. Он машинально потянул руки к лицу, чтобы закрыть его ладонями, но быстро опомнился.

Ремни больно впились в кожу.

— Джон, слушай сюда. Проблема не в тебе. Ты ведь уже понял, что терапевт не может тебе помочь. Да ни один психолог этого не сможет. Знаешь почему? Потому что их задача — сделать тебя способным интегрироваться в общество. А общество живет по правилам, — тень сделала жест двумя руками, потрясла пальцами в воздухе. — Но ты не член команды. Твоя э-э-э… мама была так себе. Но думая, что она своими действиями определила тебя, ты ошибаешься. Именно поэтому ты так по-дурацки себя чувствовал там, на приеме у Пэнка. Именно поэтому ты сжег ту машину. Ты не понимаешь, что с тобой происходит, но, поверь мне, я знаю. Я могу помочь тебе понять это.

— И что будет, когда я пойму, что происходит?

— Ты увидишь, что мир очень смешной.

5

Джон посмотрел на лица, сидящие в зале. Кажется, люди немного успокоились после вводной шутки.

— Я в последнее время много думаю о смерти. Мне кажется, это связано с тем, что я каждый день смотрю на человека, который будет меня хоронить.

По залу прокатилась волна смеха.

Джон волновался, но держал себя в руках. Разве что горло пересохло. Мужчина взял бутылку и, поднеся ее к губам, обратился к зрителям:

— Не чокаясь.

Смех вновь прокатился перед ним волной.

— А поднимите руку, кто хотя бы раз был одержим. О, вот. Шутка для вас, вы меня точно поймете. Вы же наверняка ходили на терапию. И пили таблетки. Так вот я размышлял над этим всем. И мне подумалось следующее: это как будто ты ударился башкой. И теперь пытаешься объяснить все происходящее до удара таким образом, будто травма головы была причиной всему предшествующему.

Зал взорвался от хохота.

Мужчина смотрел на свое отражение в зеркале. Оно было очень понятным. Таким до боли знакомым. И он наконец увидел его напротив себя. Точно раньше рассматривал себя сквозь зеркальную галерею, в которой его лицо виделось в конце бесконечного коридора.

Того человека в конце коридора называли Джоном.

Но это не значило, что он сам носил это имя.

Человек по имени Джон жил когда-то давно.

Точно в прошлой жизни, которую мужчина внезапно вспомнил.

6

Мужчина стоял, закрыв глаза.

Стоял на сцене за тяжелым бархатным занавесом.

Его пригласили выступить на дне рождения мэра, потому что имениннику очень понравился стендап. Тот просматривал записи выступлений в интернете и выбрал никому не известного юмориста.

Мужчина мог бы подумать о том, сколько людей завидует ему прямо сейчас.

Но внутри не было того, кто мог бы так размышлять. Потому что он знал, что мир очень смешной. И знал, что размышлять так — тоже смешно. Потому что это такое правило. Как сжечь машину, если кто-то тебя разозлил.

Вообще, внутри было великое множество частиц-воспоминаний. Мужчина вроде бы даже помнил, что хорошо шутил на стендапе, но было это настолько давно, что, казалось, вообще происходило не с ним.

Еще у него вроде даже была жена с ребенком, но они его уже не помнят. И никогда не вспомнят. Где-то в другом городе сейчас живет женщина с дочкой. У них больше нет памяти о том человеке, который жил с ними.

Он сам — тот, кто всегда появлялся, когда это было нужно. Он отбивался от мужчины с ремнем или стоял у больничной койки, когда это было необходимо.

Все личности жили в нем, но он никогда не был ни одной из них. И в то же время мог быть каждой. Все версии событий существовали одновременно. Он мог быть их участником. Возможно.

А возможно, не имел отношения ни к одному из них.

Частицы-воспоминания собирались в различные варианты жизни. Их были десятки. А может быть — тысячи.

Занавес плавно разошелся в стороны, являя его свету.

Можно представить, что это не только день рождения мэра.

Сначала всем было весело. Люди в зале смеялись. Сын именинника попросился на сцену. Как раз вовремя, потому что именно после этого началось самое интересное.

Когда мужчина со сцены рассказал про взятки, мэр встрепенулся. Праздник переставал быть веселым.

Когда юморист со сцены выстрелил пару раз, а затем продемонстрировал пояс со взрывчаткой, наступила паника.

Охрана выстрелила в ответ, и мужчина повалился на пол. Болело плечо. Еще ныла нога. Но в какой-то момент боль стала переливаться в щекотку и стало смешно.

Полиция обыскала зал. Обезвредила его взрывное устройство.

— Командир, ему нельзя в камеру. Посмотрите, какая рана.

Второй человек наклонился над ним, и сосредоточенность блеснула в его глазах.

— Нужно отдать его скорой.

Это они говорили о нем. Он и сам стал понимать, что что-то не так, потому что становилось холодно.

— Сэр, госпиталь святой Ксанты не может его принять.

— В чем дело?

— У них сейчас нет условий для содержания пациентов с конвоем.

Машина скорой помощи была вся белая внутри. И холодная.

Молодой медик возился рядом, ставя капельницу. Жидкость внутри стеклянной бутылки смешно пузырилась.

— Кто может?

— Инстумская психиатрическая. Они могут провести операцию и обеспечить содержание.

Когда машина поехала, начало немного тошнить. А еще болели руки, скованные наручниками.

— Можете ослабить? Мне больно.

— Молчи, тварь, — взъелся полицейский.

Но второй, с сосредоточенным взглядом, успокоил напарника, коснувшись его плеча.

— Ослабь.

Подчиненный недовольно ослабил жесткие металлические обручи, впивавшиеся в кожу.

В доме мэра царили смятение и тишина. После допроса полиция отпустила семью свидетелей домой. Но стоило почувствовать слабость, усевшись на диван, как раздался голос сына.

— Пап, — произнес мальчик. — Это правда? Тот мужчина на сцене говорил правду?

Мэр молчал. Он откинул голову на спинку и вздохнул. Слава Богу, тот херов фрик не тронул его ребенка. Только пригласил на сцену. И все обошлось.

— Пап, почему ты молчишь? Почему? Это правда? ПРАВДА?!

Спустя пару месяцев прошла психиатрическая экспертиза. Доктор, проводивший ее, признал пациента невменяемым. Тот был оставлен в психиатрической клинике, переведен в другое отделение.

Но глава обвинения подал в суд в очередной раз. Настаивая на том, что пациент симулирует.

Мэр был до ужаса смешным. Это задело его. Говорят, что его ребенок стал ненавидеть отца после того праздника.

У самого мужчины не было ничего личного к мэру. Он лишь пришел сеять хаос.

Ничего более.

Ничего личного.

У него нет личности, которая могла бы быть способна на такое.

— Добрый день, — обратилась к нему хрупкая фигура в белом халате. — Меня зовут доктор Линда Лоун. Я ваш лечащий врач.

Линда Лоун. Милая девушка в очках и с собранными в пучок волосами. Какая смешная ситуация.

Он не знал — он чувствовал: ее бросили ему на съедение. Где-то в воздухе повисло ощущение с едким привкусом.

Они думают, что он будет над ней издеваться и делать ей больно. Потому что, по их логике, он действует исходя из травмы брошенности. Из недостатка внимания к себе в детстве. Или бог знает чего еще.

Это ведь правильно.

Мужчина рассмеялся, укладываясь грудью и лицом на металлический стол.

— Я сказала что-то смешное?

— Нет, — отсмеявшись, произнес пациент. — Ничего смешного, но я вряд ли смогу вам это объяснить так, чтобы вам тоже стало смешно.

Потом он домой приходит больной, усталый и смотрит, как зажигаются фонари.

Рой думает: «Я хочу, чтобы меня не стало.

Пожалуйста, забери меня. Забери.

Я тут не живу, я просто врастаю в лёд, но тридцать раз в день вас с Ней поминая всуе».

Но Боже его, конечно, не заберет. Его, по большому счету, не существует.

(с) Сидхётт