История обезьянки Марши

Глава 1 . Огонь

Обезьянка по имени Марша жила в густом, первозданном лесу, полном самых разных существ, в том числе и себе подобных. Это были не сказочные заросли с поющими птичками и благоухающими цветами, а настоящие дикие джунгли. Там, под корнями древних деревьев и в тенистых зарослях папоротников, таились опасности — порой невидимые, но оттого не менее страшные. По ночам по лесу рыскали хищные кошки, издавая голодные рыки и выжидая неосторожную добычу. В траве шуршали ползучие гады, а в небе, над верхушками деревьев, кружили стервятники, выискивая очередную жертву. Это была дикая природа — как она есть, со своей беспощадной борьбой за выживание.

Маршей её прозвали не просто так — от сокращения «марш эволюции». Что это значило в забытом богом и временем уголке мира? Почти ничего. Возможно, это всего лишь авторская попытка наделить дикое существо тенью человеческого начала, задать точку отсчёта, с которой и начнётся эта странная и мрачная история.

Марша вела жизнь уединённую. Она сторонилась своего стада — не потому что была изгнанницей, а потому что сама выбрала одиночество.

— Я просто не нуждаюсь в этой круговерти. Не потому что меня отвергли — нет, я сама выбрала тишину. Их крики, драки, жадное жевание плодов, бесконечная возня... всё это будто проходит мимо меня. Я смотрю на всю эту суету — и не чувствую к ней никакого влечения. Может, я просто не такая? Или ищу чего-то иного — того, ради чего стоит быть одной?

— такие мысли приходили Марше, когда выпадало немного редкого свободного времени.

А всё её время уходило на выхаживание двух совершенно не похожих друг на друга близнецов.

На её руках, прижавшись к груди, сидели два крошечных комочка — её новорождённые сыновья. Они родились в один день, из одной утробы, но были настолько разными, что в их родство трудно было бы поверить, не зная правды. Природа любит шутить, и порой её игры кажутся странными… почти издевательскими.

Первый сын — Крепыш: холёный, ладный, с острыми зубками, торчащими ушками и нахальной мордочкой, будто излучающей самоуверенность. Казалось, он буквально светился от осознания собственной важности и привлекательности.

Второй — Заморыш: крохотный, щуплый, с бледной, почти прозрачной кожей и тревожным взглядом красных глаз альбиноса. Мать кормила его даже больше, чем братца, но он всё равно оставался слабым и хрупким — как высохший листочек, дрожащий на ветру.

Всегда, когда Марша с детьми появлялась в стае, все восхищённые возгласы были направлены на Крепыша:

— Этот выживет. Этот станет вожаком!

— Посмотрите, какой сильный уже в этом возрасте — и ловкий не по годам!

Крепыш притягивал все взгляды и оттого становился всё более нетерпеливым по отношению к своему брату-близнецу, который одним своим видом уже вызывал у него раздражение и злость.

— Как может быть мой брат таким беспомощным и уродливым?

На долю же Заморыша выпадали только насмешки, толчки и подзатыльники. Мать как могла отгоняла издевающихся над сыном детёнышей, но оградить от насмешек, укусов и побоев родного брата было не в её силах. Эволюция и естественный отбор — штука такая: в диком мире выживает сильнейший. И Заморыш выживал как мог.

Так они и жили — в относительном покое, в хрупком равновесии, где один становился всё сильнее, а голос другого становился всё тише и тише. Пока однажды не пришла беда. Та, что появляется в джунглях раз в столетие: великий пожар.

Пламя зародилось где-то далеко, но двигалось стремительно, пожирая всё на своём пути — деревья, гнёзда, норы, даже самых быстрых птиц и ловких обезьян. Звери, почуяв беду, срывались с мест и бросались прочь из охваченного огнём леса, спасая свои жизни — и жизни своих детёнышей.

Марша тоже схватила обоих сыновей и кинулась в бегство. Но джунгли были беспощадны: пламя наступало сзади, груз на спине тяжелел с каждым шагом, и силы обезьянки быстро таяли.

— Бросай его! Такой хилый не выживет! — кричали сородичи, проносясь мимо по лианам.

— Спасай себя и Крепыша!

Слова эти были страшны и жестоки. Но пламя не ждало и не прощало тех, кто колебался.

Глава 2. Выбор

Пожар пожирал джунгли, и Марша, задыхаясь, остановилась у старого дерева. Её лапы дрожали, глаза слезились от удушливого дыма, а спина гнулась под тяжестью подросших сыновей. Крепыш цеплялся за неё, кричал от страха, извивался и требовал бежать дальше. Заморыш же молчал. Его красные глаза, всегда тусклые, вдруг посмотрели на неё с ясностью, от которой у неё сжалось сердце.

Марша хотела попытаться обогнать приближавшееся быстро пламя. Но Заморыш слабо сжал её лапу. Он мягко слез с её спины, не сказав ни слова, и прижался к стволу дерева, будто сам выбирая остаться.

Она замерла. Её тело металось: инстинкт кричал — спаси сильного, спаси того, кто выживет. Но разум, упрямый и раненый, отказывался принять происходящее. Она вспомнила, как Заморыш, даже будучи голодным, отдавал брату лучшие плоды. Как молча терпел укусы, не сопротивляясь, и сносил побои — не из трусости, а из желания сохранить мир между братьями.

— Нет… я не могу… — прошептала Марша, опускаясь рядом.

Но Заморыш уже закрыл глаза. Словно всё понимал и не держал зла. Маленький белый силуэт прижался к дереву на фоне удушливого чёрного дыма. И в этот момент она поняла: он прощает её — ещё до того, как она уйдёт. И этим прощением словно снимает с неё вину… делая выбор вместо неё.

Но выбор был её!

Не инстинкта.

Не обстоятельств.

Не сына.

Она сделала его сама.

И именно это было невыносимо.

Слёзы душили её, но рёв пламени подгонял. Её руки дрожали, когда она накрыла Заморыша листьями, прошептав:

— Плотно прижмись к дереву… я вернусь за тобой… слышишь? Я вернусь.

И, подхватив Крепыша, бросилась вперёд, не оглядываясь, чтобы не видеть, как огонь подбирается к дереву.

Крепыш, оставшись один на спине матери, быстро понял: место освободилось, и конкуренция исчезла. Мамин взгляд, еда, её тепло и внимание — теперь всё принадлежит только ему.

— Вот и избавились от этого уродца, — ликовал он про себя. — Моя мама теперь только моя!

Марша, выбиваясь из сил, продолжала путь сквозь удушающий дым и палящий жар. Но у неё на спине происходило нечто странное.

Крепыш, вкусив абсолютную власть над материнским телом и заботой, начал расти — и его безграничное Эго раздувалось, как тёмная тень, пожирающая свет. Сначала медленно, почти незаметно, а потом — всё быстрее и быстрее. Выпив всё молоко до капли, он впился зубами в её грудь, начал вырывать из неё куски плоти, питаясь уже не лаской, а телом своей матери.

Марша чувствовала боль. Чувствовала, что что-то не так… но всё внутри неё было захвачено одной-единственной мыслью: бежать. Спастись. Донести Крепыша до опушки.

А Крепыш рос. Его зубы становились длиннее, когти — крепче, мышцы наливались силой. Всё его Эго занимала одна мысль:

— Я — не просто единственный сын.
— Я — будущий царь джунглей и повелитель всех его обитателей.

Наконец, впереди показалась опушка. За лесом раскинулся луг, где собрались звери, спасшиеся от бедствия. Едва добравшись до поляны, Марша рухнула на траву — обессиленная, обескровленная, кровавая тень самой себя.

Крепыш спрыгнул с её измождённого тела, расправил плечи и шагнул вперёд. Звери ахнули. Марша была изъедена до костей, словно её терзали не дни, а недели. А Крепыш — сиял, лоснился здоровьем, мощью и дикой гордыней.

И тогда он бросился на других.

Глава 3. Последствия

Сначала — на слабых детёнышей, а потом — на взрослых зверей. Ловкий, сильный и кровожадный, он рвал и жрал, рвал и рос. Лапы стали толщиной с пни, спина — как обугленная скала, налитая мышцами, а хвост — как цепкая лиана, готова удушить саму жизнь в джунглях. Никто не мог его остановить: ни клыкастый кабан, ни остроухая рысь, ни даже старый мудрый орангутан с бамбуковым копьём.

Звери попытались объединиться и дать отпор. Но было уже поздно.

Так появился монстр джунглей — выкормыш пожара и голода, порождение выбора, сделанного в пожирающем пламени.

Марша проснулась.

Сон был долгим и вязким, как трясина. Наполнен кошмарами и криками — криками её ребёнка, оставленного там, в пламени, под листьями, в пасти безжалостного леса. Он звал её.

С трудом приподняв измождённое тело — иссечённое когтями и изъеденное острыми зубами Крепыша, — она застонала. Не от боли, скорее от вины. От того, что всё ещё жива. Лапы дрожали, глаза застилал туман. Но даже сквозь него она увидела страшную картину.

Посреди лужайки, где недавно собрались спасённые звери, бесчинствовал монстр. Огромное, лоснящееся существо, лишь отдалённо напоминающее её сына. Теперь он был выше деревьев, с когтями, как серпы, и клыками, как бивни больших слонов. Он гонялся за уцелевшими, как хищная кошка за мышами, разрывая и пожирая без разбора — старых и молодых, сильных и слабых.

Вокруг валялись исковерканные тела. Рваные кучи: лапы, хвосты, вывернутые хребты. Запах крови стоял в воздухе, как густой дым после пожара. Поляна превратилась в массовую бойню.

Спутанное сознание Марши вдруг выхватило из хаоса знакомую картину: её дети играются. Маленький Крепыш крушит всё вокруг, задирает хилого брата. Тот сопротивляется, отступает, защищается, как может, слабыми ручками, покрытыми укусами своего сильного брата. Наигравшись вдоволь и искусав Заморыша, тот вдруг замирает и быстро засыпает, без убаюкиваний и ласки. Тогда это казалось пустяком.

Теперь, с пугающей ясностью, она поняла: в хрупком теле Заморыша таилось природное противоядие — древний барьер против ярости, дремавшей в Крепыше. Замок, запирающий безграничное Эго. Природный антагонист, встроенный самой эволюцией как баланс. В его слабости скрывалась сила, а в уязвимости — противовес.

Заморыш сдерживал брата, как тонкий корень, удерживающий на склоне глыбу, готовую сорваться и смести всё на своём пути.

А теперь Заморыша не стало. И Крепыш, не сдерживаемый ничем, мутировал — в абсолютную жажду власти. Эго, потерявшее границы, разрослось до размеров кровожадного кошмара, который некому было больше остановить.

Задумывалась ли обезьянка в этот момент — правильный ли выбор она сделала, в тот миг, когда пламя грозило смертью, — история умалчивает. Но лишь по её последнему поступку можно судить: осознав цену содеянного, Марша до самого конца пыталась это исправить.

Глава 4. Искупление

Марша поднялась, собрав последние силы в кулак, и вернулась обратно в лес — туда, где когда-то оставила своего второго сына. В сердце пожара. В самую гущу угасающих, но всё ещё опасных джунглей.

Она ступила на обугленную землю, осыпанную золой, где прежде шелестели листья, и раздавались трели птиц. Теперь всё было мертво. Над лесом висела дымка испарений, нарушаемая нитями дождевых капель, падающих на горячую землю и тушащих последние всполохи огня.

Пожар, бушевавший много дней, испарил в воздух тучи ядовитых масел, смол и дубильных веществ, поднявшихся вверх дымом с сожжённых кремниевых папоротников. Эти древние растения, покрывавшие значительные участки леса, оставили миру последнее послание — вызвали бурное накопление туч, пролившихся на джунгли спасительным дождём.

Вода струилась по обугленным ветвям, текла по стволам, шипела на ещё горячей земле, смывала с деревьев остатки копоти и сажи.

Марша больше не могла прыгать по деревьям, как прежде. Она брела по земле, пробираясь сквозь сгоревшие завалы, проходя мимо исковерканных, обугленных и распавшихся тел. Лес был полон смерти.

Так бы она и шла бесконечно — блуждая, роясь в угольных руинах, — если бы судьба, словно сжалившись, не протянула ей тонкую верёвочку-подсказку.

Марша подняла голову — и в тот же миг небо вспорола молния, разорвавшая тьму на куски. В её свете она на мгновение увидела остов закопчённого ветвистого дерева. В его обугленных ветках — нечто маленькое, обхватившее ствол. Силуэт, который сердце матери узнало раньше, чем молния исчезла.

Она кинулась к дереву, взобралась, сдирая ладони о дышащую жаром кору, и замерла, чувствуя, как сердце сжалось от боли и надежды.

Там, прижавшись к стволу, с тонкими пальцами, всё ещё вцепившимися в древесину, сидел её сын. Заморыш.

Маленький обугленный скелет, сохранявший свою позу. Он ждал её. Ждал до конца.

Марша не закричала. Крик застрял внутри, как камень. Она просто обняла то, что осталось от её детёныша. Обняла крепко, по-настоящему — впервые с того дня, как покинула его, обуреваемая жаждой спасения. Горячие слёзы стекали по её морде, смешивались с пеплом, падали вниз, сливаясь с каплями идущего дождя.

Мать не отпускала.

Сколько они просидели так вдвоём на суку сгоревшего дерева — неведомо. Может, час. Может, вечность.

Потом — медленно, осторожно — она спустила тельце вниз. Дождь затих. Осталась только тишина. И ясность. Ясность пути к искуплению.

Глава 5. Баланс

Марша возвращалась.

На руках — прижатое к груди крохотное тельце её Заморыша. Хрупкие косточки, в которых всё ещё теплился след материнской любви. Дождь давно прошёл. Земля напиталась влагой, и сквозь прорехи в облаках робко пробивались первые лучи восходящего солнца.

Впереди, на той самой поляне, где недавно царил ужас, стояло жуткое безмолвие.

Монстр, насытившись и разогнав уцелевших зверей по норам и щелям, сидел недвижимо. Он охранял территорию, не позволяя ни одному живому существу высунуться наружу.

Это больше не был Крепыш. Перед ней был зверь, у которого нет имени.

Его тело занимало почти половину выжженной лужайки. Шерсть лоснилась от крови. Когти вгрызались в землю, словно утверждая право на господство. Из пасти сочилась вязкая слюна, а взгляд — затуманенный яростью — пробирал до костей от ужаса.

Марша вышла из леса на поляну — не таясь, не убегая и не боясь.

Монстр зарычал, почуяв знакомый запах. Кто-то посмел бросить вызов его власти?

Глаза, ослеплённые яростью, не распознали в приближающемся силуэте родную мать. Он сорвался с места. С чудовищной прытью ринулся вперёд, выставив окровавленную пасть, полную острых клыков, и разбрызгивая слюну на землю.

Марша подняла взгляд, заглянув в глаза чудовищу в последний раз.

Зверь настиг жертву, и его чудовищная пасть сомкнулась над телом Марши и прижатыми к её груди останками Заморыша.

Раздался глухой щелчок смыкающихся окровавленных клыков. И наступил… долгожданный покой.

Монстр застыл, словно поражённый невидимой силой. В его нутре, среди мрака и тьмы, воссоединились три жизни — мать, Заморыш и тот, кем мог бы стать Крепыш.

Зверь качнулся, обмяк в исполинских плечах, развернулся и медленно опустился в траву, положив кровавую пасть на мокрую землю.

Монстр замер.

И в первый раз с момента своего рождения — он не двигался.

Мгновения тянулись, как вечность.

А потом...

Из-под корней, из пней, из трещин и пещер — начали выходить звери. Сначала осторожно. Потом — всё смелее.

Они внюхивались в воздух, смотрели на остывавшую тушу и понимали: угроза миновала — чудовище скончалось.

Птицы вернулись в ветви, запели первые робкие трели. Обезьяны вновь заняли лианы, оживив джунгли осторожным гомоном. Медленно, но верно, лес начинал жить заново.

На том месте, где когда-то пал монстр, со временем вырос холм, заросший папоротником. Никто не тревожил его.

Эпилог

Внимательный читатель, вполне возможно, обратит внимание на кажущуюся притянутость функции божественного вмешательства со стороны судьбы. Лесные пожары в труднодоступных местах чаще всего оставляют после себя лишь выжженное поле, долгое время неспособное к возрождению. Шанс на то, что после бушующего пламени обезьянка смогла бы найти тело Заморыша, — ничтожен, фактически в пределах статистической погрешности. Да и раны, нанесённые Крепышом, не оставляют Марше особых шансов на долгие и продолжительные поиски.

Так что главы "Баланс" и "Искупление" — вполне могли быть лишь плодом веры в оправданность жертвы и справедливость возмездия.

Здесь могло бы быть философское вкрапление о выгодности и невыгодности эволюционных стратегий, о процентном соотношении альтруизма и эгоизма в зверином мире и человеческом обществе. Но оно видится избыточным.

Текст оставляет каждому читателю право выбрать: была ли история Марши о жертве и искуплении — или о вечной борьбе, где природа сама решает, кому жить, а кому исчезнуть в круговороте эволюционных изменений.