История Шифта

Вселенная, где холодный блеск хромированных сплавов соседствовал с тёплым мерцанием заклинательных рун, а рациональное безумие прогресса уживалось с иррациональной логикой чуда. Мир, где технологии шли рука об руку с магией, два титана, определявших судьбы миллионов. И мир, где смерть была стремительной и чистой – тела убитых рассыпались в прах в момент кончины, не оставляя после себя ничего, кроме горстки пепла и памяти. Словно их никогда и не было. Словно сама реальность спешила стереть следы былых трагедий, даруя забвение ценой отсутствия последнего приюта для плоти.

Некогда землю делили между собой две мафиозные семьи — Клавионне и Боатур. Два клана, чьё влияние простиралось от теневых правительств до самых основ общества. Они делили рынки, технологии, магические артефакты, пока хрупкое равновесие не рухнуло, и между ними не вспыхнула война, война, что перевернёт всё с ног на голову.

11 февраля 1975 года, ровно в 11:11, в одной ничем не примечательной семье, затерявшейся на окраинах территории Клавионне, родился мальчик. Роды были тяжёлыми, затяжными, и акушерка уже почти не надеялась услышать первый крик. Но он прозвучал – пронзительный, чистый, вопреки всем ожиданиям.

Илона Рэйн, его мать, с первых секунд не сводила с него взгляда, полного изнеможения, трепета и бесконечной, животрепещущей любви. Её пальцы, бледные и исхудавшие, дрожали мелкой дрожью, когда она прижимала крошечное, завёрнутое в простую ткань тельце к своей груди, ещё полной жаром недавней боли. Казалось, она боялась, что его сию же секунду у неё отнимут. Что это дитя, её дитя, лишь мираж, порождённый страхом и надеждой.

— Смотри... — прошептала она, и голос её сорвался на хрип. — Икари, посмотри на него...

Отец, Икари Рэйн, стоял у запотевшего окна, куря самокрутку с таким напряжённым видом, будто это был не табак, а порох, который вот-вот должен был рвануть. Он был высоким, угловатым мужчиной с руками, испещрёнными шрамами и следами машинного масла. Дым стелился по маленькой, бедной комнатке, смешиваясь с едким запахом лекарств, металла и чего-то ещё, неуловимого – запахом страха и ожидания.

Он медленно, нехотя повернулся. Его взгляд, тяжёлый и усталый, скользнул по лицу жены и упал на ребёнка. И задержался. Всё в этом мальчике было неестественным, не от мира сего. Его волосы, влажные и тёмные, уже отливали странным, неестественно золотистым оттенком, словно их вылили из солнечного света, пойманного и сгущённого в самый ясный полдень. А глаза... Они были широко открыты, и в них не было младенческой мутности. Они были ярко-жёлтыми, как два кусочка отполированного янтаря, застывших во тьме комнаты. В них плескалась не детская глубина, и в их взгляде читалось нечто древнее, чужое.

— Эллиас... — пробормотал Икари, и имя это прозвучало не как ласковое приветствие, а как тяжёлый, обдуманный приговор. Словно он нарекал не сына, а некое орудие, чье предназначение было ему ясно с первого взгляда. Он сделал последнюю затяжку, раздавил окурок о подоконник. — Пусть носит это имя. Судьба сама его выбрала.

Пять лет. Ровно пять лет тихого, безмятежного детства, украденных у надвигающегося хаоса, было даровано мальчику. Пять лет счастья — короткого, но такого яркого затишья перед бурей, что уже собиралась на горизонте, клубясь чёрными тучами.

Но воспоминания об этих годах были словно размытый туман, сквозь который пробивались лишь отдельные, самые острые ощущения. Лица родителей терялись в дымке, их голоса звучали приглушённо, будто доносясь сквозь толщу воды или из другого измерения. Он помнил смутные образы: тепло материнских рук, ласкавших его по ночам, грубоватый, но такой родной смех отца, раздававшийся, когда тот возвращался с работы. И запах... Всегда запах пороха, который, казалось, навсегда въелся в стены их скромного жилища, витал в воздухе, смешиваясь с ароматом готовящейся еды. Этот запах был фоном его детства, его первым и самым стойким воспоминанием – тревожным и уютным одновременно.

14 сентября 1980 года мир рухнул. Началась война. Не та, что где-то далеко, о которой говорят по радио с помехами. А та, что пришла на их порог.

Икари ушёл добровольцем в первые же дни. Эллиас, тогда ещё маленький, не понимал до конца, куда и зачем, но видел, как мать, сжав его руку так сильно, что тонкие косточки затрещали под её пальцами, смотрела в спину уходящего мужа. Её глаза были сухими, но в них бушевала целая буря отчаяния и обречённости.

— Он вернётся, — прошептала она, и в этом шёпоте была не надежда, а молитва, обращённая к безразличным небесам. Но в её глазах, тех самых, что обычно светились такой нежностью, уже лежала тень. Тень, которая с каждым днём становилась всё длиннее и чернее.

Месяц за месяцем железный каток войны катился по их земле. Войска Боатур, дисциплинированные и безжалостные, методично отвоёвывали территории Клавионне, включая те тихие, ничем не примечательные окраины, где в своём скромном доме жил златовласый мальчик с янтарными глазами. Сначала доносился отдалённый гул, потом в небе появлялись чужие летательные аппараты, а затем начиналась эвакуация. Бегство в подземные убежища, наспех выкопанные и пахнущие сыростью и страхом.

И тогда настал тот самый, роковой день. День, который разделит его жизнь на «до» и «после». День, который выжжет его душу дотла.

Грохот.

Не стук, не взрыв где-то вдали. А оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот, от которого содрогнулись сами стены. Дверь их убежища, тяжёлая, металлическая, взлетела с петель, будто её подкинула неведомая сила. Она с грохотом ударилась о противоположную стену, и оглушительный треск слился с криками ужаса.

В проёме, заполненном клубами пыли и дыма, возникли силуэты. Высокие, грубые, закутанные в камуфляж. Стволы автоматов сверкали в тусклом, мерцающем свете аварийных ламп, выхватывая из полумрака испуганные лица.

— Чистим! — раздалась короткая, отрывистая команда, лишённая каких-либо эмоций. Голос был металлическим, чужим.

И началось. Выстрелы. Не одиночные, а длинные, беспорядочные очереди, сливающиеся в один сплошной, оглушительный рёв. Люди падали, словно подкошенные. И не было крови в привычном понимании. Не было агонии. Их тела, поражённые пулями, рассыпались, превращаясь в прах ещё до того, как безжизненные останки касались холодного бетонного пола. Крики, вопли, сливались в единый кошмарный хор, который резал слух. Воздух наполнился едким, знакомым с детства запахом пороха, но к нему примешался новый, сладковатый и тошнотворный – запах крови, которая всё же успевала брызнуть на стены, прежде чем тело испарялось.

Эллиас прижался к шершавой, холодной стене, пытаясь стать как можно меньше, раствориться в ней. Его сердце колотилось с такой бешеной силой, что казалось, вот-вот разорвёт хрупкую грудную клетку изнутри. Каждый удар отдавался в висках, в горле стоял ком, не дающий вздохнуть. Он зажмурился, но это не помогало – картина ужаса врезалась в его сознание и без помощи глаз.

Когда наконец стрельба стихла, сменившись звенящей, давящей тишиной, он осмелился взглянуть, преодолевая парализующий ужас.

То, что он увидел, не укладывалось в голове. Не было тел, не было привычных следов бойни. Лишь лужи красной жидкости – всё, что осталось от крови. И повсюду – горы пепла, серого и безжизненного, лежащие причудливыми сугробами. Убежище превратилось в гигантскую погребальную урну.

Он посмотрел на свои руки. Они были в кровавых подтёках, липких и тёплых. Спина, прижатая к стене, была залита чужой жизнью, впитавшейся в ткань рубашки. В его глазах, тех самых, янтарных, не было ни бликов, ни осознания происходящего – только пустота, чёрная, бездонная пустота, поглотившая всё: страх, боль, самоё душу. Он онемел, окаменел, превратился в статую, взирающую на конец своего мира.

Один из солдат, высокий, с безразличным лицом, заметил его. Он медленно опустился на корточки перед мальчиком, его бронежилет громко хрустнул. В протянутой камуфляжной перчатке застыл немой вопрос.

— Жив? — голос прозвучал глухо, без интереса. Просто констатация факта.

Эллиас, не думая, не соображая, машинально взял её. Его пальчики, крошечные и грязные, едва обхватили грубые пальцы солдата. Его подняли, словно вещь, вынесли на улицу, где воздух, некогда такой свежий, был теперь пропитан гарью, дымом и все тем же сладковатым запахом смерти.

Он огляделся. Ни Илоны, ни кого-либо ещё из знакомых лиц. Только солдаты, пепел и руины.

Илоны Рэйн больше не существовало. Она растворилась в воздухе, как и многие другие, став лишь воспоминанием и горсткой пепла.

На базе Боатур, в зачищенном до основания посёлке с безликим названием "Солнечный-7", отряд с молчаливым, отрешённым ребёнком на руках встретил высокого, подтянутого мужчину в идеально сидящей форме. Гаррет Тэтчер — заместитель главного капитана, человек с холодными, всё подмечающими глазами и лицом, высеченным из гранита.

Он оценивающе, без тени жалости или удивления, посмотрел на мальчика, на его золотые волосы и пустые янтарные глаза, будто видел таких каждый день. Его взгляд скользнул по кровавым подтёкам на одежде, задержался на лице, застывшем в маске шока. Затем он коротко, почти незаметно кивнул, приняв решение, которое изменит судьбы многих:

— Приведите его ко мне.

Так, среди пепла и руин, началось их знакомство. Знакомство, которое станет прологом к новой жизни, полной боли, силы и неизбежного возмездия.