История молодой немки. Белая ворона (Часть 2)

Оказавшись в России молодая немка Хельга Функ постепенно поняла как немцы добывают себе «необходимое жизненное пространство». Случай со школьной подругой был лишь первым из цепочки событий и поступков совершённых Хельгой в России. Вместе со старшей сестрой они обе едва не погибли в одном из боёв с партизанами. После этого Натали устроила ей перевод в Освенцим надзирательницей. Как она там служила кратко описано в «Непокорившихся». Когда начальство концлагеря приказало убить всю команду узниц, которую Хельга несколько месяцев спасала от смерти, с ней случился шок. Она понимала какой ужас каждый день и каждый час твориться вокруг. В чём ей приходиться участвовать. И ей было жизненно необходимо знать, что хоть кого-то она спасает. Хоть кто-то благодаря ей остался жить. Две узницы поняли по её виду что готовиться что-то страшное и в последнюю минуту Хельга вывела их из расположения команды, превратившейся в западню. После она ушла домой - видеть, как её людей гонят в камеру смертников, она была не в силах. Там она впервые напилась до пьяна.

Проснувшись на следующий день, толком не протрезвев, она бросилась на помощь — Это же мои люди! Они на меня надеются, они умоляют о помощи. Я найду их, выручу, спасу! Как? Как-нибудь, ещё не знаю, но спасу обязательно!» И вот так, переполняемая самыми светлыми чувствами, она как на крыльях понеслась в тот самый склад. Там было пусто — ни одного человека. Хельга вспомнила свой первый день в складе, тогда тоже она не увидела ни души и ещё удивилась — куда все подевались? Теперь она это поняла. Людей, работавших тут до неё, так же угнали на смерть. Скорее, скорее на помощь, иначе будет поздно.

Между бараками она наткнулась на Йозефа Крамера, Марию Мандель и ещё несколько эсесовцев и эсэсовок. Те её словно поджидали, рапортфюрер строго спросил.

Где вы были вчера? Почему не были на утреннем аппеле? Что за вид, вы что — пьяны? И это героиня-фронтовичка? Какой пример вы показываете остальным? Привести себя в порядок и доложить по форме!

Где мои люди?!

Доложить, как положено!

Где мои люди?!

Все смотрели на неё явно издеваясь. Тут Мария Мандель участливо сказала.

Ну это легко устроить. Прошу.

Скоро они все оказались перед бараком смертников. Весь Освенцим знал, что всем попавшим сюда, дорога отсюда только одна — в газовые камеры. Хельгу подвели к одной из обитых железом дверей, загремели засовы, дверь распахнулась, и Хельга увидела женщин своей команды. Лица всех уже были ужасно тонки, с каким-то серым оттенком, почти как тогда, когда она их забирала в свою команду.

От яркого света они зажмурились, а когда увидели Хельгу вспыхнули радостью. Одна из узниц обернулась к остальным и радостно крикнула: «Вот видите! Я же говорила, что она за нами придёт! Что она нас не бросит!», и с радостью двинулась к Хельге. Но ту раздался властный крик одного их эсэсовцев «ХАЛЬТ!», «ЦУРЮК!» Женщины отпрянули назад и с удивлением глянули на Хельгу. А она мучительно думала — что же сказать, что же сказать, чтобы их спасти? Ты же так сюда стремилась, вот ты здесь, теперь давай - делай, спасай. Но как, как?! Давай говори, нельзя молчать, надо делать именно сейчас, в эти секунды, иначе будет поздно. Но что, что сказать, чтобы эти скоты выпустили несчастных отсюда? Что женщины её команды хорошие работницы? Что они вообще хорошие люди, их ждут дома, у них дети и старые родители? Что нельзя убивать невинных? Ей только рассмеются в лицо и спросят: «А ты вообще в этой войне за кого?» такой вопрос будет стоить жизни ей самой.

Она беспомощно вертела головой глядя то на узниц в камере смертников, то на палачей. Те со злорадством смотрели на неё, наслаждаясь её беспомощностью. У них у всех на рожах было буквально написано: «Ну, давай — что придумаешь?» У узниц же радость на лицах сменилась сначала удивлением, потом всё более и более проступавшим ужасом. Они видели беспомощность Хельги и уже умоляли взглядами «СПАСИ!» А Хельге ничего не приходило в голову. На неё напал какой-то ступор. Она вспомнила, что приказ о «замене» команды ей объявил сам Рудольф Гёсс. Не от кого ждать помощи, никто не поможет. Эсесовцы с наслаждением смотрели как на её лице сменяются: пьяная решимость, затруднение, напряжённая работа мысли, растерянность, снова умственная напряжённость, опять растерянность, понимание собственного бессилия, ужас, мольба (совсем такая же как у узниц в камере смертников). Узницы уже рыдали, Хельга в ужасе смотрела то на них, то на эсэсовцев. А те наслаждались видя как эта всегда подтянутая, уверенная в себе, имеющая боевые награды, презирающая их девушка, за то, что они храбры только с безоружными и всю войну проводят в безопасности, измываясь и мучая беззащитных, теперь чуть не плачет и готова валяться у них в ногах. Это был их триумф — они опустили эту героиню, заставили почувствовать себя дерьмом. Хельга всё понимала, но ничего не могла сделать.

Так прошло несколько минут, наконец Йозеф Крамер махнул рукой, дверь закрылась и из-за неё послышались многоголосые рыдания. Словно этого была мало он сказал.

По спискам не хватает двух узниц. Нам доложили, что вывели их вы. Где они?

В ревире.

Почему вы их вывели.

Они обратились за медицинской помощью, а согласно инструкции внутреннего распорядка № … , если нет другого распоряжения, следует поддерживать работоспособность тех, кто может принести пользу рейху. Запрета на отведение их за получением медицинской помощи я не получила и стремясь чтобы они принесли большую пользу рейху отвела их туда.

Что ж, тогда вам придётся самой забрать их оттуда, ибо ваша команда, согласно инструкции № … всегда должна быть вместе, и её начальник в первую очередь отвечает за это. Вы их забрали из команды, вы их обратно и вернёте. Для большей безопасности вам придаётся конвой, а то мало ли что.

Все понимали, что это был последний гвоздь в крышку гроба. Все знали множество инструкций и приказов, который эсэсовцы трактовали как им выгодно. До этого Хельга изо всех сил изображала из себя педантку, буква в букву, исполнявшую написанное на бумаге. Но теперь все понимали, что ей было узниц жалко, что она старалась помочь им, спасти. И вот теперь её заставили почувствовать своё бессилие и самой вернуть на смерть тех, кого уже было спасла.

Хельга поняла, что отказаться не может — это будет её приговором. Как могла медленно она шла к ревиру. За ней было увязались другие эсесовцы и эсэсовки, но она обернулась и глянула на них с таким лицом, что они поняли - она уже на пределе, ещё немного и она их пристрелит, лучше палку не перегибать. И они отстали. Идя к ревиру Хельга думала.

Ну что «ангел-хранитель», поняла кто ты есть на самом деле? Думала, что ты такая хитрая, такая мудрая, всех перехитришь, всех вокруг пальца обведёшь. А вот на тебе! Эти твари догадались насколько для тебя важно, спасти хоть кого-то, знать, что пусть вокруг совершается страшное злодейство, но ты в этом не участвуешь. Ты хорошая, ты не такая как все. Ты спасла больше сотни людей (хотя на твоих глазах убили сотни тысяч и вот их ты не спасла). Поняли, насколько для тебя важно считать: «Я чистенькая, хоть и среди дерьма». Поняли и ударили по самому больному месту. Заставили почувствовать себя таким же дерьмом. Так что не ври сама себе — ничего ты не можешь, никого не спасла, ничем ты не лучше других. Ты такая же тварь как они! И ничего с этим не сделать, НИЧЕГОШЕНЬКИ!

Так она пришла в ревир. Во дворе толпились выписываемые узники. Хельга знала, что всех их ждут страдания и смерть. Какого будет тем двоим узницам понять, что их жизнь кончилась? Она вызвала начальника ревира и передала ему бумажку с номерами тех девушек. Какое яркое солнце, какое голубой небо, а хочется провалиться под землю, к чёрту, к дьяволу, провалиться и никогда оттуда не вылезать! Появился начальник ревира и объявил, что узницы с таким номерами уже умерли. То есть как? С чего это? Они же были совершенно здоровы и крепки — она сама это знала. С удивлением Хельга повертела головой и вдруг её взгляд упёрся в толпу выписываемых. Сомнения не было — вот они обе! Уже коротко остриженные, в полосатых платьях, совсем как узницы из обычных блоков, а не в «канаде», но это без сомнения были они. Вот русская, а вот француженка. На платьях у них были чужие номера. Хельга поняла — они обо всём знают и заранее пришили себе номера каких-то умерших, а свои «подарили» им. В концлагере мало кого помнят по именам или лицам, только по номерам, а раз номера совпадают, значит всё в порядке. Обе поняли, что она их узнала, и лицо француженки исказилось от страха, а лицо русской выражало огромные презрение и решимость. Не было в ней мольбы о пощаде, на лице было словно написано: «Ну давай, делай зачем пришла — тварь фашисткая!» На Хельгу нашёл какой-то ступор, совсем как у камеры смертниц. Раздалась команда : «Выписываемые шагом марш!» Строй полосатых тел качнулся, повернулся и стал удаляться. А Хельга почувствовала невероятное облегчение, она физически ощутила, как уменьшился груз, давивший ей на плечи. Слава богу! Хоть кто-то уцелел! Хоть кто-то ускользнул от смерти. Убивайте, мучайте — но только без меня! Передав солдатам официальную бумагу из ревира с подписью его начальника и печатью, она пошла домой. Девушка понимала, что в покое её не оставят, что у этих скотов обязательно в запасе припасено ещё что-то, чтобы окончательно извалять её в дерьме и крови. Придя домой, она полезла в тумбочку, забитую едой и бутылками со спиртным из «канады». Надо напиться. Какая же гадость это спиртное! Как можно от этого испытывать удовольствие? Однако надо! Через отвращение, через силу, через не могу — надо!

Когда за ней пришёл посыльный солдат она лежала на кровати и могла только смотреть на него мутными глазами и что-то безсвязанно мычать. Солдат посмотрел на заваленный едой и пустыми бутылками стол, попытался её растолкать, но поняв, что это бесполезно, ушёл ни с чем.

После этого она просто забила на службу. Без всяких объяснений целыми днями валялась на кровати, закинув руки за голову и смотря в потолок. Лишь однажды в её дверь постучали, но она заорала отборным матом и несколько раз выстрелила в дверь. Больше к ней никто не приходил. А она всё вспоминала и вспоминала. Перед её мысленным взором пролетали картины детства, она заново испытывала ту радость, интерес, все ощущения и эмоции, когда открывала для себя что-то новое в лагерях БДМ и училище СС. Неужели всё это было дьявольским искушением?! Неужели она не заметила, как продала душу дьяволу?!

Безжалостная память выставляла напоказ картины прошлого: Сару за решёткой гетто, дома и улицы заполненные убитыми людьми, поднимающийся вверх парок от неостывшей крови в яме с убитыми, корчившуюся на полу в камере пыток в гестапо Настю, избитых до последней возможности подпольщиков на краю рва, горящий сарай с сгорающими заживо людьми и их крик при этом, дымящие трубы Освецима — вот во имя чего были лагеря БДМ и училище СС! Вот к чему ты пришла! Вот чему ты служишь, что насаждаешь на всей земле — молодая немка Хельга Функ! И ты будешь это делать дальше — никуда ты от этого не денешься, заставят! Что же делать? Что же делать?! ЧТО ЖЕ ДЕЛАТЬ?!!!

Ночью ей приснились её женщины в камере смертников. Они молчали, ничего не говорили, но их взгляды были красноречивее всяких слов. «Что же ты нас не спасла?! Мы же так тебе верили, так на тебя надеялись — а ты ….» Во сне она им отвечала: «Видит бог, я очень старалась вас выручить, я очень хотела, чтобы жили! Я не виновата, что это не вышло!» Но они продолжали смотреть и требовать ответа. Во сне к ней снова возвращались страшные картины прошлого: очереди перед газовыми камерами, пылающие русские деревни, рвы заваленные убитыми. Всё было настолько чётким и ярким, что она словно была там и переживала всё заново. Эти сны снились каждую ночь. Каждое утро она просыпалась измученная и разбитая, постоянно ей было так погано на душе, что не хотелось жить. В голове часто крутилась песенка.

И многое помню я всё и хорошее,

Но все заслонила лихая беда

И каждую ночь убегаю от прошлого

И всё убежать не могу никуда.

Душа скорбит и молится у бездны на краю

И жжёт меня бессонница и ждёт душу мою.

Тоска за мною гонится, за прошлое плачу

Уйди прошу бессонница, забыть я всё хочу!

Но ничего никуда не уходило, ничего не забывалось. Каждую ночь Хельга переживала всё снова и снова, будто это произошло только что. В одно утро она поняла, что жить так дальше невозможно, что эти сны сведут её с ума. И тогда она ясно поняла — ТАКОЙ жизнью жить невозможно, ЭТА жизнь ей не нужна! Ей нужно, обязательно нужно, прекратить эти взгляды. Прекратить этот кошмар, в который превратилась её жизнь. А сделать это можно только одним способом. И она решительно достала парабеллум. Мысли путались в голове.

Ну что, Хельга Функ — приплыли? Финиш! Дай хоть напоследок погляжу на тебя, прежде чем расстанемся навсегда. Ой чёрт, как больно, стоит только пошевелиться, словно изнутри головы бьют кузнечным молотом. Чуть на кровать обратно не упала. Как же голова болит, надо хоть опохмелиться напоследок. Нету! Ничего нету, все бутылки пустые. Ещё бы столько пить! Кстати, а сколько я пила? Какой сейчас день? А ладно, не важно! Итак, вторая попытка — ноги спускаем вниз с кровати, руками держимся за неё. Сидим? Вроде сидим и даже не падаем. Какой же мерзкий привкус во рту. Попробуем встать. Раз-два взя-я-ялллиии! Теперь мы упали на стол, ноги на полу, а туловище лежит на столе. Дышим ровно и глубоко, боже как же мне хреново!

Цепляясь за стену, выпрямляемся и медленно-медленно, по стеночке, медленно передвигая ногами.... Вот и умывальная раковина с зеркалом на стене.

Здравствуй лицо — когда ты стало рожей? Это я что ли?

Ну и кикимора, впрочем, неважно. Посмотрели, подышали, теперь прощай Хельга Функ — больше не увидимся никогда! Туда тебе и дорога, подносим пистолет к виску, сейчас бабахнем и всё — не будет больше этих кошмаров, не будет этой сводящей с ума душевной боли. Скоро встретимся с нашей командой и всё наконец-то объясним, они всё поймут и простят, вот тогда нам будет хорошо. Встретимся с мамой, дождёмся Сару, Настю … Стоп! А дождёмся ли?! В гимназии на уроках богословия нам ясно сказали: самоубийство — грех! Самоубийца не захотел стойко выносить испытания, что послал ему бог. Такого бог не прощает и поэтому самоубийца после смерти никогда не встретится с теми, кто ему по настоящему дорог и кого любил. Что же делать? Ещё одной такой ночки я не выдержу! Легче терпеть допросы третьей степени в гестапо, чем пережить такие ощущения. Как же быть? Дать свой парабеллум первому попавшемуся на глаза русскому узнику и сказать: «Убей меня»? Убить-то он конечно убьёт ибо для любого русского ты такая же тварь как и все остальные эсэсовки, только разве это не самоубийство? Нет, это не подходит. Что же делать, что же делать? О, идея! Надо погибнуть в бою! Точно, это не самоубийство, русские воевать умеют и таких как ты не щадят. Значит надо обратно в Россию, к партизанам.

И решительно спрятав пистолет, Хельга сунула голову под струю холодной воды. После, приведя себя в порядок, она решительно написала рапорт о переводе и отнесла его в канцелярию. Видимо этого от неё ждали, несколько дней не беспокоили, а потом, через посыльного вызвали в штаб и вручили нужные бумаги. Войдя в один из кабинетов канцелярии за проездными документами Хельга застала только узников, сидевших за столами. Увидев её, все они вскочили и вытянулись по стойке смирно. Не говоря ни слова, она взяла со стола одну из служебных бумаг

Главному административно-хозяйственному управлению СС

Берлин. Лихтенвельде-Вест.

Докладываю. Строительство крематория №3 закончено. Таким образом все крематории относительно которых был издан приказ, построены. Производительность имеющихся теперь крематориев за сутки работы:

Старый крематорий №1. 3 по 2 муфельных печей — 340 трупов.

Новый крематорий №2 в лагере военнопленных (Биркенау). 5 по 3 муфельных печей — 1440.

Новый крематорий №3. 5 по 3 муфельных печей — 1440 трупов.

Новый крематорий №4 — 768 трупов.

Новый крематорий №5 — 768 трупов.

Итого 4756 трупов в сутки. Производительность может быть увеличена, но это потребует более частого регламентного обслуживания.

Смета расходов.

Цена одной печи — 25148 рейхсмарок, вес — 4637 кг. Цена указана из-за количества

франковагонов отгружаемых со станции.

По доверенности

фирма «И.А. Топф и сыновья (Эрфурт) Зендер, Эрдман, 50001/0211.

Закончив чтение и, уже уходя Хельга обернулась и сказала.

Придёт время и нам придётся платить по этим счетам.

После получения проездных документов, ей больше было нечего делать в Освенциме. Позади остались пронумерованные бараки, тысячи полосатых живых скелетов, дымящая труба крематория, колючая проволока, пулемётные вышки, ворота с надписью «Труд делает свободным». Позади вся эта страшная фабрика смерти, где происходит «окончательное решение еврейского вопроса» и «очищение жизненного пространства от низших рас». Что ж, осталось немного — избавиться от ночных кошмаров, сводящих с ума. Ничего, скоро русские партизаны поставят свинцовую точку в этих жутких сновидения. И тогда она наконец отдохнёт. Скорее бы!

Однако, когда она уже стояла за воротами, ожидая автобуса в Краков, неожиданно к ней подошла целая компания человек 20 эсесовцев и эсэсовок во главе с рапортфюрером Паличем. Странно — они пришли её проводить? Действительно, один из них заиграл на аккордеоне весёлую мелодию.

Текли минуты, Хельга молча смотрела на них, они так же смотрели на неё. Наконец Палич заговорил.

Ну, что ж — скатертью дорога! Ты хоть понимаешь, что в том, что стоишь сейчас здесь, виновата сама? Ты же сама настроила всех против себя! Проще надо быть! Понимаешь — проще, и люди к тебе потянутся! Нечего было ходить с каменной рожей, с видом снежной королевы, трясти тут своим иконостасом! Подумаешь — она видите ли была под пулями, а мы не были. Ну и не были, ну и что? У тебя была возможность обеспечить себя на всю жизнь, а ты её упустила. Опять на подвиги потянуло? Ну иди геройствуй, зарабатывай крест на могилу! Скоро ты сдохнешь и тебя закопают в какой-нибудь яме, мы же ..

Во время этих слов все смеялись. Никто из них так и не понял, что значит застывшее, словно маска, лицо Хельги. Неожиданно для всех она выхватила парабеллум и выстрелила рапортфюреру под ноги. От неожиданности он отдёрнул ногу. Смех и музыку как обрезало. Следующая пуля сбила фуражку с головы аккордеониста. Жёстким голосом Хельга сказала.

Чего замолк? Играй! А то я ведь могу взять прицел пониже.

Вид у неё был настолько страшный, что все сначала не поверили своим глазам, но после ещё одного выстрела опять полилась мелодия. А Хельга стала стрелять под ноги Паличу. Тот каждый раз отдёргивал ноги и будто танцевал. Наконец обойма кончилась, не говоря ни слова молодая девушка так врезала всесильному рапортфюреру по роже, что тот растянулся в пыли. Всё происходящее было таким сверхъестественным событием, что все остальные стояли не веря своим глазам. А Хельга вставила в пистолет новую обойму и сказала.

Кто-то хочет что-то сказать?! НЕ СЛЫШУ?!

Она подошла вплотную и ткнула пахнущий порохом ствол пистолета под нос музыканту.

Ты хочешь что-то сказать?! Нет?

Тот в страхе отпрянул назад. А Хельга уже ткнула пистолетом в лицо эсэсовке, которая громче всех над ней смеялась.

Или ты? Что, голос пропал?! Я тебе могу его вернуть, правда ненадолго! Хочешь?! Нет?! Жаль!

Так она и стала переходить от одного к другому, всех заставляла нюхать ствол только что стрелявшего пистолета и каждому лицо в лицо, глаза в глаза говорила страшным голосом.

А ты? Нет? Может ты? Тоже нет? А над чем смеялась? Скажи, вместе посмеёмся! Я тоже поржать хочу! Чего все онемели?! Грустно стало от нашего расставания? Ну ничего, я вам веселья добавлю! Может спляшем напоследок все вместе? А? Что, желающих нет? А, понимаю — ваши сердца просто разрываются при мысли о нашей разлуке! Но не плачьте, мы расстаёмся не навсегда! Ещё встретимся и вот тогда вспомним, кто как родине служил! О, вот и мой автобус, жаль не договорили по душам, но ничего, всё ещё впереди! Так что ДО СКОРОЙ ВСТРЕЧИ!

Она скрылась в автобусе, двери закрылись и оглянувшись назад молодая девушка увидела, как остальные стали шевелиться, словно отмерли парализованные. Кто-то переговаривался с соседями, кто-то крутил пальцем у виска, а кто-то махнул рукой — больная какая-то, ну эту сумасшедшую к дьяволу. Они удалялись назад, всё дальше оставались ворота с надписью «Труд делает свободным», дымящая кирпичная труба, бараки за колючей проволокой, толпы полосатых людей похожих на оживших мертвецов. Прощай Освенцим — век бы тебя не видеть. Слава богу всё это позади! А впереди Россия, партизаны и избавление навсегда от страшных ночных кошмаров. Надо только отметиться в канцелярии наместника Ганса Франка в Кракове и в управлении СС в Варшаве.

15 мая 1943 года Хельга очнулась на койке немецкого госпиталя в Варшаве. Забинтованная голова раскалывалась от нестерпимой внутренней боли. Каждый толчок крови внутри собственного тела казался ударами кузнечного молота, стремившихся разломить голову изнутри. Боль была адская. Молодая девушка с трудом вспоминала что с ней произошло. К счастью, всё вспомнить она так и не смогла. Иногда человеческое сознание ставит блоки в памяти, блокируя самые жуткие воспоминания, ибо тогда человек сойдёт с ума. В голове всплывали то большие куски прошедшего, то отдельные, не связанные друг с другом картины.

Поезд Хельги прибыл в Варшаву 19 апреля 1943 года. Ещё на вокзале она увидела много странного. Все были чем-то взбудоражены, поляки всё время о чём-то говорили между собой, почти не обращая внимания на немцев. И те это сносили. Такого раньше не было нигде и никогда. Да что же здесь такое творится?

Хельга должна была встать на учет в варшавском управлении СС, подать нужные документы и, дождавшись их рассмотрения, получить направление на новое место службы. Добравшись до управления СС, она удивилась — по лестницам, с этажа на этаж, из кабинета в кабинет переходили и перебегали мужчины и женщины в эсэсовской форме, непрерывно трезвонили телефоны, звучали команды, слышались обрывки разговоров и похоже никто никого не слушал. Где же знаменитый немецкий порядок? Обстановка была близка к панике. Никто не хотел заниматься делами Хельги. Наконец в одном кабинете на неё наорали.

Да ты что, с луны свалилась?! Какое еще направление? В городе мятеж евреев!

А к кому же мне обратиться?

К господу богу! Или бригаденфюреру Штропу! Он в Варшаве самый главный в СС!

А где он сейчас?

В гетто!

Тут снова зазвонил телефон, и офицер стал отвечать абоненту, совершенно забыв о ней.

Ещё в 1939 году, когда Хельга училась в школе, и ходила по улицам родного Ротенбурга в форме БДМ, здесь, в только что захваченной Варшаве, происходили очень интересные события. В польской столице, как и во многих других европейских городах, столетиями были районы, где в основном жили евреи. Когда с Польшей было покончено, в её главном городе победители приказали всем евреям жить только в этом районе, за выход из него жестоко наказывали, хотя об убийствах речь ещё не шла. Всем полякам было приказано покинуть этот район а на их места загнали евреев со всей округи. Сначала евреи не очень волновались. И до нацистов их травили, оскорбляли, били и унижали только за то, что они евреи. Жизнь постепенно делалась всё хуже. Нацисты обнесли гетто высокой стеной, за выход за неё теперь убивали на месте.

Скоро на территории, где до войны жили 30000 человек, теперь обитало более 100 000. Только десятая часть населения работала официально на немецких предприятиях. Расплачивались немцы за работу едой, так чтобы только работающие на них не умерли с голоду. И это ещё считалось большой удачей. Все остальные были поставлены в такие условия, что уже месяца через два умерли бы голодной смертью. Остальные выживали как умели: занимались ремеслом, тайной торговлей за пределами гетто, оказывали разные услуги, тем у кого были средства, нищенствовали, просили милостыню, и т. д. и т. п. Хорошо жили только богатые евреи и очень предприимчивые люди, те кто мог добыть за стенами гетто что-то нужное многим, пронести внутрь и при этом не попасться и выгодно продать внутри гетто. Но таких было очень мало. В гетто произошло огромное социальное расслоение. Работали рестораны-кабаре, заполненные мужчинами и женщинами в шикарных костюмах и если бы не повязки со звездой давида на руках, то казалось, всё это происходит где-нибудь в Париже или Нью-Йорке, а буквально в нескольких метрах на улицах умирали от голода сотни истощённых, одетых в немыслимые лохмотья людей.

Смертность от голода и болезней была огромной, но в Берлине решили, что евреи подыхают слишком медленно. После конференции в Ванзее, из Варшавского гетто стали вывозить в лагеря массового уничтожения по 6000 людей ЕЖЕДНЕВНО. К апрелю 1943 года число евреев в Варшаве сократилась втрое. Любой немец в гетто был царь и бог. Для немецкого населения в гетто организовывались туристические поездки. Для них это было что-то вроде экскурсии в зоопарк.

В январе 1943 года эсэсовцы решили провести ещё одну, как они выражались «акцию» по отправке несчастных людей на тот свет. Но тут их впервые встретили пулями. Уже три года они чувствовали себя в гетто господами и повелителями, а тут им пришлось убраться. Это было сверхестественным событием. Пытаясь замять факт ТАКОГО сопротивления, чтобы не получить нагоняй от начальства и не дай бог не оказаться на восточном фронте, ничего не доложили в Берлин. Сколько им было нужно, столько они всё равно нахватали из евреев, что были покорны и не сопротивлялись. Те, кто сражался, кто за 3 года непрерывных издевательств и убийств не потерял чувство собственного достоинства, кто нашёл в себе силы и мужество встать и пойти почти на верную смерть — те спаслись. А те, кто уже смирился с рабским положением, кто думал спрятаться и отсидеться — те поехали в газовые камеры. Так впервые заявила о себе организация Мордехая Анелевича.

МОРДЕХАЙ АНЕЛЕВИЧ — герой еврейского народа! Еврейский Спартак.

Он сумел поднять рабов на восстание против палачей. Сегодня невозможно себе представить, чего ему стоило собрать людей в тайную организацию: убедить, организовать, вооружить и обучить. Сегодня многие негодяи стремятся очернить его светлую память, представить его еврейским Аль Капоне, а его товарищей — бандой гангстеров! Оказывается, эсэсовцы Юргена Штропа шли в гетто не убивать всех людей поголовно, от древних стариков до грудных младенцев, а шли бороться с бандитским беспределом устроенным людьми Анелевича. Туда бы их — в гетто! Да действительно, среди евреев были бандиты, грабившие своих же несчастных собратьев, отбирая часто последнее якобы на борьбу с нацистами. На самом деле они всё пропивали и прожирали сами. ТАКИХ евреев, бойцы Мордехая Анелевича пристреливали сами без всякой жалости. Я не знаю какая же должна быть совесть у человека считающего, что раз среди евреев попадались негодяи, значит негодяями были все. Люди Мордехая Анелевича брали ценности у богатых евреев. Но на эти ценности они покупали оружие. У них было много возможностей выбраться из гетто и спастись. Они остались там на верную смерть. Какие-то странные гангстеры!

К 20 апреля 1943 года, дню рождения Гитлера, варшавские эсэсовцы решили преподнести обожаемому фюреру интересный подарок — истребить в Варшаве всех евреев поголовно! Рано утром 19 апреля, чётким, парадным шагом в гетто вошли колонны эсэсовцев. Они шли уверенные, что их боятся, что сейчас они весело развлекутся, как в друг из окон, подвалов, крыш и чердаков, в них полетели пули. Сначала они опешили, такого отпора ещё не было. Каждая секунда стоила жизни многим из них. Эти тыловые герои, всю войну сражавшиеся с безоружными людьми, позорно бежали от тех, кого три года безнаказанно избивали, грабили, насиловали и убивали.

Ответственного в тот день за «депортацию» в концлагеря фон Заммерн не был потом расстрелян только потому, что в Берлине у него были высокие покровители. Палач варшавского гетто в отчёте в Берлин писал, что воюя с «коварным врагом» потерял убитыми меньше десятка своих головорезов. При этом он «скромно» умолчал сколько эсэсовцев было убито в первый день, когда командовал ещё другой. Хельгу угораздило приехать в Варшаву именно в такой весёленький денёк.

Узнав от других эсэсовцев, где находится вход в гетто, девушка направилась туда. Светило солнце, дул ласковый ветерок, по улицам двигались по своим делам люди, а Хельга думала - «Ну вот и всё! И никуда ехать не надо! Скоро мои кошмары кончатся навсегда!» Она шла на звуки стрельбы и поднимающийся из-за домов густой, чёрный дым. Чем дальше она шла, тем дым становился гуще, а звуки громче. Наконец она вышла и-за угла очередного дома и оказалась на городской площади.

До восстания на площади перед гетто готовились к ежегодной ярмарке. Уже были привезены декорации и аттракционы, но их так и не успели собрать. Теперь за ними немцы укрывались от огня повстанцев.За стеной гетто высились торцовые стены домов с заложенными кирпичами окнами и именно оттуда раздавались редкие выстрелы. Где-то в глубине гетто поднимался вверх густой, черный дым. В конце площади орудийный расчет уже разворачивал пушку. Среди зрителей возникло оживление, один мальчишка крикнул с радостным возбуждением

Глядите, пушку установили! Сейчас будут стрелять!

Раздался грохот, потом другой, третий, со стен посыпалась штукатурка. Одна из женщин схватилась за голову.

О боже, моя мигрень! За какие грехи, я должна так страдать?!

Те, кто за стенами страдают больше!

Какое мне дело до других!

Пушка продолжала всё стрелять и стрелять. В толпе продолжали оживленно переговариваться

Гляди, вон какие дырищи понаделали.

Вон еврей убитый висит.

Ага, здорово висит!

Это известие собрало целую толпу. Забыв о своей мигрени, женщина протиснулась вперед и теперь все время повторяла.

Где, где? Не вижу!

Да вон же, правее.

Не вижу!

Глаза протри, слепая тетеря!

Из еврейских домов валил дым, больше в эту сторону никто не стрелял. Немецкие солдаты вылезли из-за укрытий, и Хельга пошла к ним. От них она и узнала, где можно найти генерала СС Юргена Штропа.

Перед главными воротами в гетто находилась большая группа офицеров СС.

Чуть в стороне находилась группа штатских с аппаратурой для киносъёмки. Ворота лежали на земле, метрах в двухстах находились дома, над одним из которых развивалось два флага. Один был польский, из белой и красной горизонтальных полос, а другой Хельга видела впервые. На белом полотнище была голубая шестиконечная звезда. Именно такие звёзды молодая женщина видела на евреях в разных гетто. Тогда это был знак обречённости и смерти. Все старались избавиться от этого знака, а здесь этим знаком явно гордились. Этот флаг словно говорил — да, мы евреи и мы вас не боимся. Попробуйте нас взять, зубы обломаете. Вдруг девушка увидела, что два солдата несут красивый, блестящий от лака, стол. Они поставили его на землю и стали накрывать его, как для роскошного обеда. Когда они закончили, за него уселся офицер с петлицами бригаденфюрера и принялся завтракать. На виду у евреев, возможно под их прицелом. Стало ясно — этим он показывает евреям, что их не боится. Наконец он откинулся на спинку кресла, словно сидел в театральной ложе и махнул рукой. Осторожно перебегая от укрытия к укрытию, немецкие солдаты стали приближаться к домам гетто. Стояла тишина, казалось можно услышать шелест крыльев пролетающих в небе птиц. Шло время, солдаты приближались всё ближе к домам, а ни одного выстрела так и не раздалось из окон. Стало ясно, евреи отступили в глубину гетто. Уже совершенно не прячась, немецкие солдаты шли всё дальше. Стрекотала кинокамера. Всё больше и больше фигур в серо-зелёной форме заполняло площадь между воротами и домами. И вдруг из земли вверх взметнулись и опали огромные чёрно-оранжевые кусты. Фугасы! От взрывов все солдаты вошедшие в гетто подлетели в воздух и рухнули мёртвыми на землю. И сразу из окон домов, по уцелевшим немцам ударили пули. Снова они бросились вон из гетто, многие из них так и не успели оказаться за стеной. Хельге бросилась в глаза появившаяся на крыше одного из домов молодая еврейка. Она подбежала к самому краю и бросила вниз бутылку с зажигательной смесью. Оказалось, она была обвязана верёвкой, один конец которой был обмотан вокруг дымовой трубы. Хватаясь за эту верёвку, она поднялась по крутой крыше наверх, и тут же опять устремилась к краю с другой бутылкой в руке. Генерал стоял в воротах раскинув руки в стороны и кричал

Не сметь отступать! Трусы! Не сметь отступать!

Но его никто не слушал. Вдруг позади него раздался взрыв и его роскошный, антикварный, заставленный прекрасной посудой стол, разлетелся на куски. Один из евреев, с крыши, как из пращи запустил в него самодельную гранату. К счастью для бригаденфюрера силы взрыва хватило на то, чтобы разнести стол, но не хватило чтобы достать до его владельца. Он оглянулся, подошел к обугленным доскам, от злости пнул их и с выражением злобного бессилия, молча посмотрел на своих офицеров. Каждый из них постарался спрятаться за соседа. Хельга поняла — вот он, тот момент, которого она ждала. Не надо ехать далеко в Россию, ждать оформления, её проблему можно решить здесь и сейчас. Наконец-то можно избавиться от этих снов, от этих сводящих с ума ночных кошмаров, от этой невыносимой душевной боли. Она молча взяла у раненого солдата его автомат и гранаты, автомат повесила за спину, а гранаты засунула за ремень сзади. Подошла к бриганфюререу, молча вскинула руку в гитлеровском приветствии и молча пошла вперёд. Одна, на верную смерть. Все немцы в изумлении смотрели ей вслед. Её же сейчас убьют! Ей что, жить надоело? А молодая девушка не спеша шла по площади. Она знала, что из домов, через прицелы, на неё глядят множество ненавидящих глаз. Что в любую секунду раздастся грохот, её пронзит страшная боль и для неё наступит вечная тьма. Вдруг ей пришла в голову мысль — а ведь она так и не начала курить! Сейчас её жизнь кончится, а она так и не узнала, что это такое. Остановившись, Хельга достала из кармана золотой портсигар, вытащила из него сигарету и закурила. Она спокойно стояла, зажмурившись под прицелом многих винтовок и пистолетов и даже не думала прятаться. Текли минуты, а на площади была тишина. Сейчас, сейчас её избавят от её ночных кошмаров. Девушка удивилась — почему евреи медлят? Они что, не видят во что она одета? Не знают, что творят в концлагерях женщины в такой форме? Чего ждут? Сигарета кончилась. Хельга открыла глаза и увидела недалеко стены с пустыми оконными проёмами. Оглянувшись, заметила множество немцев, попрятавшихся за укрытиями, наведённую на неё работающую кинокамеру, сотни глаз, в невероятном потрясении следивших за ней. Все ждали — вот сейчас из окон раздадутся выстрелы, и эта женская фигура в серой форме переломится и как сломанная кукла рухнет на землю, как и множество других фигур, лежащих на площади. Но евреи всё не стреляли. Немцы увидели, как девушка в эсэсовской форме резким движением отбросила окурок и решительно пошла вперёд. Идя вперёд, Хельга подошла к воронкам от взорванных фугасов. Странно, как евреи смогли протянуть провода к ним из дома под булыжной мостовой? Столько времени прошло, а евреи так ни разу и не выстрелили. Упустить такую цель? Ну хоть у кого-нибудь должна была дёрнуться рука. Неужели в домах никого нет? Нет не может быть — это ловушка! Ну а вдруг? Да или нет? Да или нет?

Откуда эсэсовцам было знать, что у евреев уже заканчивались патроны. Защитники гетто ждали, когда враги образуют плотные группы, чтобы открыть огонь, когда каждая их пуля наверняка найдёт себе цель. Хельга была уже у стены, в «мёртвом» пространстве, когда наконец услышала грохот выстрелов. На мгновение она замерла закрыв глаза. Неужели всё?! Конец мучениям? Но уже через мгновение, поняв, что боли нет, а стрельба продолжается, девушка оглянулась. Увидев, как на землю валятся прошитые пулями солдаты, а несколько раненых пытаются уползти прочь, её переполнила ненависть к евреям. Да что же вы меня не убили?! Вы могли меня избавить от этих кошмаров, а не избавили! Значит опять всё сначала?! Значит опять меня будут прожигать насквозь взгляды этих несчастных «канадок», которых я так и не спасла?! Ну теперь пеняйте на себя!

С немецкой стороны снова грохотали пулемёты и винтовки. На голову Хельге сыпалась отбитая пулями штукатурка со стен. Где-то наверху раздался страшный крик и вниз упало женское тело. Но он не долетело до земли, а повисло в воздухе на верёвке. Хельга узнала еврейку с крыши. Тут она заметила над своей головой торчащий из стены большой горизонтальный штырь. Ещё во времена средневековья над многим мастерскими и магазинами, вместо вывесок, на таких штырях висели большие изображения, того, чем здесь торгуют или какие услуги оказывают: сапог, ножницы, хлеб, рыба и т. д. и т. п. Именно такой стержень и увидела Хельга.

Она подпрыгнула, ухватилась за него руками и подтянувшись как на турнике, села на него уцепившись рукой за тело убитой еврейки. Штырь держался в стене не твёрдо, но вес девушки выдержал. Потом Хельга встала на штырь ногами, теперь прямо над её головой был оконный проём, из которого стреляли евреи. Эсэсовцы затаив дыхание следили, что будет дальше. Держась всё время одной рукой за верёвку, девушка вытащила из-за пояса гранаты и отвинтила предохранительную крышки. Из рукояток выпали наверёвочках шарики. Зубами Хельга выдернула эти шнурки и, даже не забросила, а засунула гранаты в окно. После взрывов она уцепилась руками за подоконник, подтянулась и перевалилась внутрь. Её тело действовало словно само по себе. Оказавшись на полу в комнате Хельга сразу, перекатилась в сторону перемещая автомат вперёд из-за спины. Сквозь гранатный дымок и поднятую взрывом в воздух штукатурку, она увидела 5 евреев. 2 мужчин и 1 женщина были убиты, парень и девушка ранены. Только мельком глянув на парня, Хельга поняла — не жилец, но девушка несмотря на текущую ручьём кровь с лютой ненавистью во взгляде пыталась поднять пистолет. Палец Хельги дёрнулся сам собой, и короткая очередь добила еврейку. Только тут Хельга поразилась — зачем? Она же страстно хотела, чтобы её убили. Почему же она это сделала? Как-то само собой получилось. Надеясь, что сейчас получит пулю, она обошла другие комнаты. Никого! Расстреляв последние патроны, евреи отступили, а эти остались прикрывать отход. Рядом с входной дверью, заваленной разным хламом, Хельга обнаружила ещё один фугас. Находившиеся в укрытиях немцы увидели, как в доме открылась дверь и на улицу вышла эта невероятная девушка. Спокойно она подошла к офицерам и свалила к ногам генерала СС Штропа две винтовки, три пистолета и пакет со взрывчаткой. Потом она снова вскинула руку в нацистком приветствии и спокойно сказала

Господин бригаденфюрер, ваше приказание выполнено — дом взят.

Офицеры были потрясены, никто не знал, что сказать — одна, единственная женщина взяла дом, который не могли взять множество солдат. Солдаты с радостными криками бросились вперёд. И всё это время кинокамера продолжала снимать.

Так Хельга и осталась рядом с командующим СС в Варшаве бригаденфюрером Штропом. Никто не назначал её ни на какую должность, но скоро все считали само собой разумеющимся, что она находиться тут. Сам Штроп быстро привык к ней, как к хорошему инструменту. Стоило ему сказать хоть что-то, как Хельга тут же преподносила ему это в виде готового, письменного приказа. Если все курьеры были посланы с поручениями, она сама садилась на мотоцикл и доставляла приказ по назначению. Ей предоставили комнату в доме, где жили только немцы. Находясь рядом с главным карателем она видела очень много. Все постоянно видели её подтянутой, в идеально выглаженной форме и начищенных сапогах. Она была совершенно невозмутимой. На её лице никто ни разу так и не увидел абсолютно никаких чувств. Выстрелы, взрывы, крики, пламя и жар пожарищ — ничего не могло вывести её из состояния полного равнодушия. С одинаковым выражением лица она могла и выпить чашку кофе и пристрелить человека. Если вдруг недалеко неожиданно взрывалась граната, пули впивались в сену или поднимали фонтанчики пыли на дороге, то все сразу бросались в укрытие или залегали на землю, она же сначала удивленно оглядывалась, будто удивлялась что это тут творится, и ложилась не спеша, словно ей было жал пачкать форму в дорожной пыли. Все видевшие её в те дни, считали её идеалом эсэсовки. Заданий было много. Однажды, зайдя вместе с солдатами, в один из домов Хельга увидела несколько польских мужчин и женщин. Один из мужчин, по внешнему виду спекулянт с чёрного рынка сидел на столе и важным голосом произносил речь, словно профессор перед студентами. Все были так увлечены, что не заметили, что в комнате появились немцы. Щелчком пальцев Хельга подозвала к себе переводчика и тот стал переводить.

А я утверждаю, что в одном этом случае мы можем быть благодарны Гитлеру. Он выполнил за нас тяжелую и, прямо скажем, даже неприятную, черную работу. Теперь с еврейским вопросом покончено! Не сделай этого немцы, мы бы сами были вынуждены после войны заняться ликвидацией евреев. Одной заботой меньше! А все так называемые «гуманные взгляды» (эти слова он произнёс с нескрываемой издёвкой, глядя на словно застывшую девушку), тут абсолютно неуместны! Польша должна жить без евреев, этого требуют наши государственные интересы. Это одно! А второе — евреев жалеть нечего! Они же нас не жалеют! Любой из них, если бы мог, сразу всадил бы нож в спину первому встречному поляку. Достигни евреи власти, они бы показали нам почем фунт лиха!

«Таким, как вы — непременно - сказала та девушка — перед войной такие взгляды были очень популярны у наших фашистов!

Вы хотите сказать — националистов?

А это не одно и то же?

Нет! Мы хорошо знаем в каких кругах нас пытаются дискредитировать этикеткой «фашисты» Но после войны мы разъясним этим господам в чем тут разница!

Где разъясните?! В концлагерях?!

Если понадобиться, то и концлагерях! Именно там, а не где-нибудь еще мы разъясним коммунистам и евреям, кто мы такие!

Тут девушка, до этого вроде бы спокойно сидящая на месте, вскочила и со страстной ненавистью крикнула.

Ну а я вам скажу сейчас, не дожидаясь конца войны, кто вы такие. Вы бандиты! Можно было бы только презирать вас, если бы не приходилось стыдиться того, что вы тоже поляки! Вы позорите нас скоты!

И она изо всех сил влепила этому «оратору» пощечину. Он тут же ударил её кулаком в живот. Мужчина, бьющий женщину? Это сказало о многом. Девушка со стоном корчилась на полу и только тут все заметили немцев. Наступила напряженная тишина. Рожа этого хлюста сразу стала холуйски угодливой. Он тут же снял шляпу, поклонился и угодливо заговорил. Хельга жестом остановила начавшего было переводить переводчика и несколько минут внимательно молча смотрела на говоруна, как, на редкое насекомое. Потом достала парабеллум. Тот обрадовался и на ломанном немецком зачастил: «Да-да, вы правы — она коммунистка! Убейте её, мы тоже таких терпеть не можем ...» Он всё говорил и говорил, а Хельга задумчиво рассматривала пистолет в своей руке, будто пыталась что-то на нём разглядеть. Потом, по прежнему глядя на свой пистолет, выстрелила этому подонку в грудь и так и не произнеся ни слова вышла с солдатами из комнаты. Когда она вернулась к Штроппу к нему подбежал посыльный солдат, щелкнул каблуками и вытянув руку в гитлеровском приветствии, отрапортовал.

Бригаденфюрер, в щёточной мастерской продвижение застопорилось. Оберштурмфюрер Кригер просит подкреплений!

Генерал, поморщился, как от зубной боли и молча посмотрел на свою свиту. Прошла минута, другая. Все молчали, ведь приказа не было. Молчал и командир. Тогда вперёд снова вышла Хельга вскинула вперёд руку и, кивнув посыльному, двинулась к его мотоциклу.

Щёточная мастерская находилась на другой стороне гетто. Сразу за ней начиналось дорога, по которой можно было легко проникнуть в любую часть гетто. Поэтому так сильно стремились её немцы захватить и так упорно защищали её еврейские бойцы. Вылезя из коляски мотоцикла Хельга увидела распахнутые ворота, несколько запущенных зданий и дым, поднимающийся из-за них. И везде залёгших солдат в черной форме или похожей на немецкую, но чем-то неуловимо отличающуюся от неё. Это явно были не немцы. Что это за солдаты такие?

Когда Хельга только-только прибыла в Россию, в Белоруссию, с инспекторской поездкой, прибыл сам Генрих Гиммлер. Рейхсфюрер СС желал поглядеть, как его подчинённые выполняют «историческую миссию германского народа», как претворяют в жизнь «новый порядок в Европе».

Пообщавшись с командирами айнзатцгрупп и зондеркоманд о делах насущных, он получил от хозяев гостеприимное предложение немного поразвлечься по «тевтонски». Он ведь никогда не видел массовых казней — вот для высокого гостя и устроили весёлое и увлекательное шоу. Отобрали целую группу специально красивых евреек, вымыли, причесали, одели в хорошую одежду, снятую с убитых раньше, напоследок вкусно накормили и предупредили - будут кричать или сопротивляться, умирать будут мучительно и долго.

Утром высокие гости под руководством главного тут эсэсовца Бах-Залевски выехали за город, где на поляне, среди прекрасных, мачтовых сосен, им выдали новенькие «вальтеры» и предложили вволю пострелять! Задорно играли патефоны, звучала весёлая музыка, трещали выстрелы, приятно пахло утренним кофе, свежими булочками, порохом и кровью. Всё шло прекрасно, молодые, прекрасные еврейки, не без грации, раздевались, мило и даже кокетливо улыбались своим убийцам. Так всё и продолжалось, весело и даже игриво как вдруг Гиммлер стал корчиться в конвульсиях и его вырвало. Конечно, это не в кабинете, сидя за столом считать - миллион туда, миллион сюда. Общее настроение было испорчено.

Бах-Залевски, проникновенно глядя в трусливо прятавшиеся за стёклами очков глаза, своего шефа сказал, что простые и славные немецкие парни, так же потрясены сегодняшним зрелищем, вот какая у нас проклятая работа. У них уже не осталось нервов. Мы в этой бывшей Руссландии превращаем нормальных людей в невротиков и диких варваров. Как они будут жить после войны?

Проблевавшись, Гимлер произнёс торжественную, патриотическую речь о своём восхищении мужественными немецкими солдатами, настоящими немцами «стойко … не смотря ни на что ... презирая трудности … и т.д и т.п», доблестно выполняющие историческую миссию немецкого народа и родина их не забудет. А с этим ...с этим он что-нибудь придумает. И ведь действительно придумал — куровод недоделанный.

Нет, о том, чтобы прекратить убийства невинных людей, речь не шла. Историческая миссия немецкого народа должна быть выполнена. Но надо же пожалеть нежные нервы истинных арийцев. Именно тогда рейхсфюрер СС приказал своим заместителям так расчленить процесс убийства, чтобы палачи по возможности не видели саму смерть. Тогда-то и появились милые штучки в виде газовых камер, машин-душегубок и других результатов технического прогресса двадцатого века, работу и результат которых Хельга видела своими глазами.

Поэтому пусть одних недочеловеков убивают другие недочеловеки. Благо и обнадёживающие прецеденты уже были. Первыми отличились украинские «западенцы» устроившие в захваченном немцами Львове такую резню евреев, что немецким эсэсовцам было почти нечего делать. Почти одновременно тоже самое, произошло и в Прибалтике. Дело дошло до того, что даже евреи радовались, когда в их городах наконец появлялись немецкие эсэсовцы, ибо до них «еврейский вопрос» решали местные «патриоты» с дубинами и ломами.

Так, что надежда у Гимлера была, но ….

Тут были нужны помощнички не только верные, но и умелые в конвоировании (чтобы никто не сбежал), стрельбе по живым мишеням, вербовке информаторов и надзирателей без оружия среди самих заключенных и во многих других нужных профессиях. Нужны были такие, чтобы вдруг не застрелил своего офицера! Чтобы сам не застрелился от такой жизни. Чтобы был экономным и бережливым, ведь надо было не просто убить, а убить с максимальной пользой. Хельга сама видела документы о том, что только из Освенцима, всего за шесть недель осени 1941 года, в Германию было вывезено 222269 мужских костюмов и комплектов белья, 192652 комплектов женской одежды и 99922 детской. А еще были обувь, багаж, золотые зубы, волосы, пепел, … всего не перечислишь. В общем полицаи были очень нужной частью того самого «нового порядка», который Гитлер собирался устроить на всей земле. А где их взять сколько нужно? Надо их воспитывать!

И вот, недалеко от небольшой деревни Травники, вблизи Люблина, что в бывшей Польше, а теперь, казалось на века, генерал-губернаторстве, появилась очень интересная школа. Официально она называлась «Учебный лагерь СС Травники». Воспитанников называли: травники, вахманы, аскари. Ибо гордое звание «эсэсовец» могли получить только истинные арийцы, а эти, как ни крути, были низшей расой. Больше всего среди них было украинцев-националистов. Поступая в эту школу они давали клятву - « Мы, подданные восточных земель, вступаем добровольно в германские отряды СС для защиты интересов великой Германии». А интересы эти заключались в убийстве невинных людей.

Возраст их был 18-20 лет, в некоторых странах их до сих пор считают несовершеннолетними. Каждый из них, перед зачислением в школу должен был сдать вступительный экзамен — убить несколько еврейских женщин, детей или стариков, просто так, на выбор. Так их повязывали кровью и обязательно это фотографировали. Зачем, надеюсь понятно! Что это за травник, не убивший ни одного еврея — так не бывает. Вот так и жили эти защитники «неньки Украины» в своих каменных сараюшках, постигая тонкую науку палачества. Были там не только украинцы, например прибалты. Так целый шуцманшафт батальон №2 из литовцев после того как «освобождал» Белоруссию от белорусских крестьян, почти в полном составе был переведён в Травники повышать квалификацию. Всякой твари там было по паре. Был среди них даже один еврей — Гутгарь Шмуль Иванович. Правда остальные не знали его национальности, а то бы он в миг из курсанта стал учебным пособием.

Да, вот так жили они и не тужили. Курс обучения был примерно полгода и включал в себя обучение конвоированию, физическую подготовку, стрельбу, производственную практику (в ближайших гетто и концлагерях). Взводами командовали наиболее отличившиеся скоты

а вот ротами, для надёжности, уже немцы. Трудна и тяжела была работа у травников. Именно они несли службу в разных гетто и концлагерях, сначала на территории Польши, а потом везде в таких милых местечках как Освенцим, Биркенау, Холм, Собибор, Треблинка, Белжец, Яновка. Немцы там были только разными начальниками: «лаг», «блок», «командо», «кюхе» и прочими «фюрерами» или не достигшие призывного возраста с покалеченными на фронте и негодными по состоянию здоровья к строевой службе. А в основном всё они — травники. Именно они дежурили на пулемётных вышках, патрулировали периметр лагеря, конвоировали людей до места уничтожения, следили чтобы никто не дай бог не спасся, заталкивали несчастных в газовые камеры, и делали ещё много нужной и важной работы для установления «нового порядка в Европе».

Как это происходило? Чудом спасшийся узник Треблинки потом вспоминал.

«Каждодневная работа была грязной — большинство привезённых евреев должны были сразу сгинуть в газовых камерах. ЕЖЕДНЕВНО в Треблинку поступало от десяти и более тысяч людей на уничтожение. В один день число прибывших в Треблинку достигло 24000. В лагерь никого из посторонних не пускали, даже конвой «транспортов» оставляли за пределами лагеря. Вагоны с жертвами загонял к лагерной платформе специальный локомотив (по 20 вагонов одновременно). Там обреченных встречала лагерная команда эсэсовцев, которая насчитывала более 300 постоянно полупьяных украинских головорезов. Под крики, выстрелы, побои, брань евреи бежали к «душевым» и полностью заполняли их. А потом …. Трупы, мокрые от пота и мочи, с ногами запачканными экскрементами и кровью выбрасываются наружу. Высоко в воздух подлетают детские тельца. Времени совсем нет. На подходе следующая партия! Плётки украинских надсмотрщиков подгоняют заключенных из похоронной команды. Две дюжины дантистов в поисках золотых коронок специальными крюками открывают челюсти. Другие дантисты выламывают золотые зубы и коронки при помощи щипцов и молотков ….»

Травники были жестоки по любому поводу и без них. В случае побега узников они сами могли занять их места, а за отличие в убийствах им давали награду. Но убийство для немецких эсэсовцев уже давно стало обычной работой. Поэтому чтобы получить пачку сигарет, бутылку водки или разрешение на посещение публичного дома травникам надо было очень постараться. И они старались. Вот таких милых парней и увидела Хельга лежащими на земле, попрятавшихся кто куда, перед щеточной мастерской варшавского гетто. Конечно — это не безоружных убивать! Не детей и женщин в газовые камеры заталкивать! Тут воевать надо!

Чуть в стороне, в укрытии, находилась небольшая группа немцев. Хельга подошла к ним и передала приказ Штроппа — немедленно взять мастерские. Молоденький унтерштурмфюрер сказал

Если бы мне кто-нибудь сказал, как это сделать с таким сбродом. Были бы у меня немцы, а так ...

И он обреченно махнул рукой. Хельга поглядела на пустые проёмы окон мастерских, на посеченные пулями стены и твёрдо сказала

Смотрите, как это делается!

Под изумлёнными взглядами немцев и травников, она совершенно спокойно вышла на открытое место. Все поразились — её же сейчас убьют! Но со стороны евреев не стреляли. Хельга подошла к одному из травников и, совершенно спокойным голосом, сказала: «Форвертс». Но тот продолжал лежать лишь мелко трясясь. Хельга вытащила из кобуры парабеллум, направила его на лежащего и пнув его сапогом повторила: «Форвертс». Тот не послушался, ведь убьют же. Тогда Хельга сама пристрелила его и перешла к следующему, где всё повторилось. Так она и переходила, совершенно не прячась, от одного к другому и всё раз за разом повторялась. С ужасом смотрели на неё полицаи. Да что же её евреи никак не убьют?! Как идти в атаку, ведь это верная смерть, вон уже сколько их убитых товарищей перед мастерской лежит! Но она все ближе и ближе, и её никак не остановить. А пристрелить её — расстреляют немцы. Что делать?! Как выжить?! И так, и так смерть! Каждый, умолял судьбу, бога, высшие силы, чтобы эта страшная женщина подошла не к нему, а к его соседу. И постепенно то до одного, то до другого доходило, что смерть не там впереди, а вот она, рядом. В образе этой эсэсовки.

Расстреляв обойму, Хельга перезарядила пистолет, и подняв одного из них за шиворот пинком бросила его вперёд. Тот все эти страшные минуты отчаянно надеявшийся, что она пройдет мимо него, не заметит, выберет кого-то другого, но всё равно увидев рядом с собой её сапоги, с ужасом ожидая выстрела, и вместо этого почувствовав, как какая-то сила отрывает его от земли, поняв, что если снова заляжет, то теперь-то его убьют наверняка, дико вопя от ужаса бросился вперёд. В него никто не выстрелил. А Хельга, уже пинками и кулаками подняла с земли второго, третьего …, пятого …, двенадцатого и придав им ускорения сапогом в задницу погнала вперёд. Ни одного выстрела не раздалось со стороны евреев. Поняв, что задержав врагов сколько им было нужно, еврейские бойцы отступили, все остальные «травники» вскочили с земли и бросились вперёд. Внутри раздалось несколько взрывов (сработали оставленные мины-сюрпризы) и щёточные мастерские были взяты. Вернувшись обратно Хельга доложила Штроппу

Господин бригаденфюрер! Ваше приказание выполнено — мастерские взяты!

К тому времени в штабе карателей, от общих неудач царило нервозное настроение, и генерал только раздраженно махнул рукой — сейчас не до этого. Потом Хельга узнала, что с наступлением темноты все войска были выведены из гетто.

Уже в темноте, возвращаясь в свою комнату, смертельно уставшая за день, Хельга вдруг увидела на одной из скамеек в городском парке, одиноко сидевшую девушку. Одета она была прилично, но вся её фигура была воплощением полного отчаяния. Это просто бросалось в глаза. Подойдя, Хельга осветила её фонариком. В луче мелькнула желтая звезда, пришитая к жакету. Всё ясно — еврейка из районов гетто, жители которых не поддержали восстание. Многие из них даже не прятались надеясь, что если они будут покорны, то немцы их пощадят. Три года гитлеровского «нового порядка» так ничему их и не научили. Но именно такие покорные первыми попадали в газовые камеры. На лице девушки застыло выражение полной покорности судьбе. Ясно, её вместе с другими евреями гнали к поезду, но ей каким-то образом удалось ускользнуть. Вот только идти ей теперь было некуда. Кварталы гетто уже горели. Никто из жителей Варшавы не пустил её на порог. Стемнело, в домах засветились окна, там ужинали и готовились спать поляки, а ей идти было некуда, она БЕЗДОМНАЯ! Всем своим видом еврейская девушка представляла картину полной покорности. Именно в таком состоянии люди кончают жизнь самоубийством. Увидев рядом с собой эсэсовку, она даже не подумала скрыться, попытаться хоть как-то спастись. В её глазах было одно выражение — убивай скорее. Хельга подумала

А давно ли я сама хотела скорее умереть? Убить эту еврейку сразу, что б не мучилась? Сдать другим эсэсовцам? Просто уйти? В любом случае это смерть. Боже как же я устала! Как хочется спать! Скорее бы прижаться щекой к подушке и, хотя бы на время ничего не видеть и слышать! Ладно возьму эту еврейку с собой! Утром разберёмся!

И она срезала ножом с груди еврейки желтую звезду. Взяла ту за руку и привела в свою комнату. Еврейка не обрадовалась, а только удивилась. От женщин в форме Хельги она давно не ожидала ничего хорошего. Наверно решила сдать её утром. Но молодая немка, приготовив несложный ужин, стала есть сама и указала ей рукой — ешь! Несмело еврейка взяла бутерброд. Из её глаз хлынули слёзы. Теперь, когда нервное напряжение немного отпустило, она плакала, как обиженный ребёнок. Вся боль, обиды, страх, унижения, навалились на неё с новой силой. За что с ней так?! Кому она сделала плохо?! В чём она виновата?! А сидевшая напротив немка и не думала её утешать. Она с совершенно равнодушным видом ела свой бутерброд запивая кофе из фляжки. Было видно, что она думает о чём-то своём, совершенно не интересуясь нежданной гостьей. Две женщины сидели за столом напротив друг друга. Одна, в гражданской одежде горько плакала, другая, в эсэсовской форме, спокойно ела обдумывая свои мысли. Когда слёзы еврейки иссякли, она спокойно сказала.

Давай спать! Я сегодня устала как собака!

Утром, уходя Хельга сказала.

Я вернусь вечером. Дверь запру снаружи. Сиди тихо, к окну не подходи. Если кто-нибудь станет стучать в дверь, не бойся - это может быть только случайно. Здесь живу только я, а во всём доме только немцы. Никому не придёт в голову искать тебя тут. В этом шкафчике две банки консервов и буханка хлеба. До вечера тебе хватит, а после я принесу еще. И не бойся, хотела бы тебя убить — сюда бы не привела.

Еврейка была потрясена — что за непонятная эсэсовка. Дверь захлопнулась, в замочной скважине проскрежетал ключ и всё стихло. Подойдя к окну, девушка осторожно выглянула из-за занавески на улицу. Эта странная немка, не оглядываясь шла по улице и скоро скрылась из виду.

За ночь к гетто подтянули артиллерию и дополнительные воинские части со всей округи. Утро началось с грандиозного артобстрела. Внутри домов раздавались взрывы, вспыхивали пожары, вверх взлетали кучи обломков, иногда вместе с кусками человеческих тел. Целые стены домов, вдруг опадали, сползали вниз, словно были сделаны из песка. Когда из всех окон вырывались огромные языки пламени каратели начали наступление. Хельга хорошо помнила эсэсовский закон войны против партизан — впереди тебя идёт твоя граната! Часто из одного дома вдруг гремели выстрелы, а из дома рядом выбегали люди с поднятыми руками. Когда Хельга доставляла приказ Штропа в воинскую часть наступавшую с другой стороны гетто, у неё вдруг заглох мотоцикл. Пришлось остановиться. Поневоле молодая немка обратила внимание на происходящее вокруг. С одной стороны тянулась длиннющая стена гетто, с другой находились дома в которых жили поляки. До этого момента занятая своими мыслями Хельга пропускала мимо сознания всё не затрагивающее её сейчас лично. А тут она огляделась вокруг и поразилась. Из-за стены гетто отчётливо пахло гарью, ясно было видно огромные дым и пламя, слышалась стрельба и крики убиваемых. А здесь люди спокойно шли по своим делам, будто не понимая, что совсем рядом, практически у них на глазах, убивают тысячи невинных людей! Чуть-чуть дальше по ходу движения была знакомая Хельге площадь. Теперь на ней проходила городская ярмарка. Работали аттракционы, балаганы, торговали ларьки, раскинулся шатёр бродячего цирка, слышались крики ярмарочных зазывал.

Глубокоуважаемые граждане! Почтеннейшая публика! Дамы и господа! Паны и пани! Майне дамен унд херрен! Подходите! Подходите ближе! У нас вы увидите чудо искусства! Я назову вам лишь одно имя! Глория с Монмантра — мировая знаменитость! Звезда Парижа! Она покажет вам новый танец, танец красоты! Лишь тончайшая фата скрывает её прекрасное тело, а оно, видит бог досталось ей от породистых родителей, что может подтвердить и начальник полиции Варшавы, который милостиво разрешил представление. Нравственность соблюдена! На представление приглашаются только взрослые мужчины. Дамы только в сопровождении кавалеров ….

Господа! Господа! К нам! К нам! К нам! Я представляю вам Джека Бурелома — сильнейшего человека в мире. Сильнее его нет по обе стороны Атлантического океана! Это суперчемпион греко-римской борьбы. Три самых сильных мужчины из зала могут сообща помериться с ним силой! Приходите к нам! Поборитесь с ним! Разрешен любой приём! Самый хитроумный и коварный! Никаких запретов! Если вы станете победителем, то получите в баре бутылку «Зубровки», 50 марок и бесплатный билет на наше следующее представление ….

Заходите ….. Не проходите мимо …. У нас вы получите …. К нам … У нас ….

И всё это происходило в 50 метрах от стены гетто, из-за которой поднимался удушливый дым, слышалась стрельба и душераздирающие крики. Смерть тысяч людей происходила на глазах у сотен веселящихся ротозеев. Хельга поразилась — да что же это за люди такие. У них на глазах происходит массовое убийство, а они не только не пытаются этому помешать, но даже не думают прекратить развлекаться. Об убийствах евреев если и говорили, то только, как о весёлом, оригинальном представлении.

И тут её внимание привлекла молодая девушка с цветочной корзинкой в руках. Она была хорошо одета, внешне ничем не напоминала еврейку, но была в её движениях, в том, как она шла, как реагировала на внезапные близкие взрывы и выстрелы за стеной какая-та нервозность. Какое-то отличие от остальных поляков. Вдруг перед ней, как из под земли, появились двое мужчин, загородив ей дорогу. Хельга не знала польского языка, но каким-то невероятным образом поняла весь их разговор.

Что, вышла на прогулку, жидовская тварь? Мы не собираемся бегать за тобой весь день! Три тысячи злотых и гуляй. А не то выдадим тебя гестапо!

Хельга ясно видела, что девушке очень страшно. Несколько мгновений она растерянно глядела в их ухмыляющиеся, торжествующие рожи и вдруг натужно рассмеялась. Те очень удивились. Они привыкли чтобы их боялись, а тут вдруг смех.

Ну хорошо, пойдёмте! Я хочу посмотреть ту милую комнатку!

Какую комнатку?

Ту, где в гестапо отучают зря стучать на своих же единоверцев-поляков.

Ну ты тварь сейчас получишь!

И они стали её бить. А польские прохожие спокойно проходили мимо, словно ничего не видели. Хельга вынула пистолет и спокойно подошла к ним.

Васт ис даст!

А тебе чего надо …. ой простите пани-фрау. Тут пришлось объяснить кое что одной непонятливой. Не извольте беспокоится. Мы держим этот район и …

Они так не успели разглядеть, как Хельга, даже не поднимая руку, прямо от живота выстрелила каждому в брюхо. Как они орали подыхая! Всадив в каждого ещё по пуле, Хельга ушла. Избитая еврейка поднялась с земли и удивлённо смотрела вслед этой изумительной немке. Но долго глядеть ей было некогда, ведь под цветами у неё была взрывчатка для Мордехая Анелевича, а звали эту еврейку Тося Альтман.

Возвращаясь обратно, Хельга стала свидетелем страшной и вместе с тем совершенно обычной для Варшавы сцены. По улице стайка польских мальчишек от 7 до 12 лет весело крича, гнала еврейского мальчика. Они гнали его, свистя и улюлюкая избивая и пиная словно бездомную собачонку. Им было очень весело. Еврейскому мальчику было лет 8. Это был невероятно худой беспризорник в грязных, вонючих лохмотьях, сквозь которые во многих местах было видно голое тело.

У него был взгляд полный мольбы и страданий, но дети, счастливо смеясь, продолжали гнать его, кидая в него камни. Они так увлеклись, что ничего не замечали вокруг. Тут еврей споткнулся, упал и только теперь посмотрел вперёд. Увидев близко впереди себя женщину в эсэсовской форме, он остолбенел. Даже сквозь многомесячные грязь и загар было видно, как его лицо залила смертельная бледность. Увидев Хельгу, польские мальчишки отбежали в сторону и уселись на куче обломков оставшейся от разрушенного дома. Они сидели, весело переговариваясь и на их лицах были счастливые улыбки. Хельга поразилась — они знали, что сейчас, на их глазах, произойдёт убийство! Они понимали, что сами загнали этого еврейского мальчика в ловушку. И теперь они сидели с радостными (именно с радостными) улыбками, будто в цирке! А ведь это были дети! Самому младшему из них было 7, самому старшему 13 лет! И это были не немцы — поляки! Ведь немцы их враги! Что им сделал этот мальчик?! И ведь теперь она просто так уйти не сможет. Если она оставит этого мальчика в живых, уже завтра о такой странной эсэсовке будет знать пол Варшавы и рано или поздно это дойдёт до её начальства. Тогда и её конец! А эти весёлые ребятишки, увидев как она вынула пистолет даже затаили дыхание, Хельга поразилась — точно такие лица она видела когда-то в цирке, перед смертельным прыжком гимнаста под самым куполом. На их лицах застыло выражения великого СЧАСТЬЯ! А еврейский мальчик во все глаза смотрел в небо на его лице было выражение полной покорности и какой-то детской обиды. Девушка поразилось — как похоже его лицо на лицо ангела в одной из скульптурных композиций виденных ей когда-то. Как его лицо было прекрасно! И в такое лицо стрелять?! А позади него, почти на одной линии сидели те, кто радостно ожидал его смерти.

Глядя на этих гадёнышей, Хельга вдруг ясно поняла ответ на вопрос возникший у неё ещё в Освенциме — а почему самые страшные концлагеря, настоящие фабрики смерти, где узников даже не переодевали в полосатую одежду, а прямо из поездов гнали в газовые камеры, разместили именно в Польше? Не в Германии, не в Австрии, не в Бельгии, не в Голландии, не где-нибудь на пустынном острове в Балтийском море, а именно в Польше? Сюда привозили чтобы убить, евреев со всей Европы! Раз уж захотели убить, что, нельзя было это сделать поближе? Ведь нацисты были большие экономы, у них ничего не пропадало, а тут тратили уголь, занимали железные дороги, отвлекали от военных перевозок паровозы и вагоны, что, они у них были лишние?!

А потому, что при всей своей низости германские нацисты всё же опасались убивать невинных людей рядом с теми, кто их хорошо знали, с ними росли и дружили. Даже после такой длительной обработки и промывки мозгов, нацисты были не уверены в немцах, опасались, что у них взыграет возмущение. А вот в Польше они этого не боялись! И это понятно!После нападения Германии на СССР во многих городах восточной Польши произошли массовые убийства евреев. Особенно стало знаменитым небольшое местечко Едвабне в Белостокской области. Вдохновлённый общей идеей коллектив граждан одной очень европейской национальности никому не позволил тронуть своих евреев. Скинулся на керосин и инициативно загнал местных евреев в сарай. Женщин стариков, маленьких детей. Немцы всё равно их всех убьют, так чего же добру пропадать? Милые, добрые соседи! И таких случаев десятки! Национализм, впавший в крайность — всё что живёт рядом, но при этом выглядит или говорит иначе надо искоренить на корню. Желательно без пролития крови. Крики, плач, мольбы не в счёт. Убивать «иных», «не наших» приятно и выгодно — остаются вещи, квартиры и дома освобождаются. Как говориться — ничего личного. 2 августа 1943 года в Треблинке, а 14 октября 1943 в Собиборе, евреи, которых гнали на убой в газовые камеры, вдруг набросились на своих мучителей, вырвали у них оружие и сполна с ними рассчитались. Голыми руками против собачьих клыков, хлыстов, пистолетов, винтовок, колючей проволоки с убивающим электрическим током, пулемётов на вышках. ГОЛЫМИ РУКАМИ!

Они решились на верную смерть и всё же вырвались из ада! Они думали, что самое страшное уже позади! Что они уже спасены! Наивные люди! Те, кто ушли большими группами на восток, к русским партизанам — те уцелели. А те, кто пробирался в одиночку или мелкими группами, кто думал спрятаться, тех убили … нет, не немецкая погоня — местные поляки! Еврейская пара, которую прятала на чердаке польская семья, прятала не даром, а за золото, всё же дождались русскую армию. Когда эти евреи наконец открыто вышли на улицу, остальные поляки чуть не избили прятавших их. Ведь узнай об этом немцы, не поздоровилось бы всей деревне! Чего ради они, честные поляки, должны были рисковать из-за каких-то евреев?! Можно привести тысячи примеров, когда поляки выдавали скрывающихся евреев немцам или убивали их сами! Оружие, которым евреи встретили эсэсовцев фон Заммера, поляки ПРОДАЛИ евреям! Продали за золото, причём многое оказалось ржавым хламом! Да, были случаи, в том числе и в Варшаве, когда поляки помогали, прятали евреев, спасли от казалось бынеминуемой смерти, сражались и погибали вместе с ними! Но это были ОТДЕЛЬНЫЕ случаи, произошедшие ВОПРЕКИ царящему в Польше общему настроению.

Когда друг Мордехая Анелевича Ицхак Цукерман

сумел добиться встречи с руководителем польских партизан «Армии Крайовы» в ответ он получил только добрые пожелания и ответ, что поляки не могут помочь как-либо существенно ибо тогда немцы перебьют их вместе с евреями. А они должны сохранить силы для будущей борьбы. Евреи обречены, помогать им бессмысленно и вообще большую помощь евреям не поймут многие поляки, это оттолкнёт их от «Армии Крайовы» и к тому же господин Цукерман не может отрицать, что между поляками и евреями существуют давние противоречия, которые не преодолеть просто так. Выслушав их Ицхак был потрясён. Вот что он ответил. Сначала спокойно, а под конец уже кричал.

Что же, я услышал ваши убедительные слова. Вы ждёте от меня ответных слов и вот оно. Оно очень простое. ТАМ СЕЙЙЧАС УБИВАЮТ ТЫСЯЧИ ЖЕНЩИН И ДЕТЕЙ! ТЫСЯЧИ ПРЯМО НА МЕСТЕ, А ТЫСЯЧИ ВЫВОЗЯ НА СМЕРТЬ В КОНЦЛАГЕРЯ! МЫ ГОТОВЫ СРАЖАТЬСЯ, МЫ ГОТОВЫ УМЕРЕТЬ, НО НАМ НАДО ХОТЬ ЧТО- ТО КРОМЕ НАШИХ КУЛАКОВ! ЕСЛИ ВЫ НЕ ПОМОЖЕТЕ СЕЙЧАС, ТО СКОРО ВАМ ПОМОГАТЬ БУДЕТ ПРОСТО НЕКОМУ!

Но он так ничего и не добился. За всё время восстания евреи получили от поляков: 1 пулемёт (времён первой мировой войны с патронами на две минуты боя), 50 гранат, 70 пистолетов (многие неисправные), 1 автомат. Своим глазами Хельга видела, как сотни людей убивали прямо на глазах веселящихся ротозеев сбежавшихся полюбоваться на горящие улицы, свисающие с балконов обугленные тела, живые факелы мечущиеся по горевшим крышам. Когда группе евреев на улице Лешно удалось, подкупив немецких часовых, выбраться на «польскую сторону», поляки, не немцы, а поляки, загнали их обратно, на уже горевшие улицы. Тысячи евреев всё-таки спаслись, но только потому, что в Польше были и другие партизаны - «Гвардия Людова» подчиняющаяся польским коммунистам и Москве. Тем уже было неважно кто какой национальности, лишь бы он не был трусом и сражался против общего врага.

Уже после войны в Кракове и Кельце произошли страшные погромы. Снова евреев насиловали, грабили и убивали.

Не немцы — поляки. За что?! За то, что посмели не сдохнуть в газовых камерах, за то, что чудом уцелели на краю расстрельных рвов, за то, что посмели вернуться в свои дома и квартиры, где уже давно жили новые хозяева привыкшие считать чужое имущество своим, а теперь вынужденные возвращать всё прежним владельцем. За то, что многим пришлось жалеть — ну почему же вас немцы не убили? Долго после войны в Польше говорили такие слова — "Гитлер конечно сволочь и мерзавец, но с евреями он поступал совершенно правильно! Жалко не всех добил!" Достаточно было крикнуть в толпу поляков — «Евреи убивают наших детей в своих синагогах!» и озверевшая толпа (даже не знаю как их назвать - существ наверное!) бросалась убивать невинных людей. Когда в Кельце, после слов подговорённого, малолетнего гадёныша, будто его похитили и хотели убить евреи, спасающиеся евреи, те кого не успели убить в других местах, собрались в одном из домов и приготовились защищаться, туда заявился поляк - милиционер, представитель власти. Он отобрал у евреев оружие и со своими дружками выгнал несчастных на расправу толпе озверевших скотов. При этом орал — «Гитлер вас не добил, так мы это закончим!» Понадобилось вмешательство русской армии чтобы обуздать озверевших тварей.

Всего этого Хельга не знала, но ясно поняла, глядя поверх пистолетного ствола на еврейского мальчика закрывшего глаза и шептавшего молитвы и этих гадёнышей, со счастливыми улыбками ожидающими как она его убьёт. Примерно минуту молодая немка переводила взгляд с жертвы на его мучителей и обратно. На него и на них. На него и на них! На него и на них!

Внезапно она резко перевела ствол парабеллума с еврейского мальчика на его мучителей. Трое из них так и умерли со счастливой улыбкой на лицах. Трое успели только удивиться. На лицах последних двоих успело появиться выражение обиды — а нас-то за что? Что мы такого сделали? Еврейский мальчик при звуках выстрелов только вздрагивал не открывая глаза. Наступила тишина. Мальчик так и стоял сжавшись и зажмурившись. Наконец он с удивлением открыл глаза. Он не понимал почему до сих пор жив. Пока Хельга заряжала в пистолет новую обойму он оглянулся и увидел, что его мучители лежат мёртвыми. С изумлением он смотрел на эту невероятную эсэсовку. Видимо он страстно молил бога о спасении и это спасение пришло. Теперь он не мог поверить, что бог услышал его молитвы и исполнил их. А Хельга молча указала ему на одного из убитых приблизительно одинакового с ним по росту — переодевайся!

Приведя мальчика в свою комнату, она указала на него еврейке: «Вымой его и подстриги. А это тебе краска для волос. Завтра и ты и он должны стать блондинами».

На следующий день она встретила двух солдат и спросила их: «Парни, хотите заработать?!» Получив согласие, велела им следовать за ней и зашла в отдел польской полиции. В комнате, весело хохоча сидело несколько польских полицаев.

Увидев немцев, они вскочили и вытянулись по стойке смирно. Несколько минут Хельга, не обращая на других внимания, молча гипнотизировала начальника этого отдела своим взглядом которому её научили в училище СС. Полицейский принялся докладывать, но она всё молчала, буквально прожигая его насквозь своим взглядом. Постепенно он, решив, что немцам стало известно о его тайных делишках, стал запинаться, говорить всё более неуверенно и наконец замолчал совсем. Почти загипнотизировав его, Хельга подошла к нему, и не говоря ни слова ударила его кулаком по лицу. Раз, другой, третий. Не понимая за что, он всё же не смел защищаться. Когда его лицо превратилось в кровавую маску, она коротко приказала — открыть сейф. Трясущимися руками он выполнил приказание. Среди разных бумаг нашелся мешочек с чем-то тяжёлым. Из него на стол выпали золотые кольца, перстни, серьги и другие красивые ювелирные украшения. Хельга немного посмотрела на них и спокойно сказала.

Ты — польская свинья не знаешь, что всё золото, найденное у евреев, является собственностью рейха? Знаешь, что ждёт тех, кто присваивает собственность рейха.?

Даже сквозь кровавые подтёки, было видно, как он побледнел. Солдаты без команды взяли винтовки наизготовку. Неожиданно Хельга настоящим боксёрским ударом так врезала ему, что он, ударившись затылком о стену рухнул на пол потеряв сознание. Хельга полезла в сейф и со словами - «Да он ещё торгует документами» - забрала пачку паспортных книжек и печать. Другие полицейские стояли ни живы, ни мертвы, боясь, что она обратит внимание на них. На улице Хельга разделила золото между солдатами, и они разошлись в разные стороны.

Потом она привела еврейку в фотоателье и приказала сфотографировать её на паспорт. Благодаря её особенному взгляду, хозяин быстро отпечатал фотографии и даже не заикнулся о плате. А вечером следующего дня, она, дав им рюкзак продуктов с вещами и прикатив два велосипеда, вывела их к мосту через Вислу. Даже здесь ощущались запахи горевшего гетто. Выдав женщине паспорт, Хельга сказала

Что могла я сделала. К документам ни одна тварь не придерётся. Дальше пойдёте сами. Пробирайтесь на восток, там живут люди, для которых не важно какой вы национальности, лишь бы вы сражались против общего врага. В рюкзаке есть всё необходимое. Сохрани ему жизнь. Теперь ты его мать! А теперь прощай!

Еврейка торопливо пролистала паспорт. Поняв, что смерть окончательно отступила, что теперь она спасена, она схватила руку немки и поднесла её к своим губам. Хельга отдернула и указала на велосипед — некогда прощаться! Не мешкай! Пока женщина надевала на спину тяжёлый рюкзак, мальчик всё смотрел и смотрел вслед уходящей обратно этой непонятной, невероятной немке. За всю свою недолгую жизнь он впервые видел такую женщину в такой форме. Мальчик всё глядел и глядел, стараясь запомнить образ этой женщины. А звали этого мальчика Роман Полански.