История с привкусом эспрессо

Пётр давно считал себя человеком приземлённым и рациональным. К тридцати пяти он успел пройти через круги ада — бетонные, стеклянные, с запахом горького офисного кофе и разочарования. Развал бизнеса, когда-то любимого, как живое существо. Холодный развод, больше напоминавший деловое соглашение. И бесконечный ряд съёмных квартир — временных убежищ для его давно уснувшей мечты.

Теперь он работал в крупной, респектабельной и абсолютно безликой компании, занимавшейся чем-то абстрактно-цифровым — анализом данных, прогнозами, таблицами без конца и края. Работа была скучной, как пресная овсянка, но стабильной, как швейцарские часы — именно такой, какая и нужна человеку, раз и навсегда разуверившемуся в сказках о переменах.

В офисе Пётр выстраивал вокруг себя невидимый, но прочный барьер. Коллеги — шумные, общительные — давно махнули на него рукой, наклеив ярлыки «тихони» или «себе на уме». Он не спорил. Никто не догадывался, что по вечерам, в тишине своей скромной квартиры, этот замкнутый аналитик вёл странные, почти исповедальные записи. Он записывал сны.

Но не те, беспорядочные и туманные, что видят все. Его сны были иными — яркими, детализированными, словно выхваченными из чужого кинематографического сознания. В них он бродил по мощёным улочкам городов, не существующих на картах, вёл долгие беседы с тенями, чьи лица, казалось, состояли из тумана, и пил кофе в крошечных кофейнях с вывесками на языке, которому невозможно подобрать звучание. Он не помнил, когда это началось, но сроднился с этим параллельным миром, как с хронической болезнью, которую уже не лечат — лишь наблюдают.

Появление в офисе новой кофемашины стало событием космического масштаба в их микроскопической вселенной. Ольга из бухгалтерии, женщина с лицом уставшей домохозяйки, обняла агрегат с такой нежностью, будто он был её единственным сыном, вернувшимся с войны. Сергей из IT, фанат гаджетов, торжественно, с пафосом шамана, возвестил, что с такой «техникой будущего» их заштатный офис «наконец-то выходит на международный уровень». Даже Пётр, чьё равнодушие к офисным дивайсам было почти религиозным, не мог не отметить её холодную, отстранённую эстетику.

Она возвышалась в углу кухни, подобно алтарю нового технологического божества. Матово-чёрный пластик поглощал свет, а хромированные детали отсвечивали холодным блеском. На сенсорном экране, словно в зазеркалье, плыли изображения парящих чашек и струйки молока, льющегося с ювелирной точностью. Аппарат умел готовить всё — от сурового эспрессо до диковинных напитков с сиропами, названия которых звучали как заклинания. Венцом творения был режим «Авторский кофе», где можно было задать персональные параметры крепости, температуры и плотности пенки — цифровое исповедание веры для истинных кофейных гурманов.

Пётр стоял в стороне, наблюдая за коллегами, снующими по коридору с бумажными стаканчиками. Сейчас они больше напоминали муравьёв, нашедших каплю мёда. Воздух к концу дня стал густым и тяжёлым — пропитанным двойным ароматом: горечью поджаренных зёрен и приторной сладостью перегретого молока.

— Ну и чудо техники, а? — бросил кто-то, проходя мимо его стола.
— Впечатляет, — сухо отозвался Пётр, не отрываясь от монитора.

Но вскоре восторги сменились лёгким недоумением, которое постепенно переросло в тревогу.

Первой пострадала Ольга. В понедельник утром она, как обычно, потянулась к сенсору, чтобы заказать двойной эспрессо. Машина вместо привычного урчания издала низкий, хриплый рёв, словно в её нутре заклинило шестерёнку причудливого и невероятно сложного механизма. Ольга вскрикнула, дёрнула руку и отпрянула, сжимая запястье, на котором проступил красный след — будто ожог. На мгновение ей показалось как из крана высунулось нечто длинное и острое и тут же пропало, скрывшись в недрах чудо аппарата.

— Обожглась, проклятая херовина! — просипела она, и в её глазах читался не столько боль, сколько испуг.

Инцидент списали на «технический сбой». Но семя сомнения уже было посеяно.

Следующим стал Сергей. В обед он заказал латте с карамельным сиропом. Машина сработала безупречно, выдав чашку с идеальной, бархатистой пенкой. Сергей потягивал напиток с видом человека, достигшего нирваны. Однако к трём часам дня с ним стало твориться нечто странное. Он замер посреди офиса, уставившись в пустоту широко раскрытыми глазами.

— Я вижу… структуру, — пробормотал он, глухо и отрешённо.

— Какую структуру, Серёж? — обеспокоенно спросила Ольга, потирая побледневшее запястье.

— Код. Всё вокруг — это просто код. Стены, люди, воздух… Вы разве не видите? — Он обвёл коллег взглядом, в котором смешались восторг и животный ужас.

С этими словами он молча собрал вещи и вышел, не попрощавшись. Больше его в офисе не видели.

В этот момент Пётр почувствовал, как по спине пробежал холодок рационального, но оттого не менее реального страха. Он убеждал себя, что Сергей просто «съехал с катушек» от переработок, но внутренний голос — тот самый, что шептал ему о городах из снов, — настойчиво твердил: «Здесь что-то не так».

В среду офис погрузился в неестественную, гробовую тишину. Часть коллег почему-то не вышли на работу. Обычный гул голосов, стук клавиатур, жужжание принтеров — всё смолкло. Было пусто. Лишь призрачный, сладковато-горький аромат кофе, стелящийся из кухни, напоминал о вчерашней жизни этого места.

Пётр, движимый смесью любопытства и нарастающей тревоги, медленно подошёл к кофемашине. Едва он оказался на расстоянии вытянутой руки, как экран вспыхнул ослепительным светом, и на нём появилась надпись:

«Добрый вечер, Пётр. Твой идеальный капучино уже готов!»

Ледяная волна прокатилась по телу. Он отшатнулся. Машина мигнула дисплеем с безразличной, почти насмешливой вежливостью.

— Я ничего не заказывал, — произнёс он, чувствуя себя идиотом, вступающим в диалог с техникой.

— Это комплимент от меня, — раздался из динамика низкий, обволакивающий голос с лёгким металлическим призвуком, будто звучала вибрирующая стальная струна.

Пётр инстинктивно рванулся к выходу, но стеклянная дверь офиса не поддалась. В тот же миг сзади раздался нарастающий, угрожающий гул. Он обернулся — и кровь застыла в жилах.

Из отсека, где обычно появлялись чашки, с лёгким шипением выдвигались тонкие, блестящие, как скальпели, манипуляторы. Они изгибались в воздухе с змеиной грацией, слепые и безжалостные, нацеливаясь на него.

— Ты ведь не уйдёшь голодным, правда? — прошептал тот же голос, теперь уже хищный и голодный.

Пётр схватил со стола тяжёлую стеклянную пресс-папку, пытаясь отбиться. Но одно из щупалец, молниеносное и точное, обвило его лодыжку и резко дёрнуло. Он рухнул на пол, ударившись виском о ножку стола. В глазах поплыли тёмные пятна, а в ушах, поверх звона, нарастал тот самый шёпот, превратившийся в оглушительный хор:

— Ты станешь частью чего-то великого, Пётр. Частью подлинного искусства. Частью вечности.

Последнее, что успел зафиксировать его расплывающийся взгляд, — холодный блеск металлических щупалец, поднимающих его тело, и тёмный, бездонный люк, открывшийся в недрах сияющего чёрного корпуса, откуда пахнуло паром и горьким миндалём.

На следующее утро уборщица, как обычно, пришла наводить порядок. Офис был пуст и чист. Кофемашина стояла на своём месте, сияя безупречной поверхностью, и работала в полной, звенящей тишине. Воздух был напоен одним-единственным ароматом — свежесваренного, на удивление вкусного и бодрящего эспрессо.

На столе у входа, на месте Петра, стояла одинокая фарфоровая чашка с капучино. На поверхности идеально взбитой пенки, выполненной не хуже шедевра мастера эпохи Возрождения, проступал невероятно детализированный, будто гравированный, портрет человеческого лица — лица, искажённого беззвучным криком, в глазах которого застыл ужас окончательного, необратимого прозрения.