История с КПСС

В эпоху издыхания социализма – самое начало восьмидесятых прошлого столетия – я училась в скромном советском университете. Факультет мой был лингвистический, с трудно произносимым названием «романо-германская филология». У многих делались пустые глаза, когда на вопрос «куда поступила?» я заводила эту песню с припевом. Некоторые же понимающе кивали и улетали мыслями в пространства лёгкой зависти к тому, что я буду владеть парочкой европейских языков.

Бума английского тогда ещё не случилось. Основные переводческие кадры ковались в московских языковых гигантах. В закрытой от мира нашей стране на периферии с носителями языка было туго. Сюда перепадали жалкие огрызки капиталистического мира: разве что заглядывала редкая официальная делегация, наводившая мосты разноплановых дружб, или какой турист-одиночка, сочувствующий идеям коммунизма, мирно поселялся в местной гостинице «Интурист». Дерзкие заплутавшие вроде Матиаса Руста, что приземлился на Красной площади, или Стива Фоссета на воздушном шаре, упавшего вместе с этим шаром на бескрайние кубанские поля, случились несколько позже. Тогда я уже вовсю трудилась по профессии. А пока я была студенткой, на практику в местном «Интуристе» могли рассчитывать только круглые отличники. Я была не из их числа. Мою зачётку оскверняло слово «хорошо», прописанное против важнейшей из дисциплин того времени – Истории КПСС. Это самое «хорошо» сделало мне очень плохо: университетский комитет комсомола счёл меня политически неподкованной и неблагонадёжной. Ответственные товарищи не догадывались, что этой оценкой моё диссидентство и заканчивалось. Отличные оценки по профильным предметам роли не играли, к заезжим англичанам меня не допускали.

У сокурсницы Ириды история обиды на власть выглядела иначе.
Ирида была белокурой леди, слегка подслеповатой, с голубыми глазами и фигурой формы «гитара». На момент нашего знакомства ей было увесисто за двадцать, и для второго курса по тем временам она была старовата. Зато за хрупкими плечами у этой студентки был неудачный брак с чистокровным адыгейцем. Из неудачного замужества Ирида вынесла двухлетнего сына, умение готовить национальное блюдо Лищипс, никогда ей больше не пригодившееся, а также знание национальных традиций малого кавказского народа, по которым, например, невестке не дозволялось находиться в одной комнате со свёкром. Собственно, эти традиции очень скоро и вынесли саму Ириду в палаты неврологического отделения. Пациентка, имевшая в анамнезе прочитанную во втором классе средней сибирской школы «Войну и мир», два года в глухом адыгейском ауле была допущена лишь к плите и кровати. Быть отрезанной даже от единственного окна в цивилизацию в образе телевизора, с которым вечерами срастался свёкр, эрудированной барышне оказалось не по силам. От семейной жизни у неё случился тяжёлый невроз. После вынужденного академического отпуска, оставив ребёнка родителям в станице, Ирида вернулась в университет. Мы оказались в одной комнате общежития и стихийно задружили.

Что делала Ирида на языковом факультете, для меня до сих пор остаётся загадкой, потому что ни способностей, ни рвения к изучению языков она ни разу не обнажила. Она была заядлой книгочейкой и искусной мастерицей-вязальщицей.
Её студенческая жизнь проходила в комнате университетской общаги. Когда ранним утром все уходили к первой паре, Ирида ещё спала. По возвращении её заставали либо читающей, либо вяжущей на спицах или крючком, иногда в окружении грязной посуды, если она не ленилась позавтракать.
Душа у Ириды была не на месте. Ей отчаянно хотелось нормальной семьи, вменяемого мужа, которого она могла бы баловать новым вязаным свитером к очередному отопительному сезону и вместе с которым посещать филармонические концерты и театральные премьеры. Она мечтала возиться с сынишкой и мучилась разлукой. В ожидании сбычи мечт она позволяла себе посильный гламур в виде нескольких мотков дорогого мохера для модного жакета; регулярный маникюр с педикюром в парикмахерской типа «салон красоты»; посещение кафе-мороженое или лишнее пирожное. Считать копейки до очередной стипендии ей не приходилось. Ирида её не получала. Отец – главврач станичной больницы – пару раз в месяц совершал продуктовый десант в общагу: вместе со свежайшими сливками, мясом и овощами к ней приезжала наличность, суммой равная той самой месячной стипендии.

Жильцов в нашей комнате было четверо, и мы неплохо ладили. Устным договором определяли, кому когда кашеварить или убирать. Количество и качество провианта с папиного десанта Ирида как бы меняла на возможность устраниться от бытовой суеты. После еды мы – на кухню, Ирида – на кровать, читать или вязать. С утра и до поздней ночи. Девушка не из нашего века, мне она часто представлялась в кринолинах, вышагивающей полонез, или скользящей в вальсе на дворцовых балах.

Студенческая рутина, теорграмматика и германистика вгоняли её в уныние и грозили новой лечебницей. Она береглась, как могла, поэтому наловчилась пользоваться чужими конспектами. Даже упражнения по практике языка иногда делала под мою диктовку. Если случалось написание реферата по политэкономии или философии, Ирида выбирала ту же тему, что и у меня. Мы были в разных группах, и она терпеливо ждала, когда на моём докладе можно будет поменять титульный лист, вписав её фамилию моей рукой. Так покрывались её бесконечные долги по многим предметам, отягощённые хроническими пропусками занятий.

Особенно огорчала она кафедру физвоспитания. Имея справку от папы-врача то ли о липовых, то ли о настоящих проблемах со здоровьем, официально Ирида была освобождена от занятий общей физкультурой. Она приписывалась к спецгруппе, и от неё требовалась формальность: когда в расписании стоит пара по физвоспитанию, переодеться в форму и неспеша нареза́ть круги по гаревой дорожке стадиона, вовремя уворачиваясь от нас, бегущих на время то стометровку, то «четыреста». Но Ириде было лень переодеваться, и за четыре года на стадионе её видели всего однажды.
Кончилось тем, что на пятом курсе её не допустили к государственным экзаменам. На уговоры и папины справки профессорско-преподавательский состав кафедры физвоспитания больше не реагировал. Все кавалерийские наскоки и штурм деканата блокировались. Диплом летел в тартарары. Ситуация осложнялась тем, что не ко времени проснувшаяся совесть не позволяла Ириде посвятить родителей в плачевное состояние своих преддипломных дел. Её спасло моё случайное знакомство с человеком, назвавшимся однокашником преподавателя нужной кафедры.

В те времена в стране бушевала Перестройка, которой предшествовала краткая, но катастрофическая по своим последствиям антиалкогольная кампания. Бутылка водки сделалась настоящей валютой. Купить её было совершенно невозможно даже по талонам. Популярный товар и у спекулянтов не всегда водился. Именно водку запросил упрямый препод. Пару бутылок. «Беленькую» с трудом нашли и доставили прямо в натруженные спортивными снарядами физкультурные руки. Во всех смыслах «приняв на грудь», счастливый обладатель «русской валюты» в сердцах заметил своему другу-однокашнику: «Э-эх, такой вариант упускаем! Мы на её примере – не допустить к диплому – хотели проучить всех оболтусов. Понимаешь, совсем физвоспитание за предмет не считают!»

Начитанная, тонкой душевной организации, наученная горьким жизненным опытом, Ирида оставалась неисправимым лодырем. Побороть натуру Ириды однажды взялась Компартия.

Толстый и серый, как шлакоблок, учебник по Истории КПСС не охватывал, как выяснилось, главного – речей вождей на съездах и пленумах. Съезды руководящей и направляющей силы проходили раз в пятилетку. Пленумами – эдакими тематическими посиделками – партийцы развлекались дважды в год. Студенту восьмидесятых досталось уже солидное наследство. Удержать в памяти накопившееся за семьдесят лет было совершенно немыслимо. Не только мои ладони были исписаны пометками типа «сент 53 с/х», что значило «сентябрьский пленум 1953 года был о развитии сельского хозяйства».
Профессура и простые преподаватели кафедры Истории партии были, как на подбор, старички-апологеты марксизма. Ни томными взмахами натушенных ресниц, ни глубокомысленными философскими взглядами глаз начитанного филолога их было не пронять. Только эликсир в бумажном эквиваленте на нескольких страницах – конспект пленума или очередной речи Генерального секретаря.
Тексты эти, словно священные, где попало не валялись, но и в личной библиотеке студента их тоже не наблюдалось. К определённому времени сдачи работ все университетские хранилища информации в едином порыве захватывались отличниками. Народ потроечнее тянулся в городские библиотеки в читальные залы, где на единственную подшивку собиралась очередь под запись. Газеты выдавались на руки на фиксированное количество часов. Успел – не успел, передай очередному.

Грянул 1985 год. У Ириды ещё с доакадемских времён накопились долги по политической части. Меж них завис какой-то доклад Андропова – бывшего Генерального секретаря той самой Компартии. Другой, собственно, и не существовало. Готового конспекта уже ни у кого из сокурсников не осталось. Промозглым вечером раннего марта пришлось Ириде облачать печальные плечи в дорогую дублёнку и, обозначив осиную талию туго подтянутым поясом, отправляться в читальный зал ближайшей библиотеки.

Она вернулась через несколько часов со следами заметного изнурения, покрытого тонким глянцем чувства выполненного долга. Назавтра понесла несколько бесценных листков на семинар. Преподаватель покрутил туда-сюда бумаги и безразлично отложил их в сторону со словами: «Это можно было уже не писать. Андропов умер год назад. У вас ещё долг по речи Черненко». Черненко был секретарём действующим.

На следующий вечер, гонимая практически тем же самым мартовским ветром, снова шла в читальный зал ближайшей библиотеки моя однокурсница. Вернулась она с новым конспектом, бесценнее предыдущего. Она уже скрепила ленточкой, пропустив её через две дырочки по левому краю, листки многотрудного конспекта, когда из телевизора пришло скорбное сообщение.
Известия о тяжёлых утратах, которые советский народ в последнее время нёс с подозрительной частотой, назвали «гонкой на лафетах». Пошёл гулять политический анекдот про программу «Время» , когда включаешь телевизор, а диктор говорит: вы будете смеяться, но и Черненко тоже умер.

В тот самый вечер, когда Ирида вернулась с написанным по речи Черненко докладом, Константин Устинович предательски умер. Утром конспект Ириде зачли, даже не пролистав страниц, – за ночь утратил актуальность. Но в жарком климате политической обстановки очень скоро созрела необходимость всем конспектировать речь новоиспечённого генсека Горбачёва.

Только чёрствое сердце могло без жалости смотреть, как, ещё не пришедшая в сознание после двух убитых на читзал дней, Ирида мужественно ступала на уже проторённую тропу, ведущую записаться в очередь на газету с публикацией внеочередного доклада Михаила Сергеевича. Спустя несколько часов, промокшая под проливным дождём, она ввалилась в комнату и обречённо рухнула на кровать. Из мокрой сумочки усталой рукой извлекла несколько листков бумаги, исписанных её каллиграфическим почерком. Голосом смертельно раненого красноармейца, из последних сил приподнявшегося на согнутый локоть, чтобы передать предсмертное послание товарищам по борьбе, она простонала:
– Если и Горбачёв умрёт, я им этого никогда не прощу.

Вскоре нам обеим отчасти компенсировалась горечь моральных потерь от курса Истории партии. Я написала очередной реферат на тему Культурной революции в Китае. Мой преподаватель работу забрал, изучил, зачёл мне труд, вернул написанное и отпустил с миром. В общежитии я привычно поменяла титульный лист на имя Ириды, и она без задержек понесла его на свой семинар. Однако, в отличие от моего, её профессор доклад приметил и ни много, ни мало отправил с ним Ириду на научную конференцию в рамках Недели науки – ежегодного священного университетского действа. Неожиданно доклад взял вторую премию, о чём свидетельствовала специальная грамота, выписанная, разумеется, на имя Ириды. Её фамилия прозвучала в наградных списках факультета, и, помнится, она даже получила «автоматом» то ли зачёт, то ли экзамен. Мою же досаду с лихвой перекрывала радость осознания, что закончился изнурительный курс скучнейшей дисциплины. О том, что вскоре закончится не только эта, а вообще вся история с КПСС, никто тогда не мог и помыслить.