История одной сигареты

Глава 1. Украденные десять минут

Воздух сегодня пахнет зимой. Холодный, колючий, с привкусом мокрого асфальта и прелых листьев. Я вышел во двор, и первое, что почувствовал, — не холод, а тишину. Настоящую, гулкую, как в пустом зале. Наш дом стоит черным монолитом, и только у кого-то на третьем этаже мерцает синий огонек телевизора. Мои окна темные. Спят.

В кармане штанов хрустнул целлофан. Я купил эту пачку «Винстона» впервые за 10 лет, чувствуя себя подростком, который скрывается от родителей. Но сегодня... сегодня мне нужно было оправдание. Законный повод простоять десять минут в полном одиночестве.

Щелчок зажигалки оглушил тишину. Пламя осветило мои пальцы — чужие, неуклюжие. Первая затяжка обожгла горло, заставила закашляться. Вторая была уже не такой едкой, а головокружение накатило теплой волной, смешалось с тяжестью, что давит на веки целыми днями.

Я так хочу спать. Не просто закрыть глаза, а отключиться. Но в квартире, в этой нашей новой, столь желанной трешке, меня будто что-то душит. Стоит лечь, и стены начинают медленно сходиться. А здесь, на этом холодном железе качелей, — простор. Можно дышать. Даже вот этим едким дымом.

Я прислонился спиной к стойке, и холод мгновенно просочился сквозь тонкую куртку. Но это был хоть какой-то чувство. Я поднял голову, скользнул взглядом по нашему этажу — темно, и мои глаза сами уперлись в наш же балкон.

И я ее увидел. В сером полумраке, прислоненная к стеклу, стоит моя гитара в пыльном чехле. Я не помню, когда в последний раз доставал ее. Кажется, когда мы только переехали, я наивно полагал, что буду играть по вечерам. Она стоит там, как памятник тому, кем я был. Или кем я думал, что стану. Не учителем, не мужем, не отцом. А просто человеком с гитарой.

Я затянулся снова, глядя на этот смутный силуэт. Это ведь не просто сигарета. Это попытка вернуться к тому парню. Хотя бы на десять минут. Пока не дошел до фильтра.

Глава 2. Тихий монолог забытого «Я»

Дым заклубился перед лицом и медленно растворился в ночи. А в голове, вместе с ним, поплыли картины. Сначала — просто ощущение. Легкость в плечах. Будто сняли невидимый рюкзак с камнями, который я таскаю каждый день, даже во сне.

Я закрыл глаза и представил. Не другую жизнь, нет. Ту же самую, но... с вырезанным из нее главным персонажем. Меня-мужа. Меня-отца.

Суббота. Утро. Никто не трясет меня за плечо с криком «Папа, вставай! Смотри, какой мультик!». Тишина. Можно лежать, уставившись в потолок, и не чувствовать вины. Не нужно никуда бежать, решать, организовывать. Можно вообще ничего не делать. Никто не ждет, что я исправлю сломанную игрушку, починю зависший ноутбук, найду пропавший носок.

Я мысленно вошел в нашу же квартиру. Она была пустой. Идеально чистой, без разбросанных фломастеров и деталей лего, впивающихся в босую ступню. На столе — чашка кофе. Одна. Мне не нужно делить пирог на три части, уговаривать дочь съесть еще ложку каши или выслушивать, как у Насти прошел день. Можно просто молчать. Смотреть в окно. Быть слабым. Уставшим. Просто... никем.

Свобода.

От этого слова сначала стало сладко и тепло внутри. Как глоток запретного алкоголя.

Но потом картинка начала меняться. Тишина в воображаемой квартире стала не благословением, а проклятием. Она давила на уши, становилась звенящей. Я огляделся. Ни детских рисунков на холодильнике, закрепленных нашими общими, смешными магнитами. Ни женской помады на полке в ванной. Ни этих маленьких розовых тапочек у порога, которые всегда валяются посреди прихожей. Ничего, что кричало бы: «Здесь живут! Здесь тебя ждут».

И тут меня накрыло. Не просто тоской. А чувством полной, абсолютной ненужности. Как будто я — космонавт, которого отцепили от корабля, и меня медленно уносит в черную, безвоздушную пустоту. Моя сила, мое терпение, моя надежность — все эти качества, за которые меня ценят и которыми я сам себя изнуряю, — в той жизни они оказались бы никому не нужны. Они бы просто засохли и отвалились, как ненужные конечности.

«Кем бы я был?» — с горькой, леденящей ясностью подумал я. Тем парнем, который уходит с работы и ему некуда спешить. Тем, чей телефон молчит вечерами. Тем, чье существование не имеет веса. Оно не оставляет вмятины в мире другого человека. Оно просто... есть. И все.

Я снова затянулся, и дым теперь показался мне не едким, а горьким, как полынь. Этот мысленный побег обернулся ловушкой. Я попытался сбросить груз и обнаружил, что этот груз — и есть мой фундамент. Моя ось. Без него я — просто пыль, развеянная по ветру. Пустое место.

И тогда главный вопрос, который я все это время боялся задать себе прямо, наконец вырвался наружу, заглушая всё:

А был бы я счастлив?

Не просто свободен. Не просто легок. А по-настоящему счастлив.

Я представил, как возвращаюсь в ту пустую тихую квартиру. Бросаю ключи в стеклянное блюдечко — одинокий, громкий звон. Включаю свет в прихожей — и он освещает только мою куртку на вешалке. Ни души. Ни звука.

И что?

Сначала — эйфория. Можно всё. Лечь спать в три ночи, есть прямо из сковородки, не бриться неделю. Никаких обязательств. Никаких «папа». Никаких ожиданий.

А потом? Потом придет вечер вторника. Или утро воскресенья. И эта самая свобода обернется другой стороной. Её зовут одиночество. Настоящее, бездонное. Не то, от которого сейчас ноют зубы, когда я сижу на качелях. А то, которое прорастает внутрь, как лед, и заполняет всё.

С кем я разделю ту смешную историю, что приключилась на работе? Кому я скажу: «Смотри, какая луна»? Чьё спящее дыхание будет слушать ночью, чтобы убедиться, что мир на месте?

И я понял. Нет. Не был бы.

Я был бы свободен, как отпущенная в небо птица, у которой отняли гнездо. Да, можно лететь куда угодно. Но незачем. И не для кого.

Тот парень с гитарой, по которому я так наивно тоскую... он мечтал не о тишине. Он мечтал, чтобы его кто-то слушал. Он играл под Настиным окном не для себя. Вся его свобода тогда была лишь предвкушением того, чтобы обрести эти самые «оковы». Обрести свой смысл.

Я открыл глаза и снова посмотрел на балкон. На тот смутный силуэт гитары. И понял, что тот парень не исчез. Он просто нашел то, что искал. А гитара на балконе — это не надгробие. Это просто старый, ненужный теперь инструмент. Потому что его главная мелодия уже звучала здесь, в этих стенах. В смехе дочери. В спокойном сне жены. В тихом скрипе этих качелей, на которых я сижу, наконец задав себе правильный вопрос.

Глава 3. Ответный сигнал

От слов «не был бы» внутри что-то щелкнуло. Не громко, не драматично. Тихо, как будто встала на место последняя шестеренка в сложном механизме. Горечь во рту от дыма и от собственных мыслей стала другой — не ядовитой, а очищающей, как крепкое лекарство.

Я поднял голову и снова посмотрел на наш дом. Теперь он был для меня не крепостью, которую я обязан оборонять, и не тюрьмой. Он был... просто домом. Местом, где живут мои люди. Моя любовь. Мой смысл, который я по глупости принял за обузу.

И тогда, словно в ответ на это тихое озарение, в окне гостиной мелькнул свет. Не яркий, не резкий, а теплый, желтоватый, как свет ночника. Он горел секунду, другую, и погас. Сердце мое не заколотилось, а наоборот, странно успокоилось.

Настя.

Она не спит. Или проснулась. Может, пошла попить воды и машинально заглянула в комнату Алисы. А может, она тоже лежала без сна, и ее тоже что-то глодало. И мы были в этот момент вместе, в одной лодке, разделенные стенами, но связанные одной и той же бессонной тревогой. Ее свет в окне и мой огонек сигареты во тьме — это был наш молчаливый разговор. Наше «я тут».

Я посмотрел на окурок в своих пальцах. Он почти догорел, обжигая кожу. Я резко, с каким-то облегчением, раздавил его о металлическую стойку качелей. Ритуал был завершен. Побег окончен. Искать себя в прошлом или в пустоте оказалось бессмысленно. Я был здесь. И это «здесь» — единственное место, где я мог быть по-настоящему собой.

Я встал. Ноги затекли, спина ныла. Но внутри была не знакомая тяжесть, а странная, умиротворенная пустота, как после долгого плача. Я пошел обратно к подъезду. Дверь закрылась за мной с глухим щелчком, отсекая ночной холод.

В квартире пахло сном, теплом и печеньем, которое мы все вместе пекли вечером. Тишина здесь была живой, наполненной дыханием. Я на цыпочках прошел в спальню. В полосе света из окна лежала Алиса, забравшись к нам посреди ночи. Ее растрепанные волосы были разбросаны по подушке, а кулачок поджат к щеке. Настя спала, отвернувшись, но ее плечо было обнажено, и я знал — она замерзнет.

Я лег, осторожно, чтобы не разбудить, и накрыл ее одеялом. Она вздохнула, не просыпаясь, и прижалась спиной к моему боку. Ее тело было теплым и беззащитным. Я положил руку ей на плечо, чувствуя под пальцами знакомую родинку.

И вот он, момент. Не громкий, не героический. Совсем тихий.

Я слушал. Два ритма дыхания — жены и дочери. Неровное, ребячливое Алисино и спокойное, глубокое Настино. Они сплетались в одну тихую мелодию. Ту самую, ради которой когда-то парень с гитарой перестал играть под чужими окнами, потому что нашел свой дом.

Да, я устал. Да, я буду уставать и завтра. Да, во мне всегда будет жить этот одинокий сторож на своем посту.

Но это мой пост. Моя война. И мой мир, который я охраняю. И в этой тишине, под аккомпанемент их дыхания, не было вопроса, на который не было бы ответа.

Я закрыл глаза. И на этот раз сон пришел почти сразу.