История одного похода.

---

МАРИАМ И ВЕРА. История одного похода

Повесть

---

ЧАСТЬ 1. ВХОД В ГОРЫ

Глава 1. Мариам

Мариам шла по тропе и улыбалась.

Под ногами пружинила молодая трава — ярко-зелёная, сочная, такая высокая, что местами доходила до колен. Июнь на Лагонакском нагорье был временем, когда земля выдыхала зиму и взрывалась цветом. Всё вокруг цвело, гудело, пахло так сладко, что кружилась голова, и Мариам ловила себя на том, что просто останавливается и дышит. Глубоко. Ртом. Как будто можно было наесться этим воздухом.

Рюкзак за спиной весил прилично — килограммов пятнадцать, не меньше, — но плечи уже привыкли, и тяжесть казалась почти родной. Она вышла из Нальчика рано утром, на попутке добралась до предгорий, а теперь шла уже третий час. Тропа петляла по склону, то уходя вверх, то ныряя в ложбины, и каждый поворот открывал новый вид: то седой хребет вдали, то лесную поляну, то ручей, который сверкал на солнце, как рассыпанное стекло.

Мариам чувствовала себя живой. Впервые за много лет.

Она смотрела под ноги не только чтобы не споткнуться — чтобы узнать. Потому что она читала эту книгу. «Растительный мир Кавказского края». Купила месяц назад в маленьком магазинчике на улице Ленина, где продавец удивился: «Девушка, вы ботаник?»

— Нет, — сказала она тогда. — Просто хочу знать, где я хожу.

И теперь она проверяла себя. Каждое растение, каждый цветок. И улыбалась, когда узнавала.

Вот — клевер горный. Мариам наклонилась, потрогала шершавый стебель. У него листья мельче, чем у лугового, и цветёт он розовым. Точно он. «Привет, клевер».

Вот — чабрец. Тимьян ползучий. Она узнала его за метр — запах ударил в ноздри, горьковатый, терпкий. Мать растила такой на подоконнике, заваривала от кашля. Мариам сорвала веточку, растёрла между пальцами, понюхала. Потом сунула в карман куртки. Пусть лежит.

Вот — родиола розовая. Золотой корень. Редкая штука, но здесь, на высоте, её было много. Мариам читала, что корень родиолы помогает от усталости, что альпинисты жуют его в связках. Она не стала копать — жалко растение, да и лопатки нет, — но отметила место. Вдруг пригодится.

А потом она увидела рододендрон.

Кусты росли вдоль тропы, тяжёлые белые колокольчики с розоватым отливом свисали с веток, и воздух вокруг них был сладким до тошноты. Мариам остановилась, сунула нос в цветок, вдохнула. Голова качнулась. На секунду показалось, что земля уходит из-под ног.

— Рододендрон кавказский, — сказала она вслух, отстраняясь. — Ядовитый. Не для скота.

Она помнила, что читала в книге. И ещё кое-что. Отдельная заметка в конце главы, мелким шрифтом, который она сначала пропустила. Пчёлы собирают нектар с рододендрона. Мёд получается тёмным, горьковатым, с душком. В малых дозах — лекарство для сердца. В больших — галлюцинации. Бред. Смерть.

«Бешеный мёд», — называли его древние.

Мариам усмехнулась. Она не собиралась есть мёд. Она вообще не любила сладкое.

Она выпрямилась, отряхнула штаны и пошла дальше. Кусты рододендрона остались позади, но запах всё ещё висел в воздухе — сладкий, тяжёлый, почти живой.

«Красивый, но опасный, — подумала она. — Как многое в этих горах».

Телефон завибрировал в кармане.

Мариам вздрогнула. Она забыла, что он вообще включён. Достала — на экране горело: «Брат». Одна полоска связи, красная, как капля крови на снегу. Чудо, что вообще ловит на этой высоте.

Она смотрела на имя. Палец застыл над зелёной кнопкой.

Сердце стукнуло раз. Другой.

Она нажала «ответить».

— Алло? — Голос брата был растерянным. Не злым. Даже не требовательным. Просто потерянным. — Мариам? Ты где? Мы обыскались. Мать плачет. Отец молчит. Ты куда исчезла, а?

Она молчала. Смотрела на горы вдали, на белые шапки, на зелёные волны лугов. В горле стоял ком.

— Мариам? — повторил брат. — Вернись. Давай поговорим. Не дома — в кафе. Без родителей. Я приеду один. Просто поговорим, ты же не можешь просто так взять и уйти. Это семья.

«Это не семья, — хотела сказать она. — Это клетка».

Она не сказала.

— Я в горах, — тихо произнесла Мариам. — У меня всё хорошо. Я позвоню сама.

— В горах? Ты с ума сошла? У тебя опыта никакого! Вернись, пока не поздно. Я помогу. Что-нибудь придумаем. Мы же брат и сестра, Мариам. Я не враг тебе.

Она закрыла глаза. Ветер дул в лицо, пахло чабрецом и солнцем. Хотелось плакать. Но она не плакала.

— Я позвоню, — повторила она. — Пока.

Нажала «отбой». Телефон показал, что сеть исчезла. Красная полоска погасла.

Мариам убрала его в карман, глубоко, под розовую флиску, к сердцу.

Она постояла минуту. Потом выдохнула.

Вдали, за зелёными волнами лугов, стояли горы. Настоящие. С белыми шапками, которые на солнце казались розовыми. Мариам смотрела на них и не могла поверить, что она здесь. Что это не картинка в интернете, не чужой отпуск, а её жизнь. Прямо сейчас.

Тропа пошла вверх. Не круто, но настойчиво. Мариам сбавила шаг, достала из кармана бутылку с водой, отпила маленький глоток.

Она посмотрела на небо. Голубое. Чистое. Ни облачка.

— Хороший день, — сказала она себе. — Хороший день, чтобы начать новую жизнь.

И пошла дальше.

Сейчас она шла по цветущему лугу, и вокруг неё был рай.

---

Глава 2. Вера

Вера шла быстро.

Не потому, что торопилась. Просто так сложилось: за тридцать два года привыкла не тратить время на то, что не ведёт к цели. Шаг широкий, ботинки «скороходы» ступают уверенно, палка в правой руке — не для опоры, для собак. Хотя собак она пока не встречала. И слава богу.

Лагонакское нагорье встретило её ветром. Не ласковым, как бывает в рекламе турфирм, а деловитым, шершавым, который сразу даёт понять: ты здесь гостья, и если будешь вести себя как дура, я скину тебя с тропы. Вера таких ветров навидалась. Она кивнула ему, поправила штормовку и пошла дальше.

За спиной — Краснодар. Съёмная квартира с соседом-алкоголиком. Работа в логистической компании, где она впаривала людям перевозки по стране. Начальник, который говорил «Вера, ты классный спец, но улыбайся чаще». Коллеги, которые звали её «ледяной королевой». Она не обижалась. Правда иногда болела.

Горы лечили. Всегда лечили.

Первый раз отец взял её в поход, когда ей было семь. Пермь, где они тогда жили, окружали леса, но отец водил её на Урал. Маленькая, тощая, с рюкзаком, который был больше неё, она шла и не ныла. Потому что папа сказал: «Ноешь — останешься дома». Она не ныла.

— Смотри, Вера, — говорил отец, показывая на хребет. — Это твоя школа. Горы не врут. Если ты слабая — они покажут. Если сильная — тоже покажут. Не спрячешься.

Она не пряталась.

Отец умер, когда ей было двадцать пять. Рак. Быстро, как будто гора решила взять его одним рывком. Вера сидела в больнице, держала его за руку и чувствовала, как тепло уходит из пальцев. Она не плакала. Потом, через три дня, в лесу, на первой после похорон прогулке, она села на пенёк и выла. Как зверь. Как собака, которую бросили.

Больше она не плакала.

Сейчас, в Лагонаки, она шла по тропе, и отец был рядом. Не в мистическом смысле — в простом: она слышала его голос в голове. «Смотри под ноги. Не торопись. Вода — каждые двадцать минут, даже если не хочется. Штормовку не снимай — ветер коварен».

Она слушалась. Всегда слушалась.

Трава вокруг была высокой и зелёной — июнь в этом году выдался дождливым, поэтому луга стояли сочные, почти болотные. Вера смотрела под ноги автоматически, не ради интереса — ради дела. В отличие от Мариам, она не знала названий растений. Ей было плевать, как называется этот цветок. Важно, не ядовит ли он, не колючий ли, не цепляется ли за штормовку.

Один куст она всё же заметила. Рододендрон. Белые колокольчики, сладкий запах. Вера помнила — отец рассказывал. Мёд с него пьянит. В больших дозах убивает. Она обошла куст по широкой дуге.

Солнце клонилось к хребту. Вера выбрала место для ночлега — подальше от тропы, за валуном, чтобы никто не мешал. Поставила палатку за семь минут. Даже не думая — руки помнили каждое движение. Дуги, тент, колышки, оттяжки. Всё встало как влитое.

Она села на камень, достала термос с чаем. Обычный, чёрный, без трав. Заварила ещё дома. Отпила маленький глоток. Горячо. Хорошо.

Где-то справа, в тридцати метрах, какая-то девчонка в розовой флиске мучилась с палаткой. Вера видела краем глаза, как та пыхтит, матерится, втыкает колышки вкривь и вкось. Опыта — ноль. Снаряга — новая, но дешёвая. Кеды на ногах вместо треккинговых ботинок.

Вера могла бы помочь. Не подошла.

Не потому, что злая. Просто у каждого свой путь.

Она допила чай, залезла в палатку, застегнула молнию.

Ночью пошёл дождь.

Сначала мелкий, назойливый. Потом — настоящий, горный, когда вода льёт не сверху, а со всех сторон сразу. Палатка Веры была старой, проклеенной в трёх местах, и одно из проклеек пропустило воду. Капля упала на спальник. Потом вторая. Потом целая струйка.

— Твою мать, — сказала Вера тихо.

Она сидела в мокром спальнике, в мокрой штормовке, и слушала дождь. В темноте. В горах. Одна.

И вдруг — стук по палатке.

— Эй, — сказал женский голос снаружи. — Там... вы там? У меня палатка сухая. Место есть. Идите ко мне. Не мёрзнуть же.

Вера молчала.

— Я не маньяк, — добавил голос. — Честно. Просто по-человечески. Дождь до утра не кончится.

Вера выругалась про себя. Потом расстегнула молнию.

Девчонка в розовой флиске стояла под дождём. Мокрая. Замёрзшая. Улыбалась.

— Я Мариам. Давай, собирайся. У меня там чай.

Вера посмотрела на неё. На розовую флиску. На кеды-тряпки. На глаза — карие, живые, чуть испуганные.

— Вера, — сказала она. — Дай минуту.

Она собрала мокрый спальник, мокрую палатку, сунула всё в рюкзак и пошла за Мариам.

---

Глава 3. Знакомство

В палатке Мариам было тесно, но сухо.

Две женщины, два спальника, два рюкзака — и ни одного лишнего сантиметра. Вера втиснулась последней, застегнула молнию, и сразу стало душно. Пахло нейлоном, мокрой штормовкой и чем-то сладким — чабрецом, что ли. Девчонка, кажется, сунула ветку в карман.

— Садись вот сюда, — Мариам похлопала по свободному углу коврика. — Я сплю слева, ты справа. Не перепутаем.

Вера не ответила. Села, поджала колени, обхватила их руками. Штормовка была мокрой, но снимать не хотелось — под ней только футболка, а в палатке всё равно прохладно.

— Чай будешь? — Мариам уже шарила в рюкзаке, достала горелку, баллон, котелок. — У меня есть пакетированный, но это говно. И есть травяной, сама собирала. Ну как сама — в магазине купила, но похоже на настоящее.

— Вода есть? — спросила Вера.

— Ага.

Мариам зажгла горелку. Со второй попытки — руки дрожали от холода или от волнения, непонятно. Поставила котелок. Вода закипела быстро, горелка оказалась мощнее, чем выглядела.

Они пили чай из одной кружки. По очереди. Мариам сделала глоток, передала Вере. Вера отпила, вернула. Молчали.

Дождь барабанил по тенту. Где-то далеко ухнула птица — или не птица, ветер.

— Ты откуда? — спросила Мариам первой. Ей было двадцать восемь, но сейчас она выглядела на двадцать — испуганная, растрёпанная, с глазами, которые слишком быстро бегали по палатке.

— Из Краснодара, — ответила Вера. — Точнее, из Перми родом.

— А я из Нальчика. Первый раз в горах.

— Заметно.

Мариам фыркнула. Не обиделась — скорее, согласилась.

— Кеды, да? Я знаю. Продавец сказал «для лёгких маршрутов подойдут». Я думала, тут асфальт будет.

— Ты на Кавказ поехала и думала, там асфальт?

— Я не думала, — призналась Мариам. — Я сбегала.

Вера подняла бровь. Не спросила «от кого». Не её дело.

Мариам ответила сама, будто ей нужно было выговориться:

— Семья. Хотят выдать замуж. За хорошего человека, достойного, как они говорят. А я не хочу. Не за этого. Не сейчас. Не так. И вообще не хочу, чтобы за меня решали.

Она говорила быстро, с придыханием, как будто боялась, что Вера перебьёт. Вера не перебивала.

— Ты как? — спросила она, когда Мариам замолчала.

— Нормально, — та пожала плечами. — Вот, в горах. Учусь ставить палатку. У тебя получилось за пять минут, а я полтора часа мучилась. Ты профессионалка?

— Нет. Просто не дура.

Мариам засмеялась. Звонко, по-детски.

— Жёстко. Мне нравится.

Она налила ещё чаю. Передала кружку.

— А ты почему одна? — спросила Мариам. — Друзья, муж, кто-то?

— Никого, — ответила Вера. — Отец умер. Остальных не завела.

Коротко. Без жалости к себе. Просто факт.

Мариам помолчала. Потом тихо сказала:

— Мне жаль.

— Не надо.

— Хорошо. Не буду.

Они снова замолчали. Дождь не кончался. Палатка скрипела, но стояла — Мариам всё-таки воткнула колышки как надо, даже если сначала было вкривь и вкось.

— Слушай, — сказала Мариам через минуту. — А что ты делаешь в Лагонаки? Просто ходишь?

— Ищу, — ответила Вера.

— Что?

— Не знаю. Тишину, наверное. Или ответ. Или просто устала от города.

Мариам кивнула, как будто понимала.

— Я тоже устала. От города. От дома. От себя, даже. Думала, в горах станет легче.

— Станет, — сказала Вера. — Не сразу. Но станет.

Она не знала, правда ли это. Но звучало убедительно.

Мариам зевнула, натянула спальник до подбородка. Глаза слипались — день был длинным, а нервы на пределе.

— Ты идёшь завтра дальше? — спросила она сонно.

— Да.

— Можно с тобой? Я не буду мешать. Просто... одной страшно. А с тобой почему-то не страшно.

Вера посмотрела на неё. На розовую флиску. На тёмные волосы, рассыпавшиеся по подкладке спальника. На карие глаза, которые уже закрывались.

— Можно, — сказала Вера.

Мариам улыбнулась во сне — или уже почти во сне.

Вера погасила фонарик. Села в темноте, слушая дождь.

Отец когда-то говорил: «В горах ты узнаёшь человека быстрее, чем за год в городе».

Она пока не знала, кто такая Мариам. Но чувствовала, что эта девчонка с карими глазами изменит её жизнь.

Или погубит.

Вера легла, закрыла глаза.

Дождь барабанил, как пулемёт. Но в палатке было сухо, и рядом кто-то дышал. И это почти было похоже на дом.

---

ЧАСТЬ 2. ИСТОРИИ

Глава 4. Мариам. История

Разговор случился в воскресенье, после обеда.

Мариам мыла посуду. Мать варила компот. Тётки — две сестры отца — сидели на кухне, пили чай и шушукались. Это всегда значило одно: сейчас будет разговор. Не при ней. Для неё.

Отец вошёл, когда Мариам вытирала тарелки. Он не смотрел на неё — на стену, на занавески, на кота, который спал на подоконнике. Куда угодно, только не на дочь.

— Мариам, — сказал он. — Поди сюда.

Она положила полотенце. Пошла.

Села на диван в гостиной. Отец напротив, в кресле. Мать встала в дверях, сложила руки на груди. Тётки притихли на кухне, но уши растопырили — Мариам знала.

— К нам сватаются, — сказал отец. — Хорошие люди. Достойные. Из Пятигорска. У них бизнес, дом, машина. Жених молодой, тридцать два года, не пьёт, не курит. Верующий.

Мариам молчала.

— Ты уже взрослая, — продолжил отец. — Двадцать восемь. Пора. Не век же в девках сидеть.

— Я не сижу, — тихо сказала Мариам. — Я работаю. Я плачу за квартиру. Я содержу себя.

— Это не дело, — мать вступила резко. — Женщина должна быть за мужем. За сильным плечом. А ты одна, без роду без племени. Кто ты без семьи?

— Я — это я, — сказала Мариам. — И этого достаточно.

Отец поморщился, как от зубной боли.

— Мы не будем спорить, — сказал он. — Через неделю приедут знакомиться. Ты будешь дома. Наденешь платье. Будешь улыбаться. Поняла?

Мариам посмотрела на него. Впервые за долгое время — прямо, в глаза.

— А если я не хочу?

Отец промолчал. Мать за спиной всхлипнула — или сделала вид.

— Ты наша дочь, — сказал отец тихо. — И пока ты живёшь под нашей крышей, ты делаешь то, что мы говорим.

— Я не живу под вашей крышей, — сказала Мариам. — Я снимаю квартиру. Сама. На свои деньги.

— Ты наша дочь, — повторил отец. — Это не меняется.

Она встала. Не хлопнула дверью — прошла тихо, как тень, в свою комнату. Села на кровать, обхватила колени. Смотрела в стену.

Три часа она сидела так. Потом встала, взяла телефон, открыла карту. Набрала в поиске: «горы Кавказа, туристические маршруты». Потом: «палатка, спальник, горелка». Потом: «как уйти из дома навсегда».

Она не плакала. Плакать было бесполезно.

На следующий день она заехала на съёмную квартиру, собрала рюкзак. Взяла кредитку, паспорт, телефон. Флиску — розовую, дурацкую, но тёплую. Кеды, которые продавец назвал «для лёгких маршрутов». Палатку — самую дешёвую, потому что деньги были на пределе.

Вечером она зашла к родителям. Сказала матери:

— Я ухожу.

— Куда? — мать не поняла.

— В горы.

— Надолго?

— Не знаю.

Мать заплакала. Настоящими слезами, не театральными.

— Ты бросаешь нас, да? Бросаешь семью, бросаешь всё. Ради чего? Ради гор?

— Ради себя, — сказала Мариам.

Отец не вышел из комнаты. Не попрощался. Мариам слышала, как скрипнуло кресло — он повернулся к стене.

Она вышла. Не хлопнула дверью.

На улице было тепло. Июнь. Цвели деревья. Мариам шла по Нальчику, и в груди у неё было пусто. Не больно, не страшно — пусто. Как будто она уже умерла для них, а они для неё.

Она остановилась у подъезда. Достала телефон. Написала брату одно сообщение: «Я уехала. Не ищи. Я позвоню сама».

Он перезвонил через минуту. Она не взяла.

Потом села в такси, доехала до трассы, поймала попутку до предгорий.

В машине пахло бензином и сигаретами. Водитель, усатый дядька на старой «Ниве», спросил:

— Девушка, вы куда одна? Опасно.

— В горы, — сказала Мариам. — Там безопасно. Там нет людей.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Она смотрела в окно. Город оставался позади — серый, душный, чужой. А впереди были горы. Зелёные. С белыми шапками. И воздух, который пах цветами.

Она не знала, что ждёт её там. Не знала про карстовые шахты, про секту, про маковый чай, про ломку и погоню. Не знала про Веру — холодную, надёжную, которая научит её выживать.

Она просто ехала в горы.

Потому что выбора не было.

---

Глава 5. Вера. История

Вера проснулась в шесть утра. Как всегда.

Будильник не нужен — организм привык за двенадцать лет офисной работы. Она полежала минуту, глядя в потолок. Потолок был серым, с пятном от протечки. Хозяйка обещала починить три года назад. Вера перестала напоминать.

Рядом, на тумбочке, лежал телефон. Ноль сообщений. Ноль пропущенных. Вера проверила по привычке — и положила обратно. Она давно никого не ждала.

Она встала, пошла в душ. Вода нагревалась долго — колонка старая, сосед сверху вечно что-то крутит. Вера стояла под холодной, ждала. Не дрожала. Привыкла. Потом вода пошла тёплая, потом горячая. Она мылась быстро, без геля — мыло, которое пахло ничем. Зачем эти банки с надписями «страсть» и «нежность»? Для кого?

На кухне сварила кофе. Растворимый, дешёвый, потому что нормальный она не пила. Зачем тратить деньги на то, что не чувствуешь? Кофе был просто горячим. Она выпила его, стоя у окна.

Внизу, во дворе, бабки уже сидели на лавочке. Обсуждали кого-то. Вера не вслушивалась. Она знала, что они говорят про неё — «вон та, с третьего этажа, худая, не улыбается, мужика нет». Ей было плевать.

Сосед, дядька лет пятидесяти, вышел из своей квартиры, когда она закрывала дверь. Он был в трусах и майке, с похмелья, как обычно.

— Вера, — сказал он сипло. — Зеркало не одолжишь? Моё разбил вчера.

— Нет, — сказала Вера и пошла к лифту.

Он не обиделся. Он никогда не обижался. Это было хуже всего — когда даже сосед-алкоголик не воспринимает тебя всерьёз.

Она села в машину — старый «Фольксваген», десять лет, но ездит. До работы двадцать минут по пробкам. Вера включала радио, но не слушала. Просто чтобы не было тихо.

Офис встретил её запахом кофе и дешёвого освежителя воздуха. Открытое пространство, двадцать столов, пластиковые цветы на подоконниках. Её стол стоял у окна — она попросила начальника два года назад, и он удивился: «Ты же не смотришь в окно». «Зато никто не смотрит на меня», — ответила она.

Начальник, Игорь Семёнович, вышел из кабинета ровно в 8:30. Увидел Веру — уже за столом — кивнул. Она не улыбнулась в ответ. Он привык.

— Вера, — сказал он. — Там клиент из Новороссийска, бумаги зависли. Разберись.

— Хорошо, — сказала Вера.

Она работала молча. Открыла базу, нашла заявку, позвонила в Новороссийск. Трубку взяла секретарша, которая вечно путала фамилии. Вера терпеливо объяснила. Потом ждала. Потом перезвонила. Потом отправила письмо. Всё это — без эмоций, как робот.

Коллеги за соседними столами обсуждали вчерашний сериал. Смеялись. Вера не слушала. Она не смотрела сериалы. Зачем?

В обед она достала контейнер с гречкой и курицей. Еда была пресной — соль и перец она не добавляла принципиально. Вкус — это лишнее. Еда — это топливо. Она ела медленно, глядя в монитор. Рядом кто-то позвал её в столовую. Она отказалась.

После работы — снова пробки. Вера сидела в машине, смотрела на красные огни хвостов и думала: «Зачем я еду домой?». Не потому, что там плохо. Потому что там никого.

Дома она разогрела ужин. Замороженные овощи с рисом. Съела. Помыла посуду. Включила телевизор — какой-то канал, где показывали старые фильмы. Не смотрела — звук просто заполнял пустоту.

Она села на диван, обхватила колени руками. В голове было пусто. Не тоскливо, не больно — пусто. Как будто внутри выключили свет.

Вера залезла в телефон. Листала ленту. Фотки чужих походов, чужих улыбок, чужих детей. Кто-то радовался жизни. Она не завидовала. Просто не понимала.

Потом она открыла карту. Набрала: «Лагонакское нагорье, тропы». Читала форумы, где мужики с аватарками из Килиманджаро обсуждали, какой газовый баллон лучше брать. Всё это было знакомым. Уютным. Настоящим.

Она вспомнила отца. Не смерть — она не любила об этом думать. Вспомнила, как они сидели у костра в лесах под Пермью. Как он учил её забивать колышки. Как говорил: «В горах ты сама по себе. Никто не поможет. И это — самое честное, что есть в жизни».

Вера закрыла телефон. Легла на диван. Заснула под звук телевизора.

На следующий день она позвонила в турфирму и заказала билет до Краснодара. Потом нашла на карте маршрут в Лагонаки. Потом купила газовый баллон и запас еды.

Сосед постучал в дверь вечером — спросить, не одолжит ли он соль. Вера открыла, дала пачку. Сосед сказал: «Ты куда-то собралась?» — «В горы», — ответила Вера. «Одна?» — «Одна». — «Страшно небось?» — «Страшно дома, — сказала Вера. — В горах просто холодно».

Сосед не понял. Он ушёл, забрав соль.

Вера закрыла дверь, встала у окна.

Внизу, в темноте, горели фонари. Где-то лаяла собака. Обычный вечер в обычном городе, где она прожила двенадцать лет и так и не стала своей.

Она не плакала. Вера вообще почти не плакала. С тех пор как отец умер, она выплакала всё за один раз. В лесу. На пеньке. Как зверь.

Больше слёз не осталось.

Через два дня она стояла на тропе в Лагонаки. Ветер дул в лицо, пахло чабрецом и солнцем. Рюкзак привычно давил на плечи. Внутри было пусто — но пустота эта была чистой. Как лист бумаги, на котором ещё можно что-то написать.

Она не знала, что напишет. Не знала про Мариам, про маковый чай, про секту, про ломку и погоню.

Она просто шла в горы.

Потому что дома она умерла бы. Не телом — тем, что внутри.

---

ЧАСТЬ 3. ПУТЬ

Глава 6. Дорога вверх

Утром дождь кончился.

Вера выглянула из палатки первой — привычка. Небо было чистым, солнце только поднималось из-за хребта, и горы стояли розовые, как огромные кристаллы. Воздух пах мокрой травой и чем-то сладким — можжевельником, что ли.

Мариам спала, свернувшись калачиком в розовой флиске. Во сне она выглядела младше — лет на двадцать, не больше. Вера не стала её будить. Собрала свой рюкзак, заварила чай, села на камень ждать.

Минут через десять Мариам заворочалась, высунула нос из спальника:

— Вода есть?

— Есть.

— Горячая?

— Тёплая.

— Сойдёт.

Она вылезла из палатки, потянулась, зевнула. Волосы торчали во все стороны, глаза ещё сонные. Вера протянула ей кружку.

— Спасибо.

— Собирайся. Через полчаса выходим.

Мариам не спорила. Быстро — по её меркам — свернула палатку, запихала в рюкзак. Вера наблюдала краем глаза: та всё ещё делала ошибки — перекручивала дуги, путала стороны, — но уже не материлась. Прогресс.

Они вышли в восемь.

Тропа пошла вверх. Не круто, но настойчиво, как будто горы решили проверить новичка на прочность. Вера шла впереди, задавала темп — размеренный, без рывков. Мариам плелась сзади, иногда отставала, потом догоняла.

— Ты специально так быстро идёшь? — спросила она через полчаса.

— Нет. Ты просто медленная.

— Спасибо, поддержала.

Вера не ответила.

Они шли молча. Вокруг расстилались альпийские луга — зелёные, сочные, усыпанные цветами. Где-то внизу остались рододендроны, выше начинались другие растения. Вера не знала их названий. Ей было плевать.

Мариам знала.

— Смотри, — сказала она, останавливаясь у маленького кустика с жёлтыми цветами. — Горечавка. От желудка помогает. А это — зверобой, сам знаешь. А вот это вообще редкая штука, краснокоренник...

Она говорила быстро, с воодушевлением, как будто показывала свои сокровища. Вера смотрела на неё и впервые подумала: «Она ненормальная. Но мне это нравится».

— Ты всё это запомнила из книги? — спросила Вера.

— Ага. Три раза прочитала. У меня память хорошая, когда интересно.

— А в школе была хорошая?

— В школе я спала, — усмехнулась Мариам. — Там не было про горы.

Они пошли дальше. Тропа стала круче. Вера чувствовала, как работают икры — привычная нагрузка. Мариам дышала чаще, но не жаловалась. Хотя Вера видела — тяжело.

— Можешь идти медленнее, — сказала Вера.

— Я не жалуюсь.

— Я вижу. Просто предлагаю.

Они сбавили шаг. Теперь шли рядом — насколько это было возможно на узкой тропе.

Мариам смотрела по сторонам, то и дело наклоняясь к растениям. Вера смотрела под ноги — на камни, на корни, на возможные опасности. Они были разными. И это почему-то не мешало.

— А ты как научилась ходить в горы? — спросила Мариам. — Отец научил?

— Да.

— Он был альпинистом?

— Нет. Просто любил горы. Водил меня с детства. Сначала на Урал, потом на Кавказ. Говорил, что в горах человек становится честным.

— Честным?

— С самим собой. Там не спрячешься. Ни от страха, ни от усталости. Горы всё показывают.

Мариам замолчала, обдумывая.

— А ты боишься? — спросила она.

— Чего?

— Горы. Высоты. Медведей.

— Медведей боюсь, — честно сказала Вера. — Высоты — нет. Горы уважаю.

— А я боюсь, — призналась Мариам. — Всего. Но иду.

— Это правильно, — сказала Вера. — Страх — не повод не идти.

Мариам улыбнулась. Вера почти улыбнулась в ответ. Почти.

Они остановились на привал через два часа. Вера нашла ровную площадку у ручья. Мариам сразу села на камень, стянула кеды.

— Ноги трутся, — сказала она.

— Кеды, — ответила Вера.

— Знаю. Сама дура.

Она разулась, опустила ноги в ледяную воду. Взвизгнула, но не вытащила.

— Кайф.

Вера достала сухари и вяленое мясо. Разломила пополам, протянула Мариам.

— Ешь.

— А ты?

— Я тоже буду.

Они ели молча. Солнце поднялось высоко, припекало. Где-то в траве стрекотали кузнечики. Вода в ручье блестела.

— Вера, — сказала Мариам. — А ты бы хотела остаться здесь навсегда?

— Что значит — навсегда?

— Ну, жить в горах. Построить дом. Растить овец. Не возвращаться в город.

Вера подумала.

— Нет, — сказала она. — Города не люблю, но люди мне нужны. Иногда.

— А мне — нет, — сказала Мариам. — Мне нужны только горы. И тишина.

Вера посмотрела на неё. На тёмные волосы, на карие глаза, в которых горел какой-то странный огонь. На розовую флиску, уже испачканную в траве.

«Она не выживет здесь одна, — подумала Вера. — Но я сделаю всё, чтобы она выжила».

Почему — она не знала. Просто чувствовала.

— Пошли, — сказала Вера, вставая. — Нам ещё подниматься.

Она протянула руку. Мариам взяла.

Они пошли дальше. Вверх.

Горы ждали.

---

Глава 7. Воронка

Тропа пошла по плато.

Здесь, на высоте, деревья исчезли. Только трава, камни и ветер — сильный, постоянный, который дул в лицо и заставлял щуриться. Вера любила это место. Открытое. Честное. Никаких кустов, где может прятаться опасность. Только небо, земля и ты.

Мариам шла сзади, всё ещё цепляясь за кеды. Вера предложила ей поменять обувь — у неё были запасные треккинговые ботинки, на размер меньше, но лучше, чем кеды. Мариам отказалась. Гордость.

— Смотри под ноги, — сказала Вера в сотый раз.

— Смотрю, — ответила Мариам в сотый раз.

Они шли по краю пологого склона. Слева от тропы расстилался луг, справа — неглубокая ложбина, заросшая ольхой. Вера знала, что в этих местах полно карстовых воронок. Провалы, колодцы, шахты — земля здесь дырявая, как швейцарский сыр. Отец рассказывал. Она видела несколько штук на карте.

— Не сходи с тропы, — сказала Вера.

— А что там?

— Провалы. Упадёшь — не вытащим.

Мариам фыркнула, но не спорила.

Они прошли ещё метров двести. Ветер стих — ненадолго. Солнце выглянуло из-за облака, и сразу стало жарко. Вера расстегнула штормовку. Мариам сняла флиску, осталась в футболке. Потная, раскрасневшаяся, но упрямая.

— Вера, — сказала она. — А ты видела когда-нибудь медведя?

— Видела.

— И что?

— Испугалась.

— Ты? Испугалась?

— Я не железная, — сказала Вера. — Просто не показываю.

Она хотела добавить что-то ещё, но осеклась.

Впереди, метрах в десяти, тропа расширялась. Справа от неё, в траве, виднелась тёмная промоина. Вера пригляделась. Это была не промоина. Это был край воронки — метров пять в диаметре, заросший кустами. Земля вокруг выглядела свежей, осыпавшейся.

— Мариам, стой, — сказала Вера.

Но Мариам уже поравнялась с воронкой. Она смотрела на другую сторону — на хребет, на белые шапки, на облака. Она не видела, куда ставит ноги.

— Стой, блядь! — крикнула Вера.

Мариам остановилась. Посмотрела на Веру. В глазах — испуг и непонимание.

— Что?

— Не двигайся. Смотри под ноги.

Мариам опустила голову. Её правая нога стояла в пяти сантиметрах от края. Трава под кедой нависала над пустотой.

Она замерла.

— Вера, — тихо сказала она. — Там пусто.

— Я знаю. Не двигайся. Я подойду.

Вера шагнула к ней. Медленно, стараясь не создавать вибраций. Земля под ногами казалась надёжной, но Вера знала — карст не прощает. Край может обрушиться в любую секунду.

Она подошла, взяла Мариам за руку. Потянула. Мариам шагнула назад. Земля под её кедой осыпалась — кусок дерна упал вниз, и оттуда донёсся звук: глухой, далёкий, как будто камень упал в глубокий колодец.

Мариам всхлипнула.

— Тихо, — сказала Вера. — Ты в безопасности. Отойди ещё.

Они отошли на три метра. Только тогда Вера выдохнула.

Мариам села на траву. Дрожала. Губы тряслись, но она не плакала.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

— Ты спасла мне жизнь.

— Пока нет. Жизнь ты спасёшь сама, когда перестанешь ходить в кедах.

Мариам не засмеялась. Она смотрела на воронку — тёмный провал, заросший кустами. Там, внизу, было темно. Сколько метров — неизвестно. Пять, десять, пятьдесят.

— Что это? — спросила она.

— Карстовая воронка. Их тут полно. Входы в подземные пещеры, шахты. Некоторые глубиной до пятисот метров.

— Пятьсот?

— Ага. Упадёшь — не долетишь.

Мариам сглотнула.

Вера стояла рядом, смотрела на неё. Девчонка была напугана, но не сломлена. Это хорошо.

— Пошли, — сказала Вера. — Нам ещё подниматься.

— Дай минуту, — попросила Мариам.

Вера села рядом. Молчала. Не обнимала, не утешала — просто была здесь.

Через минуту Мариам встала. Отряхнула штаны.

— Я больше никогда не надену кеды, — сказала она.

— Вот и умница, — ответила Вера.

Она достала из рюкзака свои запасные ботинки. Коричневые, потрёпанные, но надёжные. Протянула Мариам.

— На, примерь.

— А ты?

— У меня есть. Надевай.

Мариам стянула кеды, сунула ноги в ботинки. Размер почти подошёл — великоваты, но лучше, чем кеды.

— Спасибо, — сказала она ещё раз.

— Не благодари. Просто иди.

Они пошли дальше. Теперь Вера шла сзади — чтобы видеть, куда ступает Мариам. Мариам шла впереди, в чужих ботинках, и каждый раз смотрела под ноги.

Тропа уходила вверх.

Воронка осталась позади. Но Вера знала: таких воронок здесь сотни. И не все они видны с первого взгляда.

Она не сказала об этом Мариам.

Пусть пока думает, что самое страшное уже позади.

---

Глава 8. Знаки

К вечеру второго дня совместного пути они вышли к широкому распадку.

Место было красивым. Вера, повидавшая горы, и та замерла на секунду. Склон уходил вниз широкими террасами, заросшими альпийскими лугами. Трава здесь была не такой высокой, как внизу, — стриженная ветрами, но густая, ярко-зелёная, с вкраплениями синих горечавок и белых анемонов. Где-то далеко, километрах в трёх, блестела полоска ручья — тонкая, как нитка.

За ручьём поднимался лес. Не сплошной, а редкий, из низкорослых берёз и кавказских сосен, искривлённых ветрами. Стволы у них были странными — скрученными, как будто кто-то выворачивал их из земли и ставил обратно. За лесом снова вздымались луга, а выше — голые скалы, розоватые на закатном солнце.

Мариам стояла рядом, раскрыв рот.

— Ничего себе, — сказала она тихо.

— Ничего себе, — согласилась Вера.

Они пошли дальше. Тропа вилась по склону, то приближаясь к обрыву, то уходя в глубь луга. И тут Мариам остановилась, показывая вперёд.

— Смотри!

Метрах в пятидесяти, на каменистом выступе, стояли туры. Четыре или пять животных с большими изогнутыми рогами. Они смотрели в сторону девчонок, замерли, как статуи. Серые шкуры сливались с камнями — если бы Мариам не указала, Вера могла бы и не заметить.

— Красивые, — прошептала Мариам.

— Осторожнее, — ответила Вера. — Они пугливые.

Они пошли медленнее. Туры постояли ещё секунду, потом один из них фыркнул — резко, громко — и всё стадо сорвалось с места. Копыта застучали по камням, животные побежали вверх по склону, легко, как будто гравитация для них была другой. Через несколько секунд они исчезли за гребнем.

— Ух ты, — сказала Мариам. — Я никогда не видела живых туров.

— В горах они часто встречаются, — сказала Вера. — Если повезёт.

Они пошли дальше. Через сотню метров тропа вышла к небольшому ручью. Вода была ледяной, горьковатой на вкус — из-за трав, которые росли по берегам. Вера набрала фляги. Мариам умылась и долго смотрела на своё отражение.

— Я здесь другая, — сказала она.

— В смысле?

— В городе я постоянно напряжена. Здесь — нет. Здесь дышу.

Вера не ответила. Она заметила что-то на противоположном склоне. Крупная тень мелькнула между камней.

— Мариам, тихо, — сказала она шёпотом.

Та замерла.

Тень появилась снова. Медведь. Не огромный, как бывают в этих местах, — скорее, среднего размера, бурый, с лоснящейся на закате шерстью. Он шёл вдоль ручья, не спеша, иногда останавливался, принюхивался.

Мариам вцепилась в руку Веры. Пальцы её дрожали.

— Не двигайся, — прошептала Вера. — Не смотри ему в глаза. Просто стой.

Медведь поднял голову. Посмотрел в их сторону. Секунду — вечность — они смотрели друг на друга. Потом зверь фыркнул, развернулся и потрусил вверх по склону. Скоро его тень растворилась среди скал.

Мариам выдохнула. Шумно, как после задержки дыхания.

— Твою мать, — сказала она. — Это был медведь.

— Был, — согласилась Вера. — Ушёл. Мы ему не интересны.

— А если бы заинтересовали?

— Тогда пришлось бы бежать. Или стоять. Смотря какой медведь.

— Ты издеваешься?

— Нет. Просто это горы.

Они пошли дальше. Настроение изменилось. Туры и медведь напомнили, что здесь не парк аттракционов. Здесь свои хозяева.

Тропа пошла вверх. Вера решила, что нужно успеть подняться до темноты. Мариам плелась сзади, но не жаловалась.

И тут тропа вывела их на ровную площадку.

Вера сразу заметила камни. Три больших валуна, образующих треугольник. На серой поверхности — знаки. Не буквы, не цифры. Что-то среднее между рунами и детскими каракулями. Круги, линии, зигзаги. В центре каждого — символ: круг, разделённый на четыре части.

Мариам подошла ближе.

— Что это?

— Не знаю, — ответила Вера. — Не нравится мне это.

Она осмотрелась. Закат красил небо в розовый и фиолетовый. Где-то внизу уже легли тени. А здесь, на площадке, солнце ещё держалось — последние лучи скользили по камням.

Мариам обошла один валун и замерла.

В центре треугольника, между камнями, на воткнутой в землю палке висела кукла.

Сделана она была из травы и веток, связанных грубой бечёвкой. Вместо глаз — две маленькие чёрные бусины. Вместо рта — кривой надрез, из которого торчал сухой стебель. Кукла раскачивалась на ветру — хотя ветра, кажется, не было.

— Вера, — позвала Мариам. — Иди сюда.

Вера подошла. Посмотрела. Лицо её стало жёстче.

— Не трогай.

— Я и не собиралась.

Они осмотрели площадку. На каждом из трёх камней — одинаковые знаки. На каждой палке — такая же кукла. Три куклы, три камня. Смотрели в разные стороны.

Вокруг — красота. Небо переливалось всеми оттенками заката. Где-то далеко, на склоне, свистнул сурок — резко, тревожно. Потом ещё один. Они перекликались, предупреждали друг друга об опасности.

И среди всей этой красоты — три куклы с чёрными глазами.

— Может, просто дети? — спросила Мариам. — Пошутили?

— Дети сюда не заберутся, — ответила Вера.

Она отошла от камней. Встала на край площадки, посмотрела вниз. В распадке уже сгущались сумерки. Где-то там, внизу, мерцал огонёк. Один. Потом второй. Потом третий.

— Там кто-то есть, — сказала Вера. — Лагерь.

— Туристы?

— Не знаю.

Она вернулась к рюкзакам. Решила перекусить перед подъёмом. Достала сухари, вяленое мясо, воду. Мариам села рядом, но ела без аппетита — всё косилась на кукол.

— Вера, — сказала она. — А если они не туристы?

— Если кто-то живёт в горах без цивилизации, значит, у них есть причина.

— Какая?

— Разная. Кто-то бежит от мира. Кто-то строит свой.

— Как мы?

Вера посмотрела на неё. На розовую флиску, уже измазанную в траве. На карие глаза, в которых закат отражался двумя маленькими солнцами.

— Мы не строим, — сказала Вера. — Мы просто идём.

Она не договорила. Потому что в этот момент её рюкзак, стоявший на краю площадки, соскользнул вниз.

Вера не поняла, как это произошло. Она поставила его на ровное место, в метре от обрыва. Но склон был осыпным, и какой-то камень, видимо, выскользнул из-под лямок. Рюкзак качнулся, замер на секунду — и покатился вниз.

— Нет! — крикнула Вера.

Она бросилась к обрыву. Но рюкзак уже летел — по камням, по траве, подпрыгивая, как живой. Метров через двадцать он ударился о выступ, перевернулся и исчез в расщелине.

Вера стояла на краю. Смотрела вниз.

Мариам подбежала, схватила её за руку.

— Вера, не надо. Пропал.

— Там еда. Палатка. Горелка. Спальник, — перечислила Вера механически. — Всё.

— У меня есть, — сказала Мариам. — Поделим.

— Твой спальник на плюс пять. Моя куртка в рюкзаке. Аптечка. Треккинговые палки.

— Поделим, — повторила Мариам.

Вера выдохнула. Посмотрела вниз — туда, где исчез рюкзак. Расщелина была глубокой, метров тридцать-сорок. Спускаться без верёвки — самоубийство.

— Есть второй вариант, — сказала она тихо.

— Какой?

— Там, откуда пришли эти знаки, кто-то живёт. Вон их огни. Может, у них есть еда. Может, помогут.

Мариам посмотрела на кукол. На камни. На треугольник, который смотрел в небо. Где-то внизу снова свистнул сурок.

— Ты серьёзно?

— У нас нет выбора, — сказала Вера. — Без палатки мы замёрзнем. Без еды — протянем два дня. А до цивилизации — три, если быстро идти.

Мариам молчала.

— Ты боишься, — сказала Вера.

— А ты нет?

— Я тоже, — сказала Вера. — Но выбора нет.

Она взяла свой пустой рюкзак — в нём остались только документы и телефон без сети. Надела на плечи.

— Пошли.

Мариам поднялась. Закинула свой рюкзак — тяжёлый, полный. Посмотрела на кукол ещё раз. Те смотрели на неё чёрными бусинами.

— Вера, — сказала она. — А если они плохие?

— Тогда мы уйдём.

— А если не отпустят?

Вера не ответила.

Она пошла по тропе, которая вела вниз — туда, откуда пришли знаки. Туда, где мерцали огни.

Мариам пошла за ней.

Куклы остались позади.

---

ЧАСТЬ 4. СЕКТА

Глава 9. Лагерь

Они спускались в темноте.

Тропа была плохо различима — только свет налобных фонарей вырывал из мрака кусок земли, камни, корни. Вера шла впереди, Мариам сзади, цепляясь за её рюкзак. Склон был крутым, и каждый шаг отдавался в коленях.

— Сколько ещё? — спросила Мариам.

— Огонь близко. Минут двадцать.

Огней было три. Они мерцали внизу, жёлтые, тёплые. С такого расстояния казалось, что кто-то сидит у костра. Может, туристы. Может, пастухи. А может, те, кто оставил кукол наверху.

Вера не сказала этого вслух. Мариам и так тряслась.

Тропа выровнялась. Они вышли на широкую террасу, заросшую высокой травой. Здесь, защищённая от ветра скалами, стояла стоянка. Не палатки — настоящие постройки. Пять или шесть хижин из камня и дерева, разбросанных по склону. Крыши плоские, засыпанные дёрном, кое-где торчат трубы из жести. Между хижинами — костровища. Вера насчитала три. У каждого — люди.

У первого, самого большого костра, сидели пятеро. Мужчины и женщины, одетые просто — в штормовки, свитера, самодельные жилеты. Один, бородатый, в вязаной шапке, помешивал что-то в котле. Женщина рядом чинила сетку. Двое парней кололи дрова. Ещё одна девушка, совсем молодая, сидела чуть поодаль и читала книгу при свете фонарика.

У второго костра готовили еду — три женщины в платках, молча, слаженно. Рядом возились двое детей лет пяти-семи.

У третьего костра сидела компания помоложе — человек шесть. Пили чай, разговаривали, смеялись.

Из-за хижин выглядывали другие лица. Кто-то нёс дрова. Кто-то чинил крышу. Кто-то просто стоял и смотрел в их сторону.

Вера насчитала не меньше пятнадцати человек. Может, больше. В темноте было не разглядеть.

— Ты видишь? — прошептала Мариам. — Их много.

— Вижу, — ответила Вера.

Они стояли на краю стоянки, не решаясь подойти. Первым их заметил парень с топором — один из тех, кто колол дрова у первого костра. Он поднял голову, посмотрел на них — без злобы, скорее с любопытством.

— Эй, — крикнул он. — У вас всё в порядке?

Все головы повернулись к ним. Пятнадцать пар глаз. Пятнадцать лиц — разных, но похожих чем-то общим. Спокойствием. Или пустотой.

Вера шагнула в круг света.

— У нас проблема, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Рюкзак упал в расщелину. Еда, палатка, всё там.

Бородатый у костра поднялся. Кивнул остальным — мол, работайте дальше, я разберусь.

Он подошёл. Вблизи оказался выше, чем казалось. Лет сорока, с тёплыми глазами и спокойным лицом. Не вожак — так, один из старших.

— Туристы? — спросил он.

— Да, — ответила Вера. — Идём на перевал.

— Одни?

— Вдвоём.

Бородатый посмотрел на Мариам, которая пряталась за спиной Веры, на её розовую флиску, на ботинки не по размеру. Потом оглянулся на своих — на пятнадцать человек, которые ждали его реакции.

— Проходите, — сказал он. — Чай будет через пять минут. Согреетесь. Палатку дадим, еду. Утром решим, как вам помочь.

Вера не двинулась.

— Мы не просим милостыню, — сказала она. — Можем заплатить. Или отработать.

Бородатый улыбнулся. Улыбка была тёплой, но что-то в ней не складывалось. Как будто он улыбался не им — своим, тем, кто смотрел со стороны.

— Милостыню не даём. Помогаем. Садитесь.

Вера посмотрела на Мариам. Та пожала плечами — мол, решай ты.

Они сели у костра. Кто-то пододвинул чурбаки. Женщина, которая чинила сетку, протянула им пледы — шерстяные, грубые, но тёплые.

— Спасибо, — сказала Мариам.

— Пожалуйста, — ответила женщина. — Я Лена. А это Сергей. — она кивнула на бородатого. — Остальных сами узнаете.

Сергей разлил чай по кружкам. Чай был тёмным, пах травами — чабрецом, душицей, чем-то ещё, сладковатым.

— Пейте, — сказал он. — Согреетесь.

Мариам взяла кружку, сделала глоток. Обожглась, но не выпустила.

— Вкусно, — сказала она.

— Свой сбор, — ответил Сергей. — Здесь, в горах, аптека под ногами.

Вера не пила. Она смотрела на людей. На их лица. На то, как они двигаются, разговаривают, улыбаются. Всё выглядело правильно. Слишком правильно.

— Давно вы здесь? — спросила она.

— Кто по-разному, — ответил Сергей. — Я — три года. Лена — два. Молодёжь — кто полгода, кто месяц.

— А зачем?

Сергей помешал в котле. Не спешил с ответом.

— Каждый приходит за своим, — сказал он. — Кто-то устал от города. Кто-то потерял смысл. А кто-то просто ищет место, где можно жить по-человечески.

— И нашли?

— Думаю, да.

Вера отставила кружку. Не притронулась.

— Вера, — тихо сказала Мариам. — Выпей. Здесь холодно.

— Потом, — ответила Вера.

Сергей заметил. Не подал виду.

Они сидели у костра ещё час. Разговаривали о погоде, о тропах, о медведях. Мариам рассказала про туров, про то, как воронка чуть не съела её. Люди смеялись — добродушно, без насмешки. Вера молчала. Внутри нарастало странное чувство. Не страх — тревога.

Потом Лена отвела их в свободную хижину. Внутри было чисто, пахло деревом и сушёными травами. Две лежанки, накрытые овечьими шкурами. Керосиновая лампа на столе.

— Устраивайтесь, — сказала Лена. — Утром поговорим. Спите спокойно.

Она ушла. Мариам рухнула на лежанку, натянула шкуру до подбородка.

— Вера, — сказала она. — Они хорошие. Зачем ты такая недоверчивая?

— Не знаю, — ответила Вера. — Просто... слишком хорошо.

— Ты параноик.

— Может быть.

Мариам закрыла глаза. Через минуту она уже спала — чай и усталость сделали своё дело.

Вера сидела на своей лежанке, не раздеваясь. Смотрела на пламя лампы. Слушала, как за стеной переговариваются люди. Их голоса были тихими, спокойными. Ни криков, ни ругани.

«Может, я и правда параноик», — подумала она.

Она легла. Не сняла ботинки. Нож положила под подушку.

И долго смотрела в потолок, прежде чем провалиться в тяжёлый, тревожный сон.

За стеной всё так же тихо говорили люди.

И где-то в темноте свистнул сурок.

---

Глава 10. Дни идут

День первый.

Мариам проснулась от запаха дыма. За тонкой стеной хижины кто-то разжигал костёр, и едкий аромат сосновых веток просачивался внутрь, смешиваясь с запахом трав и шерсти. Она лежала, не открывая глаз, и слушала. Голоса. Несколько человек переговаривались негромко, деловито. Где-то стучал топор. Где-то блеяла коза.

— Вставай, — сказала Вера.

Мариам открыла глаза. Вера сидела на своей лежанке, полностью одетая, ботинки зашнурованы, нож на поясе. Спала она — если вообще спала — сидя, прислонившись к стене.

— Ты не раздевалась? — спросила Мариам.

— Нет.

— Зря. Здесь тепло.

Вера ничего не ответила.

Они вышли. Утро было ясным, солнце только показалось из-за хребта, и воздух казался прозрачным до звона. Стоянка жила. У костров уже хлопотали люди. Кто-то завтракал, кто-то собирал снаряжение, кто-то водил детей к ручью умываться. Вера насчитала человек двадцать — днём их оказалось больше, чем ночью.

Сергей сидел на чурбаке у центрального костра и пил чай. Увидел девчонок, помахал рукой.

— Садитесь завтракать. Каша готова.

Мариам села. Вера стояла, оглядывая стоянку.

— Мы не можем оставаться, — сказала она.

— Можете, — ответил Сергей. — Ваш рюкзак мы не достанем. До цивилизации три дня пути без снаряжения. У вас его нет. Вы останетесь.

— Надолго?

— Сколько понадобится. Мы поможем собрать новое снаряжение. У нас есть запасы. А вы пока поживёте, поработаете.

Мариам взяла кружку с чаем. Того же самого — тёмного, пахучего, с травяной сладостью. Вера смотрела, как она пьёт. Как расслабляются плечи. Как появляется лёгкая улыбка.

— Не пей слишком много, — тихо сказала Вера.

— Почему?

— Не знаю. Не нравится мне этот чай.

Мариам пожала плечами и отпила ещё.

День третий.

Они остались. У Веры не было выбора — без палатки, без запаса еды, без запасной куртки идти через перевал было самоубийством. Сергей обещал дать снаряжение через неделю — «найдём, подберём». Вера не верила. Но осталась.

Мариам работала с утра до вечера. Помогала по хозяйству: носила воду, колола дрова, чистила рыбу. Работа была физической, непривычной, но она не жаловалась. Ей даже нравилось. Простые движения, никаких мыслей. Сектанты — Вера про себя называла их так — хвалили её, улыбались, называли «сестра».

Вера работала меньше. Она больше наблюдала. Смотрела, как устроена эта жизнь. Распорядок: подъём в шесть, завтрак, работа, обед, работа, ужин, костёр, песни, сон. Всё общее — еда, вещи, даже одежда. Лена отдала Мариам свой старый свитер — тот, розовую флиску, которую та носила с первого дня, повесили на верёвку, и теперь в ней ходила девчонка, которую звали Соня.

— Ты не против? — спросила Соня у Мариам.

— Нет, — ответила та. — Здесь всё общее.

Вера сжала зубы.

На третий день она заметила, что Мариам стала другой. Медленнее. Спокойнее. Если раньше она могла спорить, смеяться, раздражаться, то теперь её эмоции сгладились, как будто кто-то убавил громкость. Она меньше говорила. Чаще улыбалась той самой лёгкой, отрешённой улыбкой.

— Ты как? — спросила Вера.

— Хорошо, — ответила Мариам. — Мне здесь нравится.

— Чай пьёшь?

— Пью. Он помогает.

— От чего?

— От всего.

Вера замолчала. Вечером, когда все собрались у костра и Лена разливала чай по кружкам, Вера взяла свою. Посмотрела на тёмную жидкость. Понюхала. Сладкий, травяной запах, и что-то ещё — чуть горьковатое, едва уловимое.

Она выпила.

Не потому, что хотела. Потому что голова раскалывалась уже второй день, а сектанты, как назло, не давали обычной воды — только чай. «Чай лечит, — говорила Лена. — Чай даёт силу».

Вера выпила. Голова прошла через полчаса.

На четвёртый день она выпила снова. Уже без страха.

День шестой.

Вера шла к ручью за водой. Свернула за хижины, потом нырнула в заросли ольхи. Здесь, за стоянкой, склон проседал — карстовая воронка, заросшая кустами. Вера спустилась по осыпающемуся краю. Внизу было теплее — воронка работала как ловушка для солнечного тепла, снег здесь не задерживался даже зимой. Идеальное место для того, что нельзя показывать чужим.

Ряды. Аккуратные, ровные ряды. Коробочки мака. Созревшие. Надрезанные. Белый сок засох на лепестках чёрными каплями.

Вера замерла. Сердце застучало где-то в горле.

Она знала, что это. Не читала — видела в документальных фильмах. Мак. Снотворный мак. Не декоративный — тот самый, из которого варят опий.

Она сунула одну коробочку в карман. Пошла обратно. Никто не видел.

Вечером, когда Лена разливала чай, Вера смотрела на тёмную жидкость иначе. Сладкий запах, горьковатое послевкусие — всё встало на свои места.

Она не сказала Мариам. Не сейчас. Сначала надо понять, что делать.

Ночью, когда Мариам уже спала, Вера сидела на лежанке, сжимая в кулаке сухую коробочку мака.

«Мы в ловушке, — подумала она. — И я сама пила этот яд».

Она не спала до утра.

---

Глава 11. Мак

Дни тянулись медленно.

Вера потеряла счёт. Кажется, десятый. Или одиннадцатый. Утро начиналось одинаково: звон в голове, сухость во рту, дрожь в пальцах. Она лежала на лежанке, смотрела в потолок и знала — сейчас придёт Лена с чаем. Или Сергей. Или та девчонка, Соня, которая теперь носила её розовую флиску.

И она выпьет. Потому что без чая не встать. Потому что без чая мир — серый, колючий, враждебный. Потому что без чая она — никто.

— Вставай, — сказала Мариам.

Она уже была одета, причесана, улыбалась. Розовой флиски на ней больше не было — та ушла к Соне, — но Мариам носила чужой шерстяной свитер, мешковатый, тёплый, и выглядела в нём почти уютно.

— Чай сейчас принесут, — добавила она.

— Я знаю, — ответила Вера.

Она села, поставила ноги на холодный земляной пол. Голова кружилась. Сутки без чая — последний раз она пила вчера утром, заставила себя пропустить вечерний. Думала, что сможет. Не смогла.

— Плохо выглядишь, — сказала Мариам.

— Сама знаю.

Лена вошла без стука. В руках — поднос с двумя кружками. Пар шёл над тёмной жидкостью, пахло чабрецом, душицей и тем самым — сладковатым, чуть приторным, от чего у Веры начинали течь слюни, как у собаки Павлова.

— Пейте, — сказала Лена, поставила поднос и вышла.

Мариам взяла кружку, сделала большой глоток. Зажмурилась от удовольствия.

— Вкусно, — сказала она. — Я теперь без этого чая не представляю утро.

Вера молчала. Смотрела на свою кружку. Пальцы дрожали. Она ненавидела себя за эту дрожь. За то, что не может отказаться. За то, что тело уже знало — сейчас станет легче.

Она выпила.

Тёплая волна прошла по горлу, опустилась в желудок, разлилась по венам. Через минуту дрожь ушла. Голова прояснилась. Мир снова стал цветным.

— Видишь? — сказала Мариам. — Хорошо же.

— Хорошо, — ответила Вера.

Она ненавидела этот чай. И ненавидела то, как сильно она его хотела.

День двенадцатый.

Мариам перестала спрашивать, когда они уходят.

В первые дни она каждое утро заводила разговор: «Вера, когда мы пойдём? Надо же собираться». Вера отвечала: «Скоро. Надо дождаться снаряжение». Потом Мариам перестала спрашивать. Потом начала говорить: «Может, останемся ещё на денёк? Здесь спокойно. Здесь хорошо».

Вера смотрела на неё и не узнавала.

Та Мариам, которая ворвалась в её палатку под дождём, — нервная, громкая, с огнём в глазах, — исчезла. На её месте была другая. Спокойная. Сонная. С лёгкой улыбкой, которая не сходила с лица.

— Мариам, — сказала Вера. — Нам надо уходить.

— Куда?

— На перевал. Домой.

— Зачем?

Вера замолчала.

— Здесь дом, — сказала Мариам. — Тут тепло. Тут люди. Тут никто не заставляет меня быть кем-то другим.

— Они подсадили тебя на чай.

— Какой чай? Обычный, травяной. Ты сама пьёшь.

— Я пью, потому что у меня без него голова раскалывается.

— Вот видишь, — Мариам улыбнулась. — Он помогает. Это же горы, Вера. Здесь всё натуральное. Никакой химии.

Вера хотела сказать: «Там мак». Не сказала.

Потому что если бы она сказала, пришлось бы объяснять, откуда знает. А если объяснять — признаваться, что нашла коробочку, что молчала всё это время, что сама пьёт этот яд и не может остановиться.

Она не была готова.

День четырнадцатый.

Вера встала раньше всех.

Было ещё темно, когда она выскользнула из хижины. Голова болела — вчера она выпила только половину кружки, спрятав остальное в рукав. Сектанты не заметили — или сделали вид. Лена смотрела, но ничего не сказала.

Вера пошла к ручью. Не по тропе — напрямик, через заросли ольхи. Хотелось побыть одной. Подумать.

Она шла, раздвигая ветки. Ноги скользили по мокрой траве. Где-то слева послышался плеск — может, рыба, может, водяная крыса.

Она вышла на небольшую поляну. И остановилась.

Здесь, в низине, скрытая от посторонних глаз склоном и кустами, была плантация.

Ряды. Аккуратные, ровные ряды. Коробочки мака. Созревшие. Надрезанные. Белый сок засох на лепестках чёрными каплями.

Вера стояла, не дыша.

Вот оно. То, что она подозревала. То, что знала, но не хотела знать.

Плантация была большой. Метров двадцать в длину, десять в ширину. Ухоженная, политая, прополотая. Не для себя — для дела. Здесь выращивали не для чая. Здесь выращивали для чего-то большего.

Вера сделала шаг назад. Потом другой.

Она развернулась и пошла обратно. Быстро, почти бегом. Ветки хлестали по лицу, но она не чувствовала.

В хижине спала Мариам. Та самая Мариам, которая ещё неделю назад рвалась в горы, которая боялась, но шла. Теперь она лежала, свернувшись калачиком, и улыбалась во сне.

Вера села на лежанку, обхватила голову руками.

Она должна была сказать. Должна была разбудить, объяснить, увести отсюда. Сегодня же. Сейчас.

Но в кармане лежала сухая коробочка мака, которую она нашла несколько дней назад. А в крови гулял чай, который она пила утром.

— Что же мы наделали, — прошептала Вера.

Ответа не было.

За стеной начинался новый день. Кто-то разжигал костёр. Кто-то нёс дрова. Где-то захихикали дети.

Вера встала. Вышла из хижины. Улыбнулась Лене, которая протягивала ей кружку с чаем.

— Спасибо, — сказала Вера.

И выпила.

До краёв.

---

Глава 12. Трещина

Это случилось на пятнадцатый день.

Вера проснулась от того, что за стеной пели. Негромко, монотонно, на одном дыхании. Слова были незнакомыми — не русские, не кабардинские, не похожие ни на что слышанное раньше. Тягучие, как смола.

Она вышла из хижины.

На площадке перед костром стояли сектанты. Все — от мала до велика. Двадцать человек, выстроившихся полукругом. Глаза закрыты, руки подняты к небу. Покачиваются в такт пению.

Сергей стоял в центре, раскинув руки, как распятый. Глаза его были открыты, но смотрели сквозь реальность — куда-то вглубь, где Веры не существовало.

Она хотела уйти — но ноги не слушались. Стояла, смотрела, слушала этот вой, от которого волосы на затылке вставали дыбом.

Потом пение кончилось. Все открыли глаза. Улыбнулись. Как по команде.

— Доброе утро, сестра, — сказала Лена, проходя мимо. — Ты не с нами?

— Я не пою, — ответила Вера.

— Ничего. Придёт время — запоёшь.

Лена улыбнулась и пошла к костру.

Мариам стояла в полукруге. Вера не заметила её сразу — среди одинаковых лиц, одинаковых улыбок. Она тоже пела. И улыбалась. И глаза у неё были такие же пустые — нет, не пустые. Светящиеся. Как у фанатика.

— Мариам, — позвала Вера.

Та повернулась. Не сразу, как будто выныривала из глубокой воды.

— А, Вера. Ты не пела. А зря. Это очень красиво. Сергей говорит, что пение открывает душу.

— Сергей говорит? — Вера сжала зубы. — А ты сама что думаешь?

— Я думаю, что Сергей мудрый. Он знает, как жить правильно.

— Он поит тебя наркотой.

— Не говори так, — Мариам покачала головой. — Ты просто не понимаешь. Это не наркота. Это лекарство. Для души. Для тела. Ты сама пьёшь этот чай и тебе легче.

— Мне легче, потому что у меня ломка без него. Это зависимость, Мариам. Ты что, не видишь?

— Я вижу, что здесь меня любят, — тихо сказала Мариам. — Впервые в жизни меня не хотят переделать. Не хотят выдать замуж. Не хотят сделать удобной. Здесь я нужна такая, какая есть.

— Ты нужна им как рабыня, которая будет работать на них и пить их отраву.

Мариам отвернулась. Её лицо передёрнулось — как от пощёчины.

— Ты не права, — сказала она. — Ты просто не веришь никому. Даже мне.

Она ушла. Присоединилась к женщинам, которые чистили овощи у второго костра. Лена что-то сказала ей, положила руку на плечо. Мариам кивнула. Улыбнулась.

Вера смотрела на них. На этот круг, где её не было. На Мариам, которая стала чужой.

День шестнадцатый.

Вера перестала пить чай.

Не потому, что нашла в себе силы. Потому что её стошнило после первой же кружки. Организм взбунтовался — или, наоборот, слишком привык. Лена сказала: «Ничего, это очищение. Попей ещё — пройдёт».

Вера не стала. Вылила чай в ручей, когда никто не видел.

К вечеру её трясло. Руки дрожали так, что она не могла застегнуть куртку. Голова раскалывалась. Каждый звук казался выстрелом. Но она терпела.

Мариам пришла к ней в хижину, когда стемнело.

— Вера, — сказала она. — Тебе плохо. Выпей чаю.

— Нет.

— Ну хоть немного. Посмотри на себя.

— Я смотрю. И вижу человека, который вылезает из ямы. А ты — залезаешь в неё.

Мариам села рядом. Помолчала.

— Я не хочу с тобой ссориться, — сказала она. — Ты мой друг. Единственный здесь. Но ты не права насчёт них.

— Ты была права, — сказала Вера. — Помнишь, на второй день? Ты спросила: «А если они плохие? А если не отпустят?». Вот ответ. Не отпустят.

— Они не держат нас силой.

— А чай? А ломка? А эти песни по утрам, которые промывают мозги? А плантация мака, которую я видела?

Мариам замолчала. Надолго.

— Ты врёшь, — сказала она наконец. — Нет никакой плантации.

— Есть. За хижинами, в низине, за ольхой. Я могу показать.

— Не надо, — Мариам встала. — Ты просто хочешь уйти. И хочешь, чтобы я ушла с тобой. Но мне здесь хорошо. Впервые хорошо.

— Тебе хорошо, потому что у тебя мозг плавится от наркотиков!

— Хватит! — крикнула Мариам. Глаза её блестели — от слёз или от злости. — Ты не моя мать! Ты не мой отец! Ты никто, чтобы указывать мне, что делать! Я сама решаю!

Она выбежала из хижины.

Вера осталась одна. Сидела в темноте, дрожала, сжимала голову руками.

Где-то за стеной снова запели. Монотонно, тягуче, как похоронный марш.

Она не спала эту ночь.

День семнадцатый.

Вера проснулась от того, что кто-то трогал её рюкзак.

Она открыла глаза — и увидела Соню. Та стояла на коленях у её лежанки и шарила в карманах. В руке — сухая коробочка мака. Та самая, которую Вера нашла у ручья.

— Отдай, — сказала Вера хрипло.

Соня подняла глаза. В них не было страха. Только любопытство.

— Это ты нашла? — спросила она. — Зачем ты это взяла?

— Отдай, я сказала.

— Ты не должна была это видеть, — сказала Соня спокойно. — Но раз увидела — ничего страшного. Скоро ты всё поймёшь. Как мы все.

Она положила коробочку на стол, вышла. Не обернулась.

Вера схватила коробочку, сжала в кулаке. Села на лежанку, прижала колени к груди.

«Надо уходить, — подумала она. — Сегодня. Сейчас».

Но Мариам… Мариам не пойдёт. Мариам верит им. Мариам выбрала их.

Вечером того же дня к ним в хижину постучали.

Соня. Та самая, которая носила розовую флиску Мариам. Глаза её были красными — плакала.

— Уходите, — прошептала она. — Сегодня. Сергей сказал, что завтра вас переведут в другую хижину. Туда, откуда не выходят.

— Ты чего? — спросила Мариам.

— Я ещё не совсем забыла, кто я. Уходите. Я скажу, что не видела.

Она вышла. Вера и Мариам переглянулись.

Мариам смотрела на Веру. В её глазах впервые за много дней появилось что-то живое — не пустота, не сонная улыбка. Страх.

— Ты была права, — сказала Мариам тихо. — Про плантацию. Про всё.

— Откуда ты знаешь?

— Соня рассказала. Сегодня. Она сказала, что Сергей… что они делают с теми, кто не подчиняется. Я не хочу здесь оставаться, Вера.

— Тогда собирайся.

— Куда?

— В темноту. Подальше отсюда.

Мариам кивнула.

Вера встала. Надела рюкзак — пустой, только документы и нож. Взяла коробочку мака — на всякий случай. Вышла из хижины.

На площадке никого не было. Только догорающий костёр и запах чая, который уже не казался сладким. Теперь он пах смертью.

— Пошли, — сказала Вера.

Они побежали в темноту. Без вещей. Без еды. Без плана.

Сзади, в лагере, залаяла собака.

Погоня началась.

---

ЧАСТЬ 5. ПОБЕГ

Глава 13. Погоня

Они бежали в темноте.

Вера рванула сразу, как только Мариам сказала «пошли». Не оглядывалась. Не ждала. Просто бежала туда, где тропа уходила вверх, к перевалу, к свободе. Ноги сами находили дорогу — память тела, которая не зависит от чая и ломки.

Мариам спотыкалась, но не отставала.

Сзади лаяла собака. Одна. Потом вторая. Потом голоса — крики, свист, топот. Секта проснулась. Секта поняла, что добыча уходит.

— Быстрее, — прошипела Вера.

— Я стараюсь, — ответила Мариам. Голос её дрожал — от холода, от страха, от того, что организм требовал чая, а чая не будет.

Тропа пошла вверх. Круто. Камни осыпались под ногами, и Вера несколько раз поскользнулась, удержалась, побежала дальше. Мариам дышала тяжело, с присвистом.

— Вера, — сказала она. — Меня тошнит.

— Потерпи.

— Не могу.

Вера остановилась. Схватила Мариам за плечи, развернула к себе. В свете луны лицо той было белым, как бумага. Глаза блестели, на губах — пена.

— Ты должна идти, — сказала Вера. — Если мы остановимся — они нас возьмут.

— Я знаю, — Мариам сглотнула. — Я иду.

Она шагнула вперёд. Упала на колени. Её вырвало — чёрной жижей, пахнущей чаем и желчью. Вера ждала. Секунду. Другую.

— Вставай.

Мариам встала. Вытерла рот рукавом.

— Идём.

Они пошли дальше. Медленнее, чем раньше, но шли. Голоса сзади приближались.

Они бежали по склону, когда впереди, метрах в пятидесяти, из кустов поднялась бурая туша. Медведь. Тот самый, которого они видели в первый день. Он стоял на задних лапах, принюхивался.

— Стоять, — прошептала Вера. — Не двигаться.

Мариам замерла. Сзади лаяли собаки. Спереди — медведь. Между ними — ничего.

Зверь посмотрел на них, фыркнул, опустился на четыре лапы и не спеша потрусил в сторону. В сторону секты.

Оттуда донёсся крик. Потом выстрел.

— Пошли, — сказала Вера. — Пока они заняты.

Час ночи.

Тропа раздвоилась. Вера выбрала левую — она вела к скалам, где можно было спрятаться. Правая уходила в открытое поле, где их заметят сразу.

Мариам почти не соображала. Она шла на автопилоте — ноги переставлялись, голова висела, тело трясло. Ломка набирала обороты.

— Вера, — прошептала она. — Мне холодно.

— Я знаю.

— У меня руки не слушаются.

— Держись за мой рюкзак.

Мариам уцепилась за лямку. Вера чувствовала, как дрожь передаётся через ткань. «Держись, — подумала она. — Ещё немного».

Сзади залаяла собака — совсем близко. Метрах в двухстах.

— Они нашли след, — сказала Вера.

Она свернула с тропы. Полезла в заросли ольхи — низкие, кривые, цепкие. Ветки хлестали по лицу, но ветки — это укрытие. Собакам сложнее.

Мариам застонала, когда колючка впилась в руку, но не остановилась.

Они продирались сквозь кусты минут десять. Вера потеряла направление, но это было неважно. Главное — уйти от тропы. Запутать след.

Потом кусты кончились. Они вышли на каменистый склон. Луна светила ярко, и Вера увидела впереди тёмный провал — карстовую воронку. Метров десять в диаметре. Внизу — чернота.

— Обходим, — сказала она.

— Не могу, — ответила Мариам.

Она села на камень. Её трясло так, что зуб на зуб не попадал. Глаза закатились.

— Мариам! — Вера схватила её за подбородок, заставила смотреть на себя. — Не вырубайся. Слышишь? Мы почти ушли.

— Нет, — прошептала Мариам. — Они везде. Я слышу их голоса. Они поют.

Вера прислушалась. Тишина. Только ветер и где-то далеко — лай.

— Тебе кажется, — сказала она. — Это ломка. Галлюцинации.

— Они поют про меня, — Мариам заплакала. Слёзы текли по щекам, смешивались с грязью. — Я слышу. «Вернись, сестра. Вернись домой».

Вера встала. Огляделась.

Склон уходил вверх. Ещё метров триста — и можно будет укрыться среди скал. Но Мариам не вставала.

— Тогда я понесу тебя, — сказала Вера.

Она подхватила Мариам под мышки, закинула её руку себе на плечо, приподняла. Та была лёгкой — кожа да кости. Чай сожрал всё мясо.

— Идём.

Они пошли. Медленно. Шаг за шагом. Вера несла на себе почти весь вес. Мариам переставляла ноги, но не чувствовала их.

Сзади снова залаяли собаки. Ближе.

Два часа ночи.

Они добрались до скал.

Здесь, среди камней, можно было спрятаться. Вера нашла расщелину — узкую, метра два глубиной, заваленную сухой травой. Затолкала туда Мариам. Залезла сама.

В расщелине было тесно. Они сидели, прижавшись друг к другу, и дышали в унисон. Мариам дрожала крупной дрожью. Вера обняла её, прижала к себе.

— Тихо, — прошептала Вера. — Не издавай ни звука.

Собаки лаяли где-то внизу. Голоса — Сергей? Лена? — перекликались:

— Они не могли далеко уйти.

— След идёт к скалам.

— Осветите там.

Вера замерла. Мариам зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Свет фонарей заметался по склону. Жёлтые лучи скользили по камням, по траве, по расщелине — но не заглядывали внутрь. Прошли мимо.

— Нет их здесь, — сказал чей-то голос. — Может, ушли к перевалу.

— Или провалились в воронку. Там их и ищи.

— Пошли.

Свет погас. Голоса удалились. Собаки залаяли в другой стороне.

Вера выдохнула. Мариам всхлипнула — тихо, в кулак.

— Они ушли, — прошептала Вера. — Пока.

— Они вернутся, — ответила Мариам. — Они всегда возвращаются.

Вера не ответила. Сидела, обнимала дрожащее тело, смотрела в темноту. Где-то далеко, на востоке, небо начинало светлеть.

Рассвет был близко.

А вместе с ним — новый день. Новый побег. Новая погоня.

И никакого чая.

Утро.

Вера не спала. Она следила за расщелиной, слушала, не вернутся ли сектанты. Тишина. Только ветер и крик какой-то птицы внизу.

Мариам спала — или потеряла сознание. Её лицо было серым, губы потрескались, дыхание — поверхностным.

Вера потрясла её за плечо.

— Мариам. Вставай. Надо идти.

Та открыла глаза. Мутные, ничего не понимающие.

— Где я?

— В горах. Мы сбежали. Помнишь?

Мариам помолчала. Потом кивнула.

— Помню. Чай… они давали чай.

— Больше не дадут, — сказала Вера. — Вставай.

Она помогла ей вылезти из расщелины. Снаружи было холодно — горное утро встретило их туманом и росой. Но туман был хорош. В нём можно спрятаться.

— Мы пойдём наверх, — сказала Вера. — Там перевал. За перевалом — люди.

— А если они нас там ждут?

— Тогда пойдём в обход.

Мариам посмотрела на неё. Глаза её постепенно прояснялись.

— Ты правда думаешь, что мы выберемся?

— Я не думаю, — сказала Вера. — Я знаю.

Она взяла Мариам за руку.

— Пошли.

Они пошли вверх, в туман, оставляя за спиной расщелину, секту, чай и всё, что с ним связано.

Впереди были горы. Суровые, холодные, но честные.

Они не убивали тех, кто не сдавался.

А Вера не сдавалась никогда.

---

Глава 14. Отвар

К полудню они прошли не больше пяти километров.

Мариам почти не двигалась сама. Вера тащила её на себе — обхватив за талию, переставляя её ноги, как у куклы. Каждый шаг давался с боем. Трава сменилась камнями, камни — осыпью, осыпь — чахлыми кустами, за которыми ничего не было.

— Вера, — прошептала Мариам. — Оставь меня.

— Заткнись.

— Я умру. Всё равно.

— Заткнись, я сказала.

Мариам замолчала, но через минуту её снова вырвало. Желчью, потому что есть было нечего. Вера поставила её на колени, подождала, вытерла лицо подолом своей штормовки.

— Вставай.

— Не могу.

— Вставай, блядь.

Она подняла её. Потащила дальше.

Солнце стояло высоко, но грело слабо — здесь, на высоте, лето было чужим. Вера смотрела на скалы, на тропу, на небо. Искала ориентиры. Карта осталась в рюкзаке, который упал в расщелину. Телефон давно сдох. Только солнце и тени.

К обеду Мариам перестала отвечать.

Она шла — ноги переставлялись, глаза смотрели, но сознание ушло куда-то глубоко, в нору, где нет чая, нет ломки, нет секты. Вера трясла её за плечо — ноль реакции.

— Мариам! — крикнула она. — Очнись!

Та моргнула. Посмотрела на Веру. Улыбнулась — той самой пустой, отрешённой улыбкой.

— Привет, — сказала она. — А я во сне чай пила. Хороший был чай.

— Это не чай был. Это была отрава.

— Всё равно вкусно.

Вера сжала зубы. Потащила дальше.

Вторая половина дня.

Они нашли ручей.

Маленький, ледяной, выбивающийся из-под камней. Вера напилась сама, напоила Мариам. Та пила жадно, захлёбываясь, и долго не могла оторваться.

— Полегчало? — спросила Вера.

— Нет, — ответила Мариам. — Всё равно трясёт.

Вера села на камень. Посмотрела на неё. На серое лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, которые дрожали так, что Мариам не могла удержать кружку.

«Она умрёт, — подумала Вера. — Если ничего не сделать, она умрёт здесь, в горах, от ломки».

Она полезла в карман. Нащупала сухую коробочку мака. Ту самую, которую нашла у ручья, которую отняла у Сони. Всё это время она таскала её с собой. Не знала зачем. Теперь знала.

— Мариам, — сказала Вера. — Я могу сделать тебе отвар. Из этого. — Она показала коробочку. — Станет легче. Но это тот самый чай. Мак. Ты понимаешь?

Мариам посмотрела на коробочку. В глазах её мелькнуло что-то живое — не страх, не отвращение. Желание.

— Сделай, — сказала она. — Пожалуйста. Мне плохо.

— Если я сделаю, ты снова подсядешь.

— Я уже подсела, — Мариам горько усмехнулась. — Мы обе подсели. Просто ты сильнее.

Вера сжала коробочку в кулаке.

«Я ненавижу это, — подумала она. — Ненавижу себя за то, что сейчас сделаю. Но если я не сделаю — она не дойдёт».

Она встала. Набрала воды в котелок — единственную посудину, которая у них осталась. Сложила камни для костра. Нашла сухую траву, ветки. Долго возилась с огнём — руки тряслись, зажигалка не слушалась.

— Дай я, — сказала Мариам.

Она взяла зажигалку. Зажгла с первой попытки. Вера смотрела на неё. Даже в таком состоянии Мариам была живучей — как сорняк, как та трава, что растёт на камнях.

Котелок закипел. Вера бросила в воду коробочку. Раздавила её камнем, чтобы сок вышел быстрее. Вода потемнела, запахло сладким, приторным — тем самым запахом, от которого у неё самой начинали течь слюни.

— Готово, — сказала она.

Налила отвар в кружку. Протянула Мариам.

Та взяла обеими руками — пальцы дрожали, но держали крепко. Отпила маленький глоток. Потом ещё. Потом большой.

— Полегче, — сказала Вера. — Не залпом.

Мариам не слушала. Выпила всё до дна. Отставила кружку. Закрыла глаза.

Минуту они сидели молча. Вера смотрела, как лицо Мариам меняется. Серая маска сползала, уступая место живому цвету. Дрожь утихала. Дыхание становилось ровнее.

— Спасибо, — сказала Мариам, не открывая глаз. — Ты спасла меня.

— Я только что влила в тебя наркотик, — ответила Вера. — Это не спасение.

— Это отсрочка. А отсрочка — это шанс.

Мариам открыла глаза. Они уже не были мутными. В них снова горел тот самый огонь, который Вера увидела в первую ночь, в мокрой палатке, под дождём.

— Вера, — сказала Мариам. — Мы выберемся. Я обещаю.

— Не обещай, — ответила Вера. — Просто иди.

Они собрались. Вера залила костёр, спрятала следы. Мариам встала сама — впервые за много часов.

— Пошли, — сказала она.

Они переходили ручей по скользким камням. Вера поскользнулась первой — нога ушла в щель между валунами, и она упала, ударившись коленом. Вода подхватила её, потащила вниз.

Мариам, которая еле стояла на ногах, прыгнула в воду. Схватила Веру за куртку. Потянула. Силы были нечеловеческие — отчаяние, адреналин, последняя маковая головка, ещё не выветрившаяся из крови.

Она вытащила Веру на берег. Упала рядом. Дышала, как загнанная лошадь.

— Теперь мы квиты, — прошептала Мариам.

Вера не ответила. Она смотрела на неё и впервые за много дней улыбалась.

Ночью, в пещере, когда отвар начал действовать и дрожь утихла, Мариам положила голову на плечо Вере.

— Вера, — сказала она тихо. — Ты когда-нибудь жалела, что встретила меня?

— Нет.

— Даже сейчас?

— Сейчас — особенно нет.

Мариам подняла голову. В темноте Вера не видела её лица, но чувствовала дыхание — близко, тёплое.

— Можно я останусь с тобой? После всего.

— Останешься.

Мариам коснулась губами её щеки. Легко, как крыло бабочки.

Вера не отстранилась.

Они пошли вверх. Медленно, но без остановок.

Отвар действовал. Мариам шла ровно, дышала глубоко, даже улыбалась иногда. Вера смотрела на неё и чувствовала, как внутри сворачивается что-то тёмное, липкое.

«Я только что сделала ей дозу, — подумала она. — Я такая же, как они».

Но выбора не было.

Выбора никогда не было.

Вечер.

Они вышли к скалам, где можно было укрыться на ночь. Вера нашла небольшой грот — не пещеру, так, углубление в скале, защищённое от ветра. Натаскала сухой травы для лежанки.

Мариам села, прислонилась к стене.

— Отвар кончается, — сказала она. — Я чувствую. Снова начинает трясти.

— Знаю, — ответила Вера. — Завтра снова сделаю.

— А потом?

— Потом найдём людей. Перевал. Выход.

— А если не найдём?

Вера села рядом. Обняла её за плечи.

— Тогда придумаем что-нибудь ещё.

Мариам положила голову ей на плечо. Закрыла глаза.

— Вера, — сказала она тихо. — Ты хороший человек.

— Нет, — ответила Вера. — Я просто делаю то, что должна.

Они сидели так до темноты. Ветер выл за стеной грота, но внутри было тихо.

Где-то далеко снова залаяли собаки. Или показалось.

Вера не стала проверять.

---

Глава 15. Секта настигает

Они проснулись от запаха дыма.

Вера открыла глаза — серый рассвет только начинал разгонять темноту. Грот был пуст, Мариам спала рядом, свернувшись калачиком. Дым шёл снаружи, с юга, оттуда, где вчера был лагерь секты.

Вера выползла из грота, пригнулась за камнем.

Внизу, на склоне, горел костёр. Не один — три. И вокруг них двигались люди. Маленькие фигурки, похожие на муравьёв. Они шли вверх. Прямо к ним.

— Мариам, — прошептала Вера. — Просыпайся.

Та села мгновенно — не спала, просто лежала с закрытыми глазами.

— Они здесь?

— Пока далеко. Но идут.

— Сколько нас?

— Не вижу. Много.

Вера вгляделась. Фигурок было не меньше десятка. Они шли цепью, как охотники, прочёсывая склон. Собаки — Вера услышала лай — были где-то слева.

— Надо уходить, — сказала она. — Сейчас.

Они не стали собираться — нечего было собирать. Вера сунула в карман последнюю маковую головку — ту самую, которую не использовала вчера. Мариам натянула штормовку — чужую, лёгкую, не по погоде.

Они пошли на север, в сторону перевала. Но Вера знала — перевал далеко. Без еды, без снаряжения, с ломающейся Мариам они не успеют.

— Есть другой путь? — спросила Мариам, будто прочитав её мысли.

— Пещеры, — ответила Вера. — Вниз, в карстовые ходы. Можно уйти под землю.

— Там темно.

— Там нас не найдут.

Мариам посмотрела на неё. Глаза были ясными — отвар ещё держался, но Вера знала: через пару часов начнётся снова.

— Веди, — сказала Мариам.

Они свернули с тропы, пошли вниз по склону, туда, где, по памяти Веры, были входы в пещеры. Отец показывал ей карты. «Здесь, — говорил он, — земля дырявая, как решето. Один неверный шаг — и ты под землёй».

Тогда это было просто знание. Теперь — спасение.

Два часа спустя.

Они услышали голоса раньше, чем увидели людей.

— Сестры! — кричал Сергей. Голос его разносился по склону, как церковный звон. — Вернитесь! Мы не сделаем вам плохо!

Мариам остановилась. Вера дёрнула её за руку.

— Не слушай.

— А если правда? — прошептала Мариам. — Если они просто хотят поговорить?

— Они хотят, чтобы мы вернулись. Чтобы мы пили их чай. Чтобы мы стали такими, как они.

— Может, это не так плохо?

Вера развернула её к себе. Схватила за подбородок, заставила смотреть в глаза.

— Слушай меня, — сказала она жёстко. — Там, в лагере, ты была почти мёртвой. Не телом — душой. Ты улыбалась, но в глазах была пустота. Ты хотела остаться, потому что у тебя не было сил бороться. А теперь силы есть. Я дала тебе отвар, чтобы ты могла идти. Не для того, чтобы ты вернулась.

Мариам моргнула. Губы её дрожали.

— Ты права, — сказала она тихо. — Прости. Я дура.

— Дура, — согласилась Вера. — Идём.

Они побежали. Склон был крутым, камни осыпались под ногами. Вера слышала, как сзади кричат, свистят, лают собаки. Ближе. Гораздо ближе, чем час назад.

— Сюда! — крикнула она, увидев тёмный провал между скал.

Это был вход в пещеру. Не широкий — метр на метр, заросший кустами. Если не знать — пройдёшь мимо.

Вера втолкнула Мариам внутрь, полезла сама.

Внутри было темно. Холодно. Пахло сыростью и летучей мышью.

— Фонарик, — прошептала Вера. — У тебя есть?

— Нет, — ответила Мариам. — Он в рюкзаке.

— У меня тоже.

Они стояли в темноте, слышали, как снаружи приближаются голоса.

— Они найдут вход, — сказала Мариам.

— Найдут. Но не сразу.

Вера нащупала стену, повела рукой. Туннель уходил вглубь, вниз, в полную тьму.

— Идём, — сказала она. — Держись за мою куртку.

Они пошли в темноту. Шаг за шагом, на ощупь. Где-то далеко впереди капала вода. Где-то сзади — снаружи — лаяли собаки.

— Вера, — прошептала Мариам. — А если мы не найдём выход?

— Найдём.

— А если нет?

Вера остановилась. В темноте она не видела лица Мариам, но чувствовала её страх — он исходил от неё, как жар от костра.

— Тогда мы умрём здесь, — сказала Вера. — Вместе. Но не в их руках.

Мариам молчала. Потом её пальцы сжали куртку Веры крепче.

— Идём, — сказала она.

Они пошли дальше.

В темноту.

---

Глава 16. Под землёй

Они шли в темноте уже несколько часов.

Время потеряло смысл. Может, два. Может, пять. Вера вела — рука на стене, ноги нащупывают пол. Сзади Мариам, вцепившаяся в её куртку. Дышат тяжело, но стараются тихо. Где-то далеко, сквозь толщу камня, слышны голоса — секта нашла вход, но не решается лезть. Или решается, но отстала.

Вера молилась — про себя, без слов. Не богам — отцу. «Папа, помоги. Ты знал эти горы. Ты водил меня. Дай мне память».

И память приходила. Карстовые системы Лагонаки — отец показывал ей карты, рассказывал про подземные реки, про озёра, про выходы на другой стороне хребта. «Если заблудишься, — говорил он, — иди на звук воды. Вода всегда выведет к людям».

Вера остановилась.

— Слышишь? — прошептала она.

Мариам замерла. Где-то впереди, далеко, журчало. Вода.

— Ручей, — сказала Мариам. — Или река.

— Идём на звук.

Они свернули в боковой туннель. Стены здесь расходились, потолок поднимался — пещера становилась больше. Вера чувствовала пространство кожей — ветерок дул откуда-то спереди, значит, выход есть.

Они шли по туннелю, когда Вера нащупала рукой что-то шершавое, висящее на стене. Она поднесла руку — фонарика не было, но пальцы узнали траву, бечёвку, бусины.

Кукла.

Такая же, как наверху. Только глаза — красные. И рот зашит.

— Мариам, — прошептала Вера. — Не смотри.

Но Мариам уже смотрела. Она стояла, вцепившись в стену, и смотрела на три куклы, висящие в ряд.

— Они знали, — сказала она. — Знали, что мы придём сюда.

— Или кто-то был до нас.

Они прошли мимо. Быстро, не оглядываясь.

Они вышли к подземной реке.

В темноте её было не видно — только слышно. Вода шумела, перекатываясь по камням, где-то справа падала с уступа. Воздух стал влажным, холодным, пахло гнилью и минералами.

— Вера, — сказала Мариам. — Я больше не могу.

Она села прямо на камни. Её трясло — отвар кончился, ломка возвращалась с новой силой. Зубы стучали, пальцы скрючились.

— Мариам, — Вера села рядом. — Последняя головка. Я сварю. Но это всё. Больше не будет.

— Всё равно, — прошептала Мариам. — Я не дойду без неё.

Вера достала из кармана последнюю коробочку. Маленькую, сморщенную, с засохшим соком на лепестках. Посмотрела на неё — на этот яд, который держал их на плаву. Который убивал и спасал одновременно.

— Я ненавижу это, — сказала она.

— Я знаю, — ответила Мариам. — Но свари.

Вера набрала воды из реки — ледяной, обжигающей пальцы. Сложила камни, но костёр разжечь не получилось — веток не было, только голый камень. Она поставила котелок на выступ, бросила туда размятую коробочку. Вода и так была холодной, но мак должен был отдать сок и без огня.

Она ждала. Мешала пальцем. Вода темнела.

— Готово, — сказала Вера.

Мариам взяла кружку обеими руками — они дрожали так сильно, что половина расплескалась. Выпила. Закашлялась. Вытерла губы.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари.

Они сидели в темноте, слушали реку. Отвар начал действовать быстро — дрожь утихла, дыхание выровнялось. Мариам положила голову на плечо Вере.

— Вера, — сказала она тихо. — Расскажи что-нибудь. Про отца. Про то, как ты училась ходить в горах.

— Зачем?

— Чтобы не думать о том, что мы умрём здесь.

Вера помолчала. Потом начала.

— Мне было семь. Отец взял меня на Урал. Мы шли три дня до перевала. Я плакала, ныла, говорила, что устала. Он остановился, сел на корточки и сказал: «В горах ты можешь всё. Но только если перестанешь жалеть себя. Жалость — это якорь. Брось его». Я бросила. С тех пор не ною.

— И не плачешь? — спросила Мариам.

— И не плачу.

— А когда он умер? Ты плакала?

Вера молчала долго. В темноте не видно было её лица.

— Один раз, — сказала она наконец. — В лесу. Выла, как зверь. Потом перестала.

— А я плачу часто, — сказала Мариам. — Мать говорит, это слабость. А я думаю — это просто вода. Лишняя вода, которую организм не может держать внутри.

— Может быть.

— Ты когда-нибудь боялась по-настоящему?

— Сейчас, — сказала Вера. — Я боюсь сейчас. Не за себя — за тебя.

Мариам сжала её руку.

— Не бойся. Я живучая.

Они посидели ещё минуту. Потом Вера встала.

— Надо идти. Река течёт на север — значит, к выходу.

— Откуда ты знаешь?

— Отец учил. В карстовых системах вода всегда движется к выходу. Вниз, но к выходу.

Она помогла Мариам подняться. Та была слабой, но держалась.

— Идём, — сказала Вера. — Держись за мной.

Переход.

Вода доходила до колен, местами до середины бедра. Вера шла медленно, ощупывая дно палкой — камни, ил, острые края. Мариам держалась за её плечо.

— Не глубоко, — сказала Вера. — Пройдём.

Они шли медленно, перебирая ногами дно. В темноте не было видно ни берега, ни камней — только звук воды и страх провалиться в яму.

Мариам поскользнулась.

Это случилось мгновенно — она отпустила плечо Веры, взмахнула руками, и вода сомкнулась над ней. Вера обернулась на крик, но в темноте ничего не увидела.

— Мариам! — крикнула она.

Ответа не было. Только плеск и бульканье.

Вера нырнула.

Холод ударил по лицу, по глазам, по ушам. Она шарила руками в воде, нащупала волосы, схватила, потянула вверх. Голова Мариам показалась над водой — она кашляла, хрипела, хватала ртом воздух.

— Держись! — крикнула Вера. — Я не отпущу.

Она обхватила Мариам за талию, потащила к берегу. Берега не было видно, но Вера чувствовала — вода становится мельче. Ещё шаг. Ещё. Дно под ногами — каменистое, скользкое, но твёрдое.

Она вытащила Мариам на камни. Та лежала, не двигалась. Глаза закрыты, губы синие.

— Мариам! — Вера трясла её за плечи. — Не смей умирать! Слышишь?

Мариам закашлялась. Вода полилась изо рта. Она открыла глаза — мутные, невидящие.

— Холодно, — прошептала она.

— Я знаю. Вставай.

— Не могу.

— Вставай, блядь!

Вера подняла её, поставила на ноги. Мариам стояла, шатаясь, как тростинка на ветру. Вся её трясло — уже не от ломки, от холода. Вода с них текла ручьями.

— Надо идти, — сказала Вера. — Если мы остановимся — замёрзнем.

— Идём, — ответила Мариам.

Они нашли пещеру недалеко от реки. Вход был узким, но внутри оказалось просторно — и, главное, на полу лежало старое сено. Кто-то из пастухов оставил.

— Бог есть, — сказала Мариам, падая в сено.

— Или отец, — ответила Вера. — Он говорил, что в горах всегда можно найти убежище, если знаешь, где искать.

Они пошли дальше. Вдоль реки, на север, в темноту.

Температура.

Через час Мариам горела.

Вера чувствовала это даже сквозь мокрую одежду — жар, идущий от тела. Лоб был горячим, дыхание — прерывистым, быстрым.

— Мариам, — сказала Вера. — У тебя температура.

— Знаю, — ответила та. — Мне жарко.

— Это плохо. Нам нужно выйти.

— Я стараюсь.

Она старалась. Шла, переставляя ноги, хотя каждый шаг давался с трудом. Вера поддерживала её, несла на себе почти весь вес. Где-то впереди слышался шум воды — водопад. Это был хороший знак. Водопады часто означают выход на поверхность.

— Слышишь? — спросила Вера.

— Да, — ответила Мариам. — Шум.

— Это выход. Осталось немного.

Они шли. Шум становился громче. Вода падала откуда-то сверху, и в темноте Вера разглядела слабый свет. Серый, призрачный — дневной. Пробивался сквозь расщелину в потолке.

— Видишь? — крикнула Вера. — Свет!

Мариам подняла голову. Улыбнулась — впервые за много часов.

— Вижу, — сказала она. — Мы вышли.

Выход.

Расщелина была узкой — только протиснуться. Вера подсадила Мариам, та полезла первая, падая, цепляясь за камни. Потом выбралась сама.

Снаружи был день. Солнце стояло низко — утро или вечер, непонятно. Но оно было. Живое, тёплое, настоящее.

Мариам лежала на траве, закрыв глаза. Вера села рядом, положила руку ей на лоб. Жар не спадал.

— Мы вышли, — сказала Вера. — Теперь надо найти людей.

— Найди, — прошептала Мариам. — Я здесь подожду.

— Нет. Ты идёшь со мной.

Вера поднялась. Помогла встать Мариам. Они пошли — медленно, шатаясь, но вместе.

Где-то далеко, внизу, виднелась тропа. А на тропе — люди. Настоящие. Не сектанты — туристы. С рюкзаками, с палками, с громкими голосами.

— Помогите! — крикнула Вера. — Нам нужна помощь!

Люди обернулись. Увидели двух мокрых, грязных, замерзающих женщин. Побежали навстречу.

Вера стояла, держа Мариам за руку, и смотрела, как приближается спасение.

— Мы живы, — сказала она. — Мы живы, Мариам.

Та не ответила. Она была без сознания.

Но она дышала. И этого было достаточно.

---

ЧАСТЬ 6. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 17. Живые

Туристов было четверо. Двое мужчин, две женщины, все заросшие, в потрёпанной одежде, с тяжёлыми рюкзаками. Они шли снизу, с тропы, и когда увидели Веру, бегущую к ним с криком, сначала испугались — мало ли, сумасшедшая, дикая, сектантка. Но потом заметили Мариам, которая лежала на траве и не двигалась, и всё поняли.

— Что случилось? — спросил старший, лысый мужик с рыжей бородой.

— Нам нужна помощь, — сказала Вера. — Она больна. У неё температура, обезвоживание, и она под наркотиками.

— Какими наркотиками?

— Опий. Там, наверху, секта. Они держат людей, поят маковым чаем. Мы сбежали. У нас нет вещей, нет еды, мы шли двое суток.

Лысый переглянулся со своими. Женщина в зелёной куртке уже доставала аптечку.

— Вызывай полицию, — сказал лысый своему напарнику. — Скажи, координаты сброшу.

Напарник достал спутниковый телефон. Вера смотрела на эту трубку — толстую, с антенной — и не верила своим глазам. Связь. Спасение.

— Сядем, — сказала женщина в зелёной куртке, беря Веру под руку. — Ты тоже не в лучшем состоянии.

— Я в порядке, — ответила Вера. — Она важнее.

Она села рядом с Мариам, взяла её за руку. Ладонь горела. Глаза закрыты, дыхание частое, поверхностное.

— Мариам, — сказала Вера. — Слышишь меня? Пришли люди. Полиция едет. Мы спасены.

Мариам не ответила. Но пальцы её сжались — чуть-чуть, едва заметно.

Вера улыбнулась.

Час спустя.

Полиция пришла с вертолёта.

Машина села на плато, в полукилометре от того места, где их нашли туристы. Вера видела, как крутятся лопасти, как сыплются камни, как бегут люди в форме.

К ним подошёл высокий мужчина в камуфляже, с нашивками МЧС.

— Вы Вера?

— Да.

— Эта девушка — Мариам?

— Да.

— Она может идти?

— Нет. У неё температура под сорок.

Мужчина кивнул, махнул рукой своим. Двое санитаров принесли носилки, аккуратно переложили Мариам. Вера встала, пошла рядом.

— Вы тоже полетите, — сказал мужчина. — Вас осмотрят в больнице.

— Я в порядке.

— Это не вам решать.

Вера не спорила.

Вертолёт поднялся в воздух. Горы остались внизу — зелёные, белые, красивые. Такие же, какими были в первый день. Такие же, какими будут всегда.

Вера смотрела в иллюминатор, держала Мариам за руку, и молчала.

Два дня спустя. Больница.

Мариам очнулась утром.

Сначала она не поняла, где находится — белый потолок, белые стены, запах лекарств. Потом увидела Веру. Та сидела на стуле у окна, пила кофе из пластикового стаканчика.

— Привет, — сказала Мариам. Голос был хриплым, чужим.

Вера обернулась.

— Привет, — ответила она. — Живая?

— Вроде да.

— Пей воду.

Вера протянула ей стакан. Мариам взяла, отпила. Вода была тёплой, безвкусной, но она пила её так, будто это было лучшее вино в мире.

— Что с общиной? — спросила Мариам.

— Полиция поднялась. Вчера сообщили — всех взяли. Плантацию сожгли. Сергей, Лена, остальные — под следствием.

— Дети?

— Детей отправили в приюты.

Мариам помолчала.

— А мы? — спросила она. — Что с нами?

— Ничего, — ответила Вера. — Мы просто туристки, которые заблудились. По крайней мере, так написано в протоколе.

— А мак? Чай?

— В анализах нашли. Сказали — отравление неизвестным веществом. Лечат нас, как положено.

Мариам смотрела на неё долго, пристально.

— Ты спасла мне жизнь, — сказала она. — Два раза. В реке. И до этого. И до этого.

— Ты бы сделала то же самое, — ответила Вера.

— Я не умею плавать.

— Научишься.

Они замолчали. Солнце светило в окно, белые шторы колыхались от ветра. Где-то в коридоре смеялась медсестра. Обычный день в обычной больнице.

— Вера, — сказала Мариам. — Ты поедешь домой?

— Да. В Краснодар.

— А я? Мне некуда.

Вера посмотрела на неё. На худое лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, исцарапанные камнями. На ту, которая была огнём, а стала почти пеплом.

— Поехали со мной, — сказала Вера. — Временно. Разберёшься.

Мариам улыбнулась. Первый раз за много дней — настоящей улыбкой.

— Хорошо, — сказала она. — Поехали.

Сцена с полицией и следователем

Следователь оказался молодым, лет тридцати, с усталыми глазами. Он задавал вопросы тихо, без нажима.

— Вы видели плантацию?

— Да, — сказала Вера. — В карстовой воронке за лагерем.

— Мак?

— Опийный. С надрезами. Они делали чай.

— Вы пили этот чай?

Вера помолчала.

— Да.

Следователь кивнул, записал.

— Вас будут лечить. Это не ваша вина.

— Я знаю, — сказала Вера. — А что с ними?

— Сергей — двенадцать лет. Лена — восемь. Остальные — от пяти до трёх. Плантацию уничтожили.

— А Соня?

— Которая помогла вам сбежать? Условно. Она сотрудничала.

Вера выдохнула. Хотя бы одна хорошая новость.

Финал

Через неделю их выписали.

Вера сняла квартиру в Краснодаре — одну на двоих, потому что Мариам боялась спать одна. По ночам ей снились куклы с чёрными бусинами, и она просыпалась с криком. Вера сидела рядом, поила чаем — обычным, без трав, — и ждала, пока сон уйдёт.

Секту судили через полгода. Сергей получил двенадцать лет, Лена — восемь, остальные — меньше. Плантация больше не существовала.

Вера вышла на работу. Мариам устроилась в цветочный магазин — продавщицей. Она всё так же улыбалась, но глаза у неё были другими. Твёрже. Спокойнее. Как у человека, который видел дно и больше не боится упасть.

Они сидели на скамейке у больницы, смотрели на закат. Мариам была ещё слабой, но уже улыбалась.

— Вера, — сказала она. — Спасибо.

— Не за что.

— Нет. За всё. За то, что не бросила. За то, что верила. За то, что сварила тот отвар, хотя ненавидела его.

Вера молчала.

Мариам наклонилась и поцеловала её. Не в щёку — в губы. Долго, мягко, без страсти — с благодарностью.

Вера не отстранилась.

— Теперь мы квиты, — прошептала Мариам.

По выходным они ездили в горы.

Брали палатки, горелки, треккинговые ботинки. Ставили лагерь на альпийских лугах, пили обычный чай, смотрели на закат. И никогда не возвращались туда, где были знаки на камнях.

Однажды Мариам спросила:

— Ты боишься, что мы встретим их снова?

— Нет, — ответила Вера. — Они в тюрьме.

— Я не про людей. Я про то, что внутри.

Вера помолчала. Потом сказала:

— Это мы пережили. Значит, оно нам по силам.

Мариам кивнула. Отпила чай.

Горы стояли на месте — зелёные, белые, вечные. Такие же, какими были в первый день. Такие же, какими будут всегда.

---

КОНЕЦ

---

{{main}}

[[Категория:Без мистики]]

[[Категория:Дорожные]]

[[Категория:Медведи]]

[[Категория:Странные люди]]

[[Категория:Языческие]]