История всегда рядом. Главы 20-35

Часть 2. Глава 20. Вооружённое восстание в Москве. Восстание прибалтийских крестьян и беспорядки на Сибирской ж.д. Рев. движение в Польше, Финляндии и Грузии.

Мною было упомянуто, что с конца 1905 года в разных местах нашего отечества начали проходить движения, ясно показывающие, что недо­вольство и революционная волна охватили как отдельных лиц, так и об­щественные группы.

Но кроме изложенных выше фактов, надлежит отметить следующее: после возмущения матросов в Кронштадте, быстро подавленного в октябре 1905г. произошло восстание в черноморском флоте, возглавляемое лейтенантом Шмидтом. После подавления этого восстания лейтенант Шмидт и нескольку матросов были преданы суду и расстреляны. В конце ноября в Москве образовался совет рабочих депутатов, которому пришлось играть большую роль в последующих событиях, тогда как петер­бургский совет всё более терял своё значение. Этимвoспoльзовался С.Ю. Витте,распорядившийся 26 ноября арестовать председателя Совета рабочих депутатов Хрусталёва- Носаря, что не вызвало особого волнения среди рабочих. 3-го декабря был арестован весь совет, только что выпустивший обращение к народу о неплатеже налогов. В начале декабря московский совет решил объявить забастовку, а конфе­ренция партии большевиков признала своевременным начать вооружённое восстание, и всеобщая забастовка в Москве вылилась в вооружённое выступление рабочих.

В нескольких местах были сооружены баррикады. Особен­но сильно укреплены они были на Пресне около мебельной фабрики Шмидта, Московские войска (гренадерский корпус) были настолько ненадёжны, что генерал-губернатор Дубасов просил высылки войск из Петербурга и дру­гих городов.

Баррикады Пресни были взяты петербургскими войсками, с Л.Гв. Семёнов­ским полком во главе, при содействии артиллерии, выстрелами которой были разрушены здания фабрики Шмидта и несколько домов. Московское восстание начало ослабевать, после чего последовали карательные экс­педиции командира Семёновского полка ген. Мина и полковника Римана, разъезжавших со своими отрядами по линиям жел. дорог в пределах мо­сковского района и суровыми мерами прекратившие там революционные вы­ступления. Начало 1906 года ознаменовалось тяжкими событиями в Прибалтийском крае и на Дальнем Востоке. Начавшееся в декабре 1905 г. крестьянское движе­ние в Лифляндской, Эстляндской и, особенно, в Курляндской губ. приняло в январе 1906r. огромные размеры. Как известно, крестьяне Прибалтики были освобождены Александром 1 без земли и вынуждены были арендовать землю у местных помещиков или служить батраками. Немцы-помещики, счи­тавшие латышей низшей расой, подчёркивали это в своих взаимоотношени­ях, что вызывало у тех не только чувство обиды, но и ненависти. Восстав­шие крестьяне разоряли хозяйства и жгли усадьбы. Всего сожжено более 360 усадеб. Сгорело много старинных замков. Помещики бежали в Герма­нию, где у них были родственные связи(некоторые из них состояли в двойном подданстве).Движение крестьян было подавлено войсками, применявшими жестокие ме­ры. Были случаи, когда помещики и члены их семей поступали на службу в полицию, чтобы руководить действиями карательных отрядов. При усми­рении погибло около 10 тыс. человек. Не меньшую жестокость проявляли и крестъяне и батраки. Достаточно вспомнить зверскоеуничтожение ла­тышами отряда драгунов в г. Туккуте. Тяжёлая обстановка создалась и на дальнем Востоке. После заключения мира с Японией, оставалась демобилизованная армия. Здесь распропаган­дированной солдатской массе удалось вступить в связь с местными желез­нодорожными стачечными комитетами, в руках, коих с ноября 1905 г. фактически находился сибирский железнодорожный путь. Настроение сол­дат было революционное и они выраженно вышли из повиновения начальст­вующему составу, устраивали митинги, открыто угрожали восстанием и требовали отправления на родину, железнодорожные комитеты взяли в свои руки организацию возвращения демобилизуемых запасных, которые, выйдя из повиновения командному составу, по пути митинговали, грабили вокзалы и жилища, иногда совершали убийства, являя пример полной анархии. Но железнодорожные комитеты, составленные из пришлого про­летариата, совершенно чуждые зажиточному сибирскому крестьянскому на­селению, не могли вызвать местного движения, и, наоборот, вызывали враждебное к себе отношение. Этим и объясняется наблюдавшееся в не­которых местах Сибири сочувственное отношение к действиям карательных отрядов генералов Ренненкампфа и Меллер-Закомельского, которые в короткое время водворили спокойствие по всей сибир­кой жел. дороге, жестоко расправляясь с революционерами. Русское революционное движение, казалось, нашло отклик и на наших западных окраинах. Оно пробудилось в губерниях царства Польского, здесь рабочее движение возникло ранее, чем в Европейской России, но это дви­жение приняло сразу характер национального с ясным стремлением до­биться в конце концов независимости Польши. Масса войск, сосредоточенных в царстве Польском и военное положение, там почти не отменявшееся, не давало возможности революционным парти­ям делать массовые выступлений и революционное движение стало выра­жаться преимущественно в террористических актах против представите­лей администрации, войск и полиции. Такой же характер носило револ., движение и в Финляндии, здесь, как известно, русское правительство с 1899 года постепенно стало умалять и отнимать у местных жителей дарованные им ранее политические права, уничтожило финские войска, и наконец, распространило на Финляндию действие общеимперского уставе о воинской повинности, стремясь к упразднению финляндской автономии и полному слиянию финляндских губерний с русскими.

Для проведения в жизнь намеченной русификации Финляндии туда был на­значен генерал-губернатором ген. Бобриков

Жители Финляндии увидели в распространении на них общего указа о во­инской повинности, покушение на автономию их страны и решили этому воспротивиться: на следующий год в призывные участки не явился ни один человек.

В ответ на пассивное сопротивление русское правительство ответило усилением русификации края: местный язык остался только в школе и в суде. Ответом на это были террористические акты. В 1904 году ген. Бо­бриков был убит. Было совершено ещё одно покушение на губернатора, но на этом дело и закончилось. Террористические акты, как мера борьбы за свои права, не соответствовали духу финляндцев. Зато рабочее движе­ние скоро перешло в политическую борьбу. В 1905 году образовались вооружённые отряды красной гвардии, получавшие оружие контрабандой из-за границы, морским путём. Назначенный на место Бобрикова кн. Оболенский (в 1902 году усмиряв­ший харьковских крестьян) убедил имп. Николая 11 пойти на уступки. Указом от октября 1905 г. восстанавливалась Финляндская автономия, но устарелый сословный сейм преобразовывался на демократических началах (путём всеобщего, тайного и равного голосования.). Красная гвардия продолжала существовать, но через год была разгромлена во время подавления Свеаборгского восстания при участии белой гвардии , организованной финляндской буржуазией, большая часть которой принад­лежала к шведской национальности. Таким образом, отмеченные революционные движения в царстве Польском и в Финляндии развивались совершенно независимо от движения в России, и вполедствии, как мы знаем, приняли характер открытой борьбы за со­хранение революцией буржуазного характера. Совсем иное следует сказать о революционных выступлениях в Закавказье. Здесь революционное движение, начавшееся в городе Баку с разноплемен­ным населением, перекинулось в Грузию, где нашло благоприятную почву для своего развития. Им были охвачены не только промышленные рабочие, но местами и крестьяне. Освобождённое в 1864 году от крепостной зависимости грузинское крестьянство получило ничтожного размера наделы и сохранило более чем где либо, своё зависимое положение от бывшего хозяина (в пользу коего крестьяне были обременены множеством натураль­ных повинностей).Чтобы иметь возможность существовать, они вынуждены были идти на заработки. Особенно много отлучалось из дому крестьян в Горийском уезде Кутаисской губ., занимавшихся самыми разнообразными профессиями, в приморских больших городах Кавказа и Средней Азии. Соприкасаясь с людьми разных национальностей и революционно настроен­ными пролетариями, приморских и промышленных городов, хорошо грамот­ные горийцы в значительном числе сделались членами соц- демократ. партии. Уже с 19ОЗ года революционные выступления в Горийском уезде принимают организованный характер, даже в деревнях. Так как в войсках Закавказья служило много грузин, то, несмотря на объ­явленное там военное положение, русской власти на первых порах было трудно сломить сопротивление горийцев , тем более, что местные помещи­ки, опасаясь за свою жизнь, сами вошли в сношения с восставшими кре­стьянами , согласившись значительно понизить арендную плату. Поэтому неудивительно, что в Горийском уезде народ вскоре прогнал или уничтожил всех чинов полиции и организовал на всём пространстве уезда революционное народное самоуправление и выборный суд. Только в декабре 1905 года, когда наместнику Кавказа были присланы ничем не свя­занные с Кавказом войска, пришла возможность подавить восстание. Распоряжавшийся усмирением горийцев ген. Алиханов был убит революционерами.

120 лет назад немцы уже относились к прибалтам как к низшей расе, а они всё ещё рвутся в Европу. Ну, не придурки ли? Перечисление убитых высших чиновников и генералов заставляет умилиться гуманности и долготерпению имперской администрации. Горийский уезд Кутаисской губернии как центр организованного самоуправления интересен ещё и как родина И.В. Сталина. А.А.

Часть 2. Глава 21. Политические партии и группировки в момент открытия Гос. Думы.

Таковы были события, происходившие на наших окраинах, в то время, когда в коренной России отдельные лица и общественные организации начали образовывать политические партии, группируя людей одинаковых воззрений. 12-гo октября 1905 г. окончательно сконструировалась партия народной свободы (конституционно - демократическая партия). Происходившее в Мо­скве общее собрание этой партии открылось программной речью проф. П.Н. Милюкова, из которой было видно, что члены партии "народной свободы" не разделяют взглядов соц.-демократов на необходимость учреждения в России демократической республики и обобществления орудий производства, тем не менее намерены быть с ними в контакте и действовать в согласии. При этом учредительный съезд к-д партии выразил полную соли­дарность с забастовочным движением рабочих. Партия народной свободы относилась враждебно ко всем партиям, стоящим правее её, и выразила полную готовность вступить в союз, если это будет целесообразно, даже с элементами противоправительственными. Это отсутствие прямоты в намечаемой деятельности к-д партии, неискрен­ность (члены её были в душе республиканцами, а открыто признавали не­обходимость сохранения монархии) стяжало в известных кругах прозви­ща кадетам «политических иезуитов». Таким образом, кадетская партия, являлась не только партией оппозици­онной правительству, но открыто стала на революционный путь, отличаясь от соц-демократов только тем, что не была открыто враждебна религии. Всё вышеуказанное заставило многих общественных деятелей, искренно желавших народной свободы, воздержаться отвступления в кадетскую партию, тем более, что они считали, что с изданием манифеста 17 ок­тября революция кончилась и наступила пора мирного строительства государственной жизни на новых началах. Следует сказать, что программа к-д. партии предусматривала при аграрной реформе, принудительное отчуждение части помещичь­их и частновладельческих земель за вознаграждение по справедливой оценке. Среди этих лиц особенно выделялись известный земский деятель, бывш. председатель московской губ. земской управы Дмитрий Николаевич Шипов и А.И. Гучков, разделявшие мнение о необходимости установления в России конституционного образа правления, но отрицательно относившиеся к агрессивному настроению земских конституционалистов. Этим лицам главным образом и принадлежали идея объединения тех чле­нов съездов, которые были недовольны направлением большинства. Сравнительно небольшая группа, выделившаяся из состава съезда зем­ских и городских деятелей, решила создать, в противовес партии кадетов ,новую партию «союз 17-го октября». Эта партия ставила главной целью осуществление в возможно скором времениобщественного строя на точном основании манифеста 17 октября, на началах конституционной монархии, прочного правового порядка и скорейшего созыва гос. думы. Воззвание «Союза» было подписано его учредителями: гр. Гейденом П.А., Д.Н. Шиповым, А.И Гучковым, М.Б.Красовским, М.А.Стаховичем, кн.П.С. Волконским, С.И. Четвериковым, Г.А. Крестовниковым, Н.А.Хомяковым, М.В. Родзянко, С.Н.Масловым и Н.И.Гучковым. Вместе с тем была опубликована программа, которой намерен был руководиться союз. Призыв «Союза», обращённый ко всем людям, желавшим мирного преобразования России ,нашёл отклик в сердцах многих общественных деятелей и состоявших на государственной службе лиц. В большинстве губернских и крупных городов были образованы отделы "Союза», в Москве же нахо­дился и действовал центральный комитет, председателем которого был избран Д.Н. Шипов, вскоре сложивший свои полномочия из-за разногла­сие с А.И.Гучковым. В дальнейшем в "Союз» влилась торгово-промышленная партия, сущест­вовавшая до него. А.И.Гучков, ставший во главе центрального комитета, увлёкся политической борьбой и невольно начал защищать интересы круп­ных промышленников, оправдывая иногда неконституционные действия пред­седателя сов. министров П.А.Столыпина по введению положения об усиленной охране и даже военно-полевых судов в целях добиться скорей­шего успокоения страны. Одобрение соединённым собранием центр, московского комитета и петер­бургского его отделения действий Гучкова , в коих не было найдено отступления от основной задачи «Союза» , вынудило проф. кн. Е.Н.Трубецкого, Д.Н.Шипова и Гр. Гейдена выйти из «Союза», получившего с лёгкой руки кн. Е.Н.Трубецкого прозвище «партии пропавшей грамоты». В январе 1906 г. состоялся первый съезд возникшей в 1902 г. при де­ятельном участии Гершуни и Бориса Савинкова, довольно многочисленной партии соц.-революционеров (в которой видную роль играли Мартов, Дан и др.) объединявшей радикально мыслящих людей, считавших, что революция должна быть внеклассовой, Партия соц-революционеров была очень активна, особенно популярна среди крестьян, и её члены решили включиться в кампанию по выборам в Гос. думу. Соц-демократы же, как из­вестно, в феврале 1906 г. высказались за бойкот гос. думы, чем и объясняется безучастное, на первых порах, отношение в выборам ча­сти рабочих.

Однако после Стокгольмского съезда соц-демократов и большевиков было решено изменить тактику и принять участие в выборах в гос. думу, с тем, чтобы образовать в ней соц-демократическую фракцию.

Надлежит упомянуть о сравнительно небольшой группе лиц прогрессивного направления в Петербурге, во многом разделявших взгляды кадетской партии, но сторонников сохранения в России монархического строя и желавших идти рука об руку с правительством для обновления нашей страны, не считая возможным стать на революционный путь и во многом не сочувствовавших партии "народной свободы».

Среди них были: профессора Посников А.С., Н.Д. Кузьмин-Караваев, К.К. Арсеньев, присяжный доверенный Д.В.Стасов (брат известного художест­венного критика) и другие общественные деятели и учёные. Эта группа сделала попытку образовать «Партию демократических реформ», но на учредительное собрание, на котором был и я с одним из моих друзей, явилось только 300 чел. Программа была одобрена собранием, но министерство вн. дел отказалось эту партию зарегистрировать, из-за её малочисленности. Эта «профессорская» партия позднее влилась в пар­тию "мирного обновления".

Из правых партий отмечу немногочисленную партию "правового порядка», которая хотела «согласовать несогласуемое» - за монархом сохранить неограниченную власть, в России -старый строй и в то же время установить в ней строгую законность и правовой порядок. В эту партию входи­ли главным образом чиновники и обыватели, никогда ранее не интересовавшиеся политикой. Во главе её стоял некто Половцев. Помню, что он пригласил меня через моего приятеля Карпова про­читать близкому ему кружку членов партии лекцию об ораторах западно­европейских парламентов, ознакомить с теми приёмами, которые они упо­требляют для достижения желательных результатов.

Правее партии "правового порядка" стояла партия врача А.М. Дубровина, носившая странное название "партии русского народа". Репутация Дубровина была очень плохая - орудовал он на деньги вдовы Полубояриновой и цели его партии были повернуть колесо истории обратно и тем упро­чить своё благосостояние. Не стесняясь средствами, Дубровин всячес­ки доказывал, что только он один и члены его партии истинные патриоты, истинные монархисты, любящие Россию, желающие ей блага, хотящие её спасти от "еврейского засилья» и "гнилого запада». Если они думали и говорили о величии России, то имели в виду только её внешнее могущество, а отнюдь не её внутреннее величие. Их девиз был «Россия должна быть для русских!». В Союз русского народа входили отставные военные из «ура-патриотов», мелкие чиновники, представители духовенства, торговцы, приказчики, церковные старосты и т.п.(иногда волостные старшины и писаря, а местами и настоящие подонки общества).Правление этой партии поддерживало связь с департаментом полиции, от которой получало субсидии. Вскоре после своего назначения на тост председателя сов. министров С.Ю. Витте получил сведения, что в департаменте полиции печатаются по­громные прокламации и сам направился в здание у Цепного моста. Там он действительно застал жандармского офицера Комиссарова печатаю­щим в спешном порядке на переносном печатном станке, отобранном при аресте у революционеров («бостонке») погромные прокламации, призываю­щие русских людей стать на защиту исконных русских начал и неограни­ченной власти императора, которой его хотят лишить "кадеты и евреи". В начале же прямо было сказано, что Витте потворствует евреям т.к. женат «на жидовке». Союз русского народа был очень активной партией, открыто выступавшей в борьбу с кадетами, с началами, возвещёнными манифестом 17 октября и с С.Ю. Витте, считая его главным виновником издания манифеста. Орга­ном этой партии был погромный журнал "Русское Знамя", редактором которого одно время был К.Глинка- Янчевский. Старые сотрудники "Нового Времени" знали Глинку-Янчевского работавшим в редакции этой газеты по внутренним вопросам, это был живой, образованный, хорошо сохранившийся брюнет, поляк по национальности, бывший когда то выдающимся офицером (ему, кажется, принадлежит мысль устрой­ства «полевых укреплённых лагерей»). Пo своим политическим убеждениям Глинка- Янчевский был крайне правым, и ему даже в «Новом Времени» было тесно. Этим я и объясняю то, что он стал во главе "Русского Знамени». «Союзом русского народа» были организованы убийства талантливых со­трудников газета «Русские Ведомости» - Герценштейна и Иолосса, членов кадетской партии, а также два неудачных покушения на жизнь С.Ю.Витте.

Интересно следующее: когда следователь петербургского окружного суда Александров с жаром принялся за выявление виновных, устроивших в пе­чи особняка С.Ю. Витте адскую машину, то его пыл вскоре умерили и дело было прекращено по высочайшему повелению. Витте не успокоился и написал бывшему тогда предc. сов. мин. и мин. вн. дел. П.А.Столыпину, объясняя, что покушение на его жизнь было организовано охранкой, и прося дать делу ход. На это письмо от Столыпина последовал сухой ответ, что дело прекращено по высоч. повелению. Вскоре после этого Столыпин, войдя в зал заседания гос. совета, подошел к Витте с протянутой ру­кой, но тот повернулся к нему спиной, премьер-министр обратился к императору разрешить вызвать Витте на дуэль, но в это время положение Столыпина начало колебаться и разрешения не последовало. Вскоре после основания "Союза русского народа" М. Пуришкевичем был образован немногочисленный «Союз Михаила Архангела» . Оба союза были в полном единомыслии в стремлении всячески дискредитировать Госу­дарственную думу. По своей идеологии эти партиистремились охранять своеобразно пони­маемые ими «исконно русские начала», социальную неподвижность Рос­сии, а также узконациональную внутреннюю политику, и демократически­ми были только по своему составу. Таковы были у нас политические группировки к моменту открытия Госу­дарственной думы.

Часть 2. Глава 22. Опасность многопартийного парламентаризма. Опубликование Свода Основных законов. Открытие 1-ой Гос. Думы. Не могу сказать, чтобы меня восхищало такое обилие политических партий, объявившихся в России. Ещё так недавно ни одна политическая партия не могла у нас легально существовать, а теперь открыто действо­вали более десяти партий, хотя они не все были зарегистрированы министерством вн. дел, и из них четыре были революционными. И это в государстве, где народ, принадлежавший к разным национальностям, был неграмотным, где лишь недавно пробудилась политическая мысль, где сравнительно немного было людей, способных понимать важнейшие вопросы внутренней жизни России во всей их широте и разрешать их в государственном масштабе (имея в виду благо всего народа и отрешившись от узко-классовых или сословных интересов или интересов «своей колокольни».

Как манифест 17 октября, так и опубликованное 20-го февраля 1906 г. положение о государственной думе, не оставляли сомнения в том, что император Николай 11 добровольно решил ограничить свою власть в области законодательной. Актом 17-го октября он вводил в России умеренно-конституционную форму правления, весьма схожую с прусским государственным устройством, предоставляя новому общественному строю развиваться и совершенствоваться по мере укрепления новых правовых начал, правильного взаимопонимания между властью и народными пред­ставителями.

Делая уступки революции 1905 г.; имп. Николай 11 находился в гораздо более почётном положении, чем когда то английский король Иоанн Без­земельный , вынужденный в Рунимерской долине подписать "Великую хартию Вольности", уступив силе.

Несмотря на свое прогрессивное направление, я не был поклонником пар­ламентаризма с его борьбой партий, обязательным избранием министров из состава партии, стоящей у власти, и с их ответственностью перед палатой депутатов и потому искренно приветствовал новый государст­венный строй в России. Пример Франции, сравнительно недавно установившей у себя парламентар­ный строй, делал для меня ясным, какое зло приносят многочисленные партии, из которых каждая считает, что она одна обладает теми сред­ствами, которыми можно сделать народ счастливым.

В Англии, этой родине парламентаризма, вреда от существования партий не наблюдалось, так как там издавна за власть боролись лишь две пар­тии- либералы и консерваторы (виги и тори), причём последняя пар­тия не была ретроградной, не отрицала прогресса, но стремилась к по­степенному движению вперёд без резких скачков и с сохра­нением уважения к традициям прошлого. При этом англичане, привыкшие к парламентаризму в течение многих веков и более хладнокровные, чем французы, обсудив все стороны вопроса, часто находили возможность ком­промиссного решения} почему выражение недоверия министрам в Англии было явлением гораздо более редким, чем во Франции. (Лишь недавно в Англии возникла третья партия «лейбористы»). Партии возникли во Франции после реставрации Бурбонов в 1815 году, после октроированной королём Людовиком 18-ым конституции среди возвратившихся эмигрантов и при дворе началось движение против народных прав и конституционных гарантий, что вылилось в борьбу избирательного пpaвa с правом наследственным - власти собрание -с властью короля, закона-с «указами». С этого времени и начинается борьба политических партий во Франции. Об этих партиях истину, сказал известный французский государственный деятель Жюль Симон: «Партии создают свой символ веры и своё предание, которые они обязы­вают принимать со всей суровостью правоверной церкви». Став у власти, партии, как это можно было наблюдать во Франции, оказа­лись способными не только навязывать народу, опираясь на реальные силы, свои доктрины и взгляды, но и управлять государством, преследовать своекорыстные цели, не гнушаясь при этом даже преступлением. Никогда еще высшие классы во Франции не падали так низко в нравст­венном отношении как перед началом революции 1848 года, что дало право Мишле сказать, когда он открыл свои лекции, что все совершившиеся в истёкшем году в палате депутатов скандалы являют­ся "нравственным Ватерлоо".

Показателем этого может служить Панамский процесс, показавший до какой степени коррупции могут доходить случайные люди, вознесённые на высоту господствующей партией, облечённые властью. Процесс Дрейфуса во Франции тоже служит примером того, как можно при­носить в жертву партийным целям и интересам элементарные требования правды и справедливости.

Как видно из всего вышесказанного, я всегда был сторонником "мелкой земской единицы" и развития в России демократических учрежде­ний, но народ я не отожествлял с толпою и демократию не смешивал с охлократией, т.е. господством толпы. Я разделял взгляды лиц, полагав­ших, что политическое значение демократии должно быть совсем другое: господство избранных лучших, честнейших, талантливейших людей не име­ет ничего общего с властью толпы, т.е. с преобладанием количества. Политический смысл демократии заключается именно в торжестве качества над количеством, т.к. она признаёт преимущество за неоспоримыми лич­ными достоинствами. Правы те люди, которые говорят, что не будь этой основы демократического строя, он не заслуживал бы такой упорной, ве­ковой борьбы, какую выдерживал Запад по пути к нему. Мало того, пример Франции показывает, что стоящая у власти партия, производя давление на суд ,всегда имеет возможность задушить свободу печати и, следовательно, помешать раскрытию преступной деятельности поставленной ею администрации.

А.С.Суворин в своём дневнике приводит пример такого бессилия свободной по закону печати во Франции: в начале 90-ых годов прошлого века, один французский журналист обличил стоявшего тогда у власти Бойо и был за это присуждён к уплате штрафа в 20 тыс. франков и к тюремному заключению. Не приходится и говорить о той министерской чехарде, которая наблюдалась во Франции после утверждения в ней парламентарного строя, когда министры, получив недоверие палаты депутатов, так быстро сменялись, что не успевали ознакомиться с порученным им делом. Если всё это наблюдалось в гораздо более культурной стране, чем Россия, то какие могли быть гарантии, что и у нас не произойдут подобные явления. В марте 1906 г. состоялись выборы в Государственную думу, причем большая часть голосов высказалась за констит-демокр, партию, которая 3-го апреля созвала съезд своих членов и свою победу на выборах озна­меновала тем, что начала в Париже агитацию против предоставления Рос­сии займа. Импер. Николай 11, особенно невзлюбивший Витте после подписания манифеста 17-го октября, находя, что тот вовлёк его «в невыгодную сделку», неожиданно для всех, и особенно для самого Витте, уволил его 22 -го апреля, за несколько дней до открытия гос. думы, от должности предсе­дателя совета министров.

Не помогло Витте и то, что, учитывая усилившееся влияние на императо­ра союза русского народа и объединённого дворянства, он, по выраже­нию кн. Святополк-Мирского, «вилял», внушая государю, что, несмотря на манифест, власть его остается неограниченной, что он может в любой момент взять данные обещания обратно . В январе 1906 г. Витте прямо высказал эту мысль нескольким солидным лицам, о чём появилась замет­ка в «Новом Времены», что было очень знаменательным. Редакция «Нового Времени», где я давно уже ничего не помещал, вскоре после издания манифеста 17 октября собрала всех сотрудников на совещание для разрешения вопроса, какого направления должна держаться газета - выжидательного , т.е. смотреть на манифест, как на обещания, данные императором и его не связывающие, или признать, что отныне Россия - конституционная монархия. Председательствовал А.С.Суворин. Возникли прения и разноголосица, т.к. большинство из сотрудни­ков не было достаточно знакомо с государственным правом, чтобы понять, что манифест 17 октября является ничем иным, как конституционной гра­мотой, октроированной императором хартией, которая должна быть приня­та народом с благодарностью и без всяких кривотолков и сомнений в не­рушимости царского слова. Высказавшись в этом смысле, я выразил мнение, что единственный достойный для газеты путь - бросить выжидательную по­литику и признать, что Россия отныне конституционная монархия. На меня обрушился известный музыкальный критик М. Иванов. Он начал с того, что я -не настоящий публицист, т.к. не живу на литературный труд, как большинство сотрудников, поэтому я не заинтересован в судьбе газеты. Далее он заметил «как бы чего не вышло», если «Новое Время» - газета умеренная и лояльная, начнёт проводить мысль, что теперь у нас кон­ституция и свобода, поэтому он рекомендует действовать в зависимости от того, как развернутся события .Это мнение было принято большинством сотрудников. В тот же лень я написал письмо, в котором просил А.С. Суворина не считать меня в числе своих сотрудников. (Таким образом пожелание Н.В.Гессена осуществилось).

Вместо С.Ю.Витте председателем сов. министров стал старый бюрократ Горемыкин. Назначение это, конечно. было большой ошибкой и никого не могло удовле­творить. Принимая в конце 1905г. депутацию от Союза Русского народа имп. Николай 11 , на просьбу сохранить незыблемой неограниченную власть отвечал, что «самодержавие его останется каким было встарь, и что ско­ро будут изданы основные законы империи, где всё будет установлено». 23 апреля, действительно, были изданы в порядке верховного управления основные законы, в которых император именовался по прежнему самодержав­ным, но слово «неограниченный», следовавшее вслед за этим в прежнем издании тома свода законов, было опущено, т.к. монарх ограничил свою власть, разделяя её, согласно с манифестом 17 октября, с народными представителями. В Готском альманахе, в заметке о России указывалось, что у нас была установлена "самодержавная конституционная форма правления». На другой день последовало издание в том же порядке "положение о гос. совете" причём никаких изменений в структуре его не произошло. Он сохранил прежнее деление на департаменты, сохранил некоторые судебные фун­кции и другие присущие ему права в области финансово-экономической, но общее число его членов было пополнено членами по избранию дворян­ства, земства, академии наук, а также высшего духовенства. При этом сохранялся порядок, по коему каждый год должен был публико­ваться список членов гос. совета по назначению, призывавшихся к не­сению обязанностей в департаментах и в общем собрании. Лица, не попавшие в этот список, участия в деятельности госсовета не принимали и были лишь его "титулярными членами». При таких условиях всегда являлось возможным устранять тех членов, по назначению, которые проявят известную независимость (или окажутся очень прогрессивного направления), что и случилось с двумя членами гос,совета по назначению, не попавшими в список в сессию 1907 г.

Таким образом, наш госсовет по характеру деятельности и по правам лишь

несколько напоминал верхние палаты западно-европейских государств. Этo было своеобразное, искусственно - слепленное установление, в кото­ром главную роль должны были играть «в приказах поседелые» бюрократы (за редкими исключениями), не привыкшие и не способные реалистично мыслить и более всего боявшиеся разойтись во взглядах с верховной властью, и разного направления люди, избранные от дворянства, земства, духовенства и научных учреждений, ничем между собой не связанные и никогда вместе не работавшие. По своей структуре и личному составу гос. совет не мог иметь, как верх­ние палаты Западной Европы. характера и значения учреждения, сдерживавшего и умеряющего порывы и центростремительные действия гос. думы, но, зато с большим успехом мог служить тормозом для всех демократичес­ких начинаний- и помехой для развития правильного взаимопонимания между народными представителями и властью. Утверждение "положения о гоо. совете* и "основных законах" без уча­стия в обсуждении их гос думой, было явным нарушением положений ма­нифеста 17 октября.

В новом издании "основных законов" империи (свод законов, том 5) между прочим были сохранены положения, определявшие отношение верховной власти к православной церкви, считавшейся по закону господствовавшей, но сведённой реформой Петра 1 к простому ведомству православного ис­поведания, управляемому "добрым офицером" - обер-прокурором Синода. Интересно, что в новом издании сохранились и следующие указания утверждённые имп. Павлом 1: «В православной церкви самодержавная импе­раторская власть действует через святейший синод ею учреждённый, и что в сём смысле император именуется главой церкви».

Таким образом в православной церкви всё осталось по старому и еписко­пы продолжали приносить присягу, установленную регламентом Петра 1 в том, что в церковных делах они признают «крайним судьёй всероссийского монарха, государя нашего всемилостивейшего». Как известно, митрополит ростовский Арсений при императрице Екатерине 11 имел смелость возвысить в заседании синода свой голос против такой присяги, могущей связать совесть епископа признанием главой церкви не Христа, а императрицу, за это он был заточён в равелин Ревельской крепости под именем «враля Ивашки», где он и скончался.

На 27-ое апреля было назначено торжественное открытие государственной думы, которое должно было происходить в Зимнем дворце, в присутствии царской фамилии, министров, членов гос. совета, сенаторов, придворных чинов и дипломатического корпуса, а в газетах было напечатано, что лица, желающие быть в это время близ Зимнего дворца, могут получить для этого билеты в тех полицейских участках, где они прописаны. Моё настроение было таково, что, естественно, хотелось в день открытия гос. думы быть с народом, чтобы разделить с ним радость наступления часа, когда должно пасть средостенье, разделявшее монарха от его поддан­ных. Я отправился к приставу участка, в пределах которого я проживал. Принял он меня весьма любезно, но на мою просьбу о выдаче пропуска, он, несколько смущённый, уклончиво ответил, что у него все билеты уже разо­браны и посоветовал обратиться непосредственно к полицмейстеру от­дела. Я отправился к последнему, но результат был тот же. Было ясно, что выдача пропусков к Зимнему дворцу всячески тормозится и что ни­какого народа я там не увижу. Я решил, тем не менее, сходить к своему знакомому В.И.Сосновскому, пом, петербургского градоначальника и рассказал ему всё, что произошло при попытке получить пропуск. Через пять минут билет был у меня в руках. На другой день, задолго до времени открытия гос. думы, я отправился че­рез летний сад на набережную Невы. Меня поразило, что на набережной и на тротуарах близ дворцов не было ни одного человека. Виднелись только полицейские посты. Я шёл по набережной буквально один, причём городовые, стоявшие вдоль парапета набережной, по мере моего прибли­жения к.Зимнему дворцу, поминутно требовали предъявления пропуска. Когда я поравнялся с Мраморным дворцом, из его двора вышла группа двор­ников, человек в 200, сопровождаемая околоточным надзирателем и напра­вилась к Зимнему дворцу. Я не терял её из виду и вскоре увидел как её выстроили по обе стороны салтыковского подъезда Зимнего дворца. Когда я подошёл к Зимнему дворцу, полицейский полковник, ознакомившись с моим пропуском, сказал, что я могу остаться на набережной против дворца, остальную немногочисленную публику он оттеснил к решётке Александровского сада. Кроме меня на набережной стояло человек 15. Было жаркое апрельское утро, солнце палило немилосердно. К дворцу постепенно подходили и подъезжали члены гос думы и совета и приглашённые на торжество лица. В ожидании приезда императора, я сел на парапет набережной близ пристани, к которой должна была подойти императорская яхта. Моему примеру последовала стоявшая со мною рядом молодая дама и ещё несколько чело­век. В этот момент к нам подошёл сопровождаемый околоточным надзира­телем фотограф и направил на нашу группу объектив своего аппарата. Чepeз несколько дней в иллюстрированном прибавлении к московской га­зете «Русское Слово» -«Искре» появились наши изображения с поясне­нием : «На набережной Невы в ожидании приезда государя императора на открытие гос. Думы». Мы изображали народ.

В точно назначенное время к пристани подошла яхта "Стрела", откуда вышел государь с великими князьями и свитой и пешком направился во дворец, где и состоялась торжественная церемония открытия первой гос. Думы .России. До нас доносились громкие крики "ура!" раздававшиеся во дворце.

Настроение у меня было приподнятое и мне представлялась в радужных цветах будущая деятельность народных представителей. Верилось, что будет избран истинный путь прогресса, законности и порядка. Когда император вышел из зимнего дворца и отбыл на яхте в Петергоф, к пристани был подан большой пассажирский пароход, на котором должны были проследовать по Неве к Таврическому дворцу народные представи­тели, среди которых я увидел нескольких земляков и знакомых. Все они мне показались весёлыми и оживлёнными, и были встречены громким «ура» людей, сбежавшихся от Александровского сада. Такое же "ура" неслось из запруженного народом биржевого сквера, с набережной малой Невы и с петербургской стороны. Мужчины махали шапками, женщины- платками, на пути парохода народ тепло приветствовал своих представителей. Дальнейшее показало, как мои надежды не оправдались и как много мне пришлось пережить разочарований!

Отделить демократию от охлократии никак не удаётся до сих пор, ибо «выбирают не лучших, а похожих». Вся эта суета политологов с классификацией сортов и оттенков говна и попытка убедить электорат, что данный сорт самый качественный не кончится до тех пор, пока не будут восстановлены элементарные социальные цензы для избирателей. Сейчас они чисто биологические. На мой взгляд избирателями могут быть граждане, имеющие налоговую историю не менее 5 лет. А право быть избранным нужно обусловить налоговой историей не менее 10 лет и только для лиц, состоящих в законном браке. А.А.

Часть 2. Глава 23. На ревизиях в царстве Польском. Беловежская Пуща. Военное положение в Варшаве. А.А. Манжос.

В апреле 1906 г. директор департамента окладных сборов утвердил предложение ревизоров о необходимости обревизовать рад казенных палат и подведомственных им чинов податной инспекции и сделал доклад министру финансов, кого из ревизоров и в какую из намеченных губерний надлежит командировать. Мне было назначено обревизовать вторые отделения Гродненской, Варшавской и Калишской казённых палат и подчинённых им податных инспекторов.

Во главе Варшавской казённой палаты стоял тогда Алексей Александрович Манжос, человек лет шестидесяти, но очень хорошо сохранившийся. Он окончил курс Александровского лицея, имел звание камергера, и получил такой сравнительно высокий пост в губернской администрации благодаря связям.

Он был, между прочим, в дружеских связях с пользовавшимся известным влиянием при имп. Александре Ш. кн. Р.П. Мещерским, издателем «Гражданина». Манжос был человек неделовой и производил впечатление сноба. Он был всегда корректен и приветлив, но с нужными ему людьми эта приветливость иногда переходила в ухаживание. Манжос был мастер устанавливать отношения с сильными мира сего, чему немало способствовало то, что он окончил курс лицея и был членом «английского клуба» в Петербурге. Манжос был всегда элегантно одет, любил широкую жизнь, теплую компанию и брал от жизни всё что мог для своего удовольствия.Такая жизнь требовала средств, а их у Манжоса, кроме приличного содержания, не было. Когда я заведовал назначениями податной инспекции империи и был для управляющих казёнными палатами очень нужным человеком, Манжос оказывал мне знаки исключительного внимания. Узнав о моем назначении ревизовать казённую палату Варшавской губ., А.А.Манжос прислал мне любезное письмо, в котором выражал удовольствие, что я буду ревизовать подведомственных ему лиц и приглашал меня остановиться в здании казённой палаты, где имеется комната для приезжающих по делам службы. Поблагодарив за приглашение, я всё же от него отказался, считая, что это может меня до известней степени связать. В ответ я получил второе письмо, в котором сообщалось, что предлагаемая мне комната не у неге в квартире, а в казённой палате ,что в ней останавливались и министр финансов и директор департамента гос. казначействами что он, Манжос, будет считать для себя личной обидой и т.д. Мне очень не понравилась такая настойчивость и, зная, что Манжос не принадлежит к числу управляющих каз.палатами , состоящими на хорошем счету, я решил просить Н.Н.Покровского назначить для ревизии в Вар­шаву вместо меня более опытное лицо. «У меня же это будет первая и очень сложная ревизия» -говорил я. Н.Н.Покровский нашёл мои опасения неосновательными, и мне пришлось подчиниться.

Во главе Гродненской казённой палаты, с которой я начал свою ревизию, стоял дедовой и прекрасный человек Александр Васильевич Ласточкин, мой товарищ по университету, недавно назначенный на это место. Приехав в Гродно в конце мая, я уже на первых шагах ревизии убедился, что А.В. Ласточкин-выдающийся руководитель. Состав служащих был очень хорошо подобран и податная инспекция заслуживала только похвалы. Я провёл в Гродненской губ. больше месяца и эти поездки доставили мне большое удовольствие- прекрасный климат, живописная местность. Особенно мне понравился г. Слоним и его окрестности. Проревизовав податных инспекторов г. Белостока и его уезда, я посвятил некоторое время посещению местных фабрик , желая ознакомиться с техникой Дархота, плюша и известных белостоцких плотных одеял. Когда мы обходили с податным инспектором г. Белостока торговые и промышленные заведения, чтобы убедиться в правильности их обложения, он показал мне тот дом, с балкона которого, по его словам, был сделан провокационный выстрел по проходившей по улице процессии в день католического праздника «Божьего Тела», что вызвало белостококий еврейский погром.

Попутно я осмотрел императорский
охотничий дворец в Беловежской Пуще (самую пущу и зверинец при ней, видел зубров,
лосей, диких коз и ланей на свободе). Дворец – двухэтажный в норвежском стиле с двумя башнями по бокам. На одной из них флагшток, на другой-шпиль, на котором в горизонтальном положении укреплено колесо. На этом колесе свил себе гнездо аист. Обстановка во дворце очень простая. Посередине- громадная комната в два света- столовая Над дверью и в простенках помещены трофеи императорских охот -препарированные головы убитых зверей.

Я проехал всю пущу насквозь на автомобиле по дороге в г.Бельск и мог видеть всё необъятное пространство этого массива векового леса, который берегли ещё польские короли и в котором только и сохранились в диком состоянии зубры. Все зубры были на счету, и убивать их можно было только во время императорских охот и то с особого разрешения самого царя. Некоторые отдельные деревья лиственных пород - дубы, каштаны, грабы- поражали своей толщиной, но было видно (или мне так показалось при быстрой езде), что беловежская пуща не везде эксплуа­тировалась выборочным путём рубки спелых и переспелых деревьев и делянками со сплошной на них вырубкой деревьев при оставлении лишь семенников. Беловежская пуща занимала площадь почти двух уездов. Интересно заметить, что крестьянам селений, окружавших пущу, было запрещено иметь охотничьи ружья в интересах сохранения зверей и дичи. (Заметка А.А.Сиверса хорошо знавшего дела Беловежской Пущи: : Мужички, поверьте, в накладе не были. Браконьеры были!») Для продовольствия зубров зимой заготовляли стога сена на окраинах и внутри десной дачи, но зубры иногда делали набеги на ближайшие селения и уничтожали запасы сена. Претензии обычно оставлялись уездными инстанциями без последствий, т.к. зубры считались дикими животными и не имели хозяина.

Окончив ревизию в Гродненской губ.в середине июня я отправился в Варшаву. Из газет и сообщений лиц, щриезжавших из Варшавы, я знал, что местной организацией еврейской партии «Бунд» там в это время осуществлялся индивидуальный террор и что ещё недавно было совершено неудавшееся покушение на варшавского генерал-губернатора Скалона. То, что я увидел, прибыв в Варшаву, превзошло мои ожидания. Поезд прибыл утром и, когда я ехал на извозчике по Рыморской улице, где находилось здание казённой палаты, мимо государственного банка, то увидел окровавленных труп еврея, лежащий против будки часового у входа в банк. Как мне пояснили, этот еврей вступил с часовым в какие то пререкания и затем, пытался отнять у него винтовку. Тогда солдат пронзил его штыком. Городовые, попадавшиеся мне по пути, имели вид обречённых. Они стояли на своих постах или прохаживались по улице, имея двух солдат с заряженными винтовками по бокам. Городовые храбрились, но их лица выдавали их душевное состояние. Город был на военном положении и к вечеру жизнь замирала. В 10 часов вечера на улицах уже никого не было, кроме патрулей солдат и чинов полиции. Постоянно раздавались выстрелы: это были покушения на городовых и солдат, или же выстрелы солдат, охранявших городовых.

А.А.Манжос принял меня чрезвычайно любезно. Он занимал казенную квартиру при палате, помещавшейся в прекрасном стиля ампир, бывшем дворце польского министра финансов, упразднённого после восстания 1863 г. Отведённая мне удобная комната оказалась, действительно, в помещении казённой палаты, рядом со служебным кабинетом управляющего, так что я мог возвращаться домой, когда мне желательно, не беспокоя А.А.Манжоса и его семью. В Варшаве жила в то время вдова моего дяди Владимира Викентьевича Ровинского со своей племянницей В.П. Поржецкой, служившей начальницей женской гимназии. Мы были с ней почти что ровесники и учились одновременно в средних учебных заведениях в Смоленске, часто виделись, и между нами с юных лет установились дружеские отношения. С детства я также любил свою тётку, прекрасную, умную женщину. Обе они приняли меня очень сердечно и я часто отдыхал в этой семье после больших трудов, с которыми было сопряжено моё поручение.

К ревизии я приступил немедленно по приезде. Мне сразу бросилось в глаза видимое канцелярское благополучие в казённой палате: бумаги исполнялись быстро, даже черновые бумаги (отпуски) были чисто переписаны, одним словом «бумажная машина» работала хорошо и отчётливо. Но совсем не виделось руководства со стороны управляющего каз. палатой деятельностью податных инспекторов, которые никогда не проверялись на месте. Мне было ясно, что живое налоговое дело, от правильной постановки которого зависел наш бюджет, было взято в Варшаве в тиски бумажного делопроизводства. Это вполне подтвердилось, когда я приступил к ревизии деятельности податных инспекторов. Почти все они работали спустя рукава, но в отдельных случаях я натолкнулся на такие дефекты их деятельности, которые ясно свидетельствовали о сознательном мирволении торговцам и промышленникам, а также об обдуманно-неправильном исчислении чистой доходности недвижимых имуществ, с которым я встретился в двух податных участках. Один же из податных инспекторов, порядочный и честный человек, так пил запоем, что его жена, чтобы спасти положение (у них было несколько человек детей) изучила налоговое дело и несла обязанности письмоводителя у своего мужа. Часто, когда он был в невменяемом состоянии, она составляла за него бумаги, срочные донесения и т.п., так, что с внешней стороны казалось в податном участке всё обстоит благополучно. Собранные мною материалы с несомненной очевидностью свидетельствовали о злоупотреблениях нескольких податных инспекторов своим служебным положением в интересах торговцев и домовладельцев, несомненно с корыстной целью.

Особенно отличался своей беззастенчивостью податной инспектор Феоктистов, бывший сельский учитель, окончивший только учительскую семинарию.

Ревизия деятельности податных инспекторов по обложению основным промысловым налогом торговых и промышленных заведений дала возможность ещё легче обнаружить злоупотребления или полную бездеятельность с их стороны. В одном участке владелец магазина, торговавший посудой и изделиями из стекла, прямо заявил мне, что податной инспектор по видимому, вымогал у него взятку, требуя от него выборки свидетельства заведомо завышенного разряда.

Были и всякого рода другие нарушения торговцами положения о гос. промысловом налоге, оставляемые податными инспекторами без внимания. Я не посвящал А.А.Манжоса в ход ревизией, он ни разу не задал мне вопроса о ходе моих занятий. Но когда я окончил ревизию последнего податного инспектора Бржеского, он меня спросил, как я нашёл его деятельность. Я ответил: «На участке Бржеского у Вас, Алексей Алек­сандрович, очень неблагополучно. Я скажу одно для характеристики этого инспектора-сегодня я обошёл с ним самую торговую улицу Варшавы- Маршалковскую- где более 100 магазинов, и ни одно из этих торговых предприятий не было обложено правильно». Манжос нахмурился и с недовольным видом скороговоркой проговорил: «Я не понимаю сущности Вашего замечания. Ревизия торговых заведений производится по моим распоряжениям неукоснительно. Каким образом могут быть такие нарушения?». «Я вовсе не делаю Вам замечания, А.А., я только отвечаю на Ваш вопрос»- был мой ответ. Из этой беседы Манжос мог ясно увидеть, что результаты моей ревизии далеко не утешительны и что моя ревизия далеко не поверхностная. Мы простились довольно сухо и я поехал ревизовать уездные участки, где всё оказалось сравнительно благополучно, а затем, для той же цели в Калишскую губ. Калиш, небольшой город с населением в 20 тыс. чел. содержался очень чисто. В нём был театр, где шла польская оперетта и прекрасный парк, устроенный губернатором Дороганом, площадью в несколько гектаров. Парк был так хорош и содержался в таком порядке, что он украсил бы любой столичный город. Как во 2-ом отделении, так и в податной инспекции Калишской казённой палаты, всё оказалось более или менее в порядке, и я в середине сентября возвратился в Петербург Мне ещё придётся вернуться к изложению результатов моей ревизии, теперь же несколько отклонюсь в сторону, чтобы поделиться моими впечатлениями от жизни в Варшаве и в царстве Польском.

Какое неторопливое время! Ревизовать месяцами, посещая заповедники и общаясь с родственниками! Какое странное военное положение с выстрелами в полицейских! Кстати, самое время вернуть Белосток белорусам, обменяв его на Львов. А.А.

Часть 2. Глава 24.Жизнь в Варшаве в 1906 г. Террор «Бундовцев». Историч. Обзор отношений русского и польского населения. Восстание 1863 г. Экономический расцвет польских губ.

Почтн вся торговля в Варшаве была в руках евреев. Они или торговали или занимались ремёслами, меньшинство имело промышленные предприятия. В Варшаве сохранилось бывшее еврейское «гетто» -Налевки - улица с прилегающими переулками, густо населённая одними только евреями, примыкающая к «старому городу», древнейшей части Варшавы. Прикреп­лённые чертой оседлости, не имея возможности переселяться в другие губернии империи „евреи были обречены на полуголодное существование. Большинство из них были пролетариями в полном смысле слова. Даже мелкие торговцы, хотя и занимались коммерцией, торговали на ссуженные им капиталы, не могли расширить своей торговли потому, что жи­ли среди таких же бедняков, как и они сами. Я видел среди еврейского населения такую нищету, о которой жители центральной России не имеют никакого понятия. Никогда не забуду, как, обходя в Налевках жалкие лавчонки, принадлежавшие евреям для проверки правильности их обложе­ния, я зашёл в одну из таких лавчонок, представлявшую собою узкую, длинную щель. Окон в ней не было и она освещалась через стёкла, вставленные в верхнюю часть входной двери. Она разделялась на две части грязной ситцевой занавеской. Лавка занимала меньшую часть по­мещения. В этой лавке было 2-3 полки, на которых лежало на несколько десятков рублей товару, подобие стойки и две табуретки. В тёмном по­мещении за занавеской, которая отдёргивалась только после прекраще­ния торговли, ютилась вся семья, состоявшая из хозяина, его жены и шести детей. Там все они спали, готовили пищу, там сидели, бегали и ползали по полу в полутемноте маленькие дети. Во время моей беседы с хозяином предприятия, занавеска отдёрнулась и из этого логовища вышла его дочь, худенькая, измождённая гимназистка лет 14-ти в фор­менном платье, села на табуретку и стала готовить уроки. Из-за зана­вески протянулась рука матери, передававшая только что вернувшейся из гимназии девочке её завтрак. Он состоял из куска чёрного хлеба, намазанного селёдочным рассолом. Как теперь вижу эту картину нищеты и прекрасные грустные глаза бледного подростка, утолявшего свой голод таким скудным завтраком! Быт и нравы в Налевках были своеобразны, вся жизнь происходила вне дома: сидевшие у окон женщины перекликались через улицу. Через переулки были протянуты верёвки на которых сушилось бельё. Помои и всякого рода жидкостивыливались прямо на улицу, в желоба, идущие вдоль тротуаров, и всё это выносилось в Вислу дождём. В праздничные дни и после занятий я знакомился с городом и осмотрел всё, что было интересного в Варшаве, которая во многом напо­минает Вену. Та же окраска домов, те же широкие тротуары, то же обилие кафе и кондитерских (цукерен), та же оживлённая уличная жизнь. По окончании занятий все жители устремляются на улицу, в парки и сады. Цукерни всегда переполнены, оттуда слышны звуки неболь­ших оркестров и весёлые голоса посетителей. Но теперь, ввиду военного положения, с наступлением темноты, веселье в Варшаве кончалось и улицы пустели. Мне иногда случалось возвращаться домой после 10 –ти часов, и я был единственным прохожим, который осмеливался ходить в эти часы по городу. Неоднократно меня обыскивали солдатские патрули после окрика: «Руки вверх!» и каждый раз извинялись «за беспокой­ство». Однажды я поехал с знакомыми осматривать дворец и парк в Вилянове (загородная резиденция польских королей). Мы там долго пробыли и возвращались, когда было темно. Когда мы проходили вбли­зи костёла св. Стефана, из -за угла улицы вынырнула группа людей и крикнула нам поднять руки, чему мы немедленно подчинились. Нас было трое, их-пять солдат. Они обыскали нас снизу доверху и нача­ли снимать с нас шляпы. Унтер-офицер объяснил потом, что в по­следнее время было несколько случаев, когда при обыске на улице « бундистов» у них не находили оружия, а едва солдаты отходили, они снимали шляпы и стреляли в солдат из спрятанных под шляпами револьверов. Каждый вечер, находясь в казённой палате, я слышал стрельбу то в одной, то в другой части города и почти каждый раз были жертвы. Однажды произошёл такой случай: по Маршалковской улице проезжал учитель гимназии или городского учили­ща, вёзший своего сына для определения в гимназию. Вдруг мальчик заметил, что отец как- то опускается вниз и падает: он был убит пу­лей стрелявшего в солдат бундиста. А вот другой случай: я иногда делал покупки в прекрасной кондитерской, находившейся в узком переулке около театра, прихожу однажды туда и вижу, что окна разбиты и на стенах заметны следы пуль. Вхожу в кондитерскую и встречаю бледных, перепуганных продавщиц, которые рассказали мне, что только что бундисты открыли стрельбу по проходившим городовому и солдатам. Те ответили, и началось сражение ,в ходе которого кто-то был убит. Среди убитым бундистами солдат многие принадлежали к Л.Гвардии Волынскому полку, что вызвало негодование и в полку и в городе. Но вот однажды, примерно через месяц после моего приезда в Варшаву, когда я был у А.А.Манжоса, туда входит жених его племянницы, рот­ный командир Волынского полка и сообщает следующее: когда к нему ве­чером пришёл с рапортом фельдфебель, то, кончив свой доклад, замял­ся, по видимому. желая что то доложить, и стесняясь это сделать. Когда тот приказал сказать всё по правде, фельдфебель сообщил: «Так что Ваше Высокоблагородие, у нас солдаты нехорошо говорят, да и в других ротах тоже." Оказалось, что солдаты постановили, что как только бундистами будет убит хоть один солдат или офицер, то весь полк, какое бы наказание их не ждало, выйдет из казарм и разнесет Налевки, не оставив камня на камне. Командир полка и офи­церы, конечно, приняли все меры, чтобы солдаты не вышли из повиновения, но слуха о таковом решении солдат было достаточно, чтобы на стенах, столбах и фонарях появились рукописные и легкографированные поста­новления соц-демократической партии, гласившие, что если члены партин будут производить покушения на жизнь солдат и офицеров, то ви­новные будут подвергнуты по постановлению исполнительного комитета партии суровому взысканию, вплоть до расстрела. С этого момента, как по щучьему веленью, в Варшаве прекратились все террористические акты и я прожил время, остававшееся до окончания ревизии совершенно спокойно, не слыша ни стрельбы, ни слуха об убитых и раненых.

Жизнь в Варшаве в описываемое время была очень дешева. В ресторанах недурно кормили за весьма умеренную плату, в цукернях тоже цены стояли дешёвые. По городу было много «млечарен, где всегда можно было получить свежее молоко, сметану и другие молочные продукты, съесть яичницу, а также варенец, который поляки едят с отварным

картофелем. Глубокая тарелка простокваши с 5-6 отварными картофелинами стоила всего 15 копеек и как много занимавших скромное поло­жение служащих забегали туда позавтракать этим любимым и дешёвым блюдом. В Варшаве всегда можно было найти прекрасное венгерское ви­но у Фукара, притом за недорогую цену. Дрезденское пиво было лю­бимым напитком варшавян. Отличные квартиры в центре города и на новых улицах стоили довольно дорого, но в старом городе и на окраинах поражали своей дешевизной. Хорошо и изящно одеться в Варшаве стоило небольших денег. Также дешева была и обувь. Варшавянки щеголя­ли хорошей обувью и даже приезжавшие на базар крестьянки варшавско­го уезда, одетые в национальные костюмы, были прекрасно обуты. Они носили высокие замшевые «венгерки» отличного фасона. Толпа на ули­цах и в садах Варшавы была всегда нарядной.

Особых развлечений для народа, какие я наблюдал в Брюсселе или в саду Тиволи в Копенгагене, в Варшаве тогда не было. Единственным публичным местом, где можно было отдохнуть бы­ли Саксонский сад и так называемая «Швейцарская долина» -очень небольшой сад с чахлыми деревьями, где играл симфонический оркестр и был хороший ресторан. Тут можно было встретить все варшавское общество и всех служащих в административных и судебных учреждениях. А.А. Манжос бывал в «Швейцарской Долине» каждый вечер, и соблазнил меня туда пойти. Мне, однако, показалось скучным вести обывательские разговоры с малознакомыми людьми, мешающие слушать музыку, и я больше туда не ходил.

Из посещения Варшавы я вынес впечатление, что все поляки ,даже представители низших классов, очень корректны и вежливы Я ни разу не видел польских крестьян паяными и ни разу не слышал от них грубой брани. Они только поразили меня своей нечистоплотностью. В деревнях совсем нет бань и в народе ходит поговорка: поляк моется лишь два раза в жизни, когда его моют при рождении и обмывают после смерти. То же можно сказать и о горожанах: мне приходилось видеть изящ­ных полек, переходящих улицу после дождя. Они приподнимали платье, обнаруживая прекрасно обутые ножки и грязные нижние юбки.

Я присматривался к общественной жизни коренного польского населения и к его взаимоотношениям с русскими к пришёл к заключению, что сбли­жению этих обширнейших ветвей славянского племени препятствовал, кроме старых между ними счётов, следующее: 1. Разница культур. Поляки о давних пор усвоили западно-европейскую культуру, чем, меж­ду прочим, объясняется их вежливость. Кроме того польский народ испо­ведовалримско- католическую веру, относясь с фанатической нетер­пимостью к православной религии, считая её схизматической. Право­славное духовенствосчитало себя представителями господствующей церкви и, в свою очередь, стремилось внедрять, где только возможно, православие, опираясь при этом на представителей власти. Достаточно вспомнить, как происходило в 1875 году обращение униатов в пра­вославие в Холмской Руси и дальнейшие мероприятия великороссийского духовенства по уничтожению привычных обрядов, особенностей богослужения бывших униатов, вызвавшие массовое отпадение от православия в 1905 году, после провозглашения свободы вероисповеданий, и возвращение их в католичество. Русские были победителями и, соответственно вели себя в царстве Польском, хотя в культурном отношении были гораздо ниже. В тол­щу народных масс западно- европейская культура только ещё начала проникать, да и интеллигенция наша, надо сознаться, усвоила, глав­ным образом, лишь внешнюю сторону западной цивилизации. Этим обсто­ятельством, да и тем, что в России за всё брались, кроме как за борьбу за уважение человеческого достоинства, и объясняется то, что мы казались полякам грубыми , неотёсанными и неделикатными. Следует сознаться, что грубость -это старый грех русской нации (особенно великороссов, причины коей лежат в тяжёлом историческом прошлом нашего народа. Любопытно отметить, что представители польской интеллигенции, хранившие в душе ненависть к русским, принимали в соображение то обстоятельство, что при образовании московского государства и его расширении были покорены разные народы тюркского и финского племён, которые местами, путём браков, ассимилировались с русскими и что великороссы, таким образом, утратили чистоту расы и не могут считаться славянами. Были польские учёные, которые («Безуспешно!» - прим. А.А. Сиверса) пытались доказать это научно.

2. Русское правительство после восстания 1863 года ,объявив цар­ство Польское "Привисленким краем» (это название не привилось!) крепко ударило по национальному чувству поляков, а последующая руси­фикация ( все правит, учреждения и учебные заведения стали только русскими, был изгнан польский язык) - вызывала у поляков не толь­ко недовольство, но и злобу. Даже столица царства Польского- Варшаве- наша бюрократия старалась придать облик русского города. На одной из центральных площадей был воздвигнут величественный собор своими размерами заслонявший древний варшавский кафедральный католический собор - в напоминавший полякам, что Варшава теперь не их город. После мировой войны 1914-1918 г. и образования Польского государства этот собор был взорван.

Варшавские генерал-губернаторы, следует заметить, неодинаково отно­сились к польскому населению: одни туго натягивали вожжи, как напри­мер генерал Гурко, который преследовал польскую речь в присутствен­ных и общественных местах, другие, как напр. князь Имеретинский, снисходительно относился к проявлению поляками их национальных чувств.Ген. Гурко требовал, чтобыпольские магнаты, состоявшие в двойном подданстве, как напр. Радзивилл, и имевшие русское придворное зва­ние, обязательно приезжали из Германии, чтобы присутствовать на официальных русских празднествах и торжествах, причем всегда гово­рил с ними по-русски.

3. Представители русской власти на местах были, в большинстве случаев, не на высоте. Объясняется это тем, что наши центральные учреждения усвоили почему-то обыкновение назначать на окраины чиновников низко­го разбора, как по своим личным качествам, так и по служебному достоин­ству, или же переводить туда из центральных губ. чем либо провинив­шихся служащих, иногда даже ожидавших увольнения от службы. Надо, впрочем, оговориться: при введении в царстве Польском судебных установлений 1864 года, на должности по судебному ведомству были назначены и переведены лучшие люди. То же следует сказать о комис­сарах по крестьянским делам, введённых в 1864 году после освобождения польских крестьян от крепостной зависимости, и о чиновниках финансового ведомства, среди которых лица сомнительной нравст­венности составляли редкое исключение.

4. Польская интеллигенция стремилась всегда и во всём подражать дворянству , желая ничем от него не отличаться, усваивая все куль­турные навыки, обычаи, взгляды и даже манеру себя держать в обществе и в семье, присущие шляхетству. Ей были совершенно чужды идеи демократизма, всё более и более утверждавшиеся в России и в Европе. Большинство интеллигентов ставило себя над народом, и если уже не называли представителей низших классов «быдлом» и «холопами», то во всяком случае, давали им понять о том расстоянии, которое их отде­ляет от людей образованных, а тем более имеющих власть.Какой нибудь необразованный шляхтич, или полуобразованный писец нотариуса и те, щеголяя европейским костюмом и внешним лоском, величался над наро­дом, едва удостаивая его беседой в необходимых случаях. В этом отношении в царстве Польском всё оставалось как оно было до 1863 года. За крестьянством и горожанами, составлявшими основу на­ции, шляхетство и интеллигенция не признавала никакого значения и им отводилась скромная роль следовать за высшими классами. Когда в 1863 г. известному польскому магнату графу Замойсксму, недавно перед этим избранному председателем польского сельско- хоз общества, было предложено стать во главе восстания и повести поляков против русских, он горделиво ответил: « Чтобы я стал во главе чер­ни? Никогда!». Невольно вспоминаются слова, сказанные на сейме ко­ролю Сигизмунду примасом католической церкви в Польше: «Помните, государь, что Вы должны быть королём шляхты и духовенства».

5. Если русское правительство было повинно в стремлении русифициро­вать польский край, то и у поляков было всегда желание ополячить литвинов и русских, это подтверждается историей Галиции, литовской зем­ли и юго-западного края. И поляки, в этом отношении, пожалуй, ещё бо­лее грешны, т,к, русификация исходила только от русской бюрократки, а ополячиванием занималось всё польское общество.

6. Польская вежливость, доходящая в средних классах иногда до притор­ности, а иногда и чрезмерная угодливость, не нравилась русским, счи­тавших поляков неискренними. Многие находили, что каждый интеллигент поляк «с лакеем -важный барин, а с важным барином-лакей». Делая без всякого основания обобщения, русские люди нередко сторони­лись польского общества, тем более, что там говорили только по польски. (Liberum veto просуществовало до 1788 года, но после отмены, снова было восстановлено, и окончательно упразднено 3-го мая 1791 года, когда сейм без обычных формальностей, единодушным вотумом принял новую конституцию польского государства (Костюшко). Русское правительство после так называемой Торговицкой конфедерации
восстановило Liberum veto, но в конституции, дарованной имп. Александром 1 этого права польская шляхта была лишена).

Как известно, в высших сферах и в русском обществе в 60-ых годах поднимался вопрос о даровании Польше автономии. Это дело горячо поддерживали Ю. Самарин и К. Аксаков., склонявшиеся к взглядам на этот вопрос имп. Александра11. Эту идею пропагандировал в сферах известный и почитаемый в части польского общества маркиз Велепольский, не отличавшийся такой нетерпимостью и нелюбовью к русским, как его антагонист граф Замойский.

Отношение к России гр. Замойского видно из следующих фактов: когда / незадолго до восстания 1863 г. при открытии земледельческого общест­ва, представитель русской власти Муханов в конце своей речи до­бавил «Будем любить друг друга!» гр. Замойский сказал: «Да, но каждый у себя». Когда канцлер кн. Горчаков спросил Замойскего после 1864 г., что нужно сделать, для того, чтобы поляки сделались лояльными , тот ответил : «уходите вон!»

Маркиз Велепольскнй считал возможный идти на известные уступки и компромисс для блага родины. Он был близок ко двору и пользовался благосклонностью имп. Александра 11, почему его стремление видеть Польшу автономной не являлось бесплодным мечтанием, если бы не помешали события: сперва террористическое движение, вылившееся в ряд покушений на представителей русской власти в Варшаве, а затем и восстание 1863 г., перекинувшееся также и на юго-западный край, и на литовские губернии и принявшее весьма серьёзный характер. Восстание привело к ликвидации всех начинаний маркиза Велепольского и поддерживавшего его наместника вел. князя Константина Николаевича и покончило с политической ролью их обоих. Польскому восстанию очень сочувствовали во Франции, и поляки серьёзно рассчитывали, что Наполеон 111 , освободивший в 1859 году северную Италию от власти Австрии, вмешается в это дело и ока­жет поддержку восставшим. Надежды эти-,как известно, не осуществились, но происшедшее ,тем не менее, по поводу Польши дипломатическое вмешательство Франции и Англии во внутренние дела Россия, при­чинило немало забот русскому правительству. Эти события вызвали в патриотически настроенной части русского об­щества негодование, выразителем коего в печати явился влиятельный в то время редактор «Московских Ведомостей» М.Н.Катков. Этот публи­цист, сделавшийся позднее известным ретроградом, проповедовал в арендуемой им университетской газете, что необходимо «доконать» Польшу, слив её в порядке управления с другими губерниями России. Свои статьи он иногда заканчивал как некогда в римском сенате су­ровый Терций Катон, фразой: Кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть раз­рушен». Эту точку зрения, после восстания, разделяло и русское правительст­во и потому неудивительно, что царство Польское было превра­щено в Привисленский край».

Но в то же время русской властью в этом крае было проведено несколько благодетельных реформ. Известный гос. деятель Н.А. Милютин был послан в Варшаву в качестве статс-секретаря для завершения дел внутреннего устройства польского края. С разрешения императора Милютин пригласилв качестве ближайших сотрудников таких людей, как кн. В.А. Черкасский, Ю..Ф. Самарин, Я.А. Соловьёв. Положение о крестьянах в Привисленском крае от 19 февраля 1864 года было резуль­татом их труда. Польские крестьяне, освобождённые Наполеоном 1 (при образовании Варшавского герцогства) от крепостной зависимости без земли, получили теперь право собственности на обрабатываемые ими участки, причём в известных случаях импредоставлялось право поль­зования помещичьей землей (сервитута), напр. право пасти скот в помещичьих лесах и т.п. Образование всесословных сельских управлений и другие реформы в местной жизни и в суде Привнсленского края, под руководством вышеприведённых просвещённых деятелей, были при­ветствуемы не только крестьянами. После неудачного восстания 1863 г. в польском обществе наступило несомненное отрезвление. О великой Польше «от моря до моря» продолжали мечтать лишь немногие пылкие патриоты, преимущественно из представителей выс­шего дворянства. Среди же образованных людей, в деловых кругах и в печати раздавались голоса с призывом к «организованному труду», проводилась мысль, что надо больше прислушиваться к голосу рассудка, что необходимо прежде всего заботиться о поднятии духовного и ма­териального благосостояния народа. В печати стали появляться выска­зывания о том, что Польше не надо кичиться своей западно-европейской культурой, не надо выделять себя из семьи славянских народов. До 1864 г. крестьяне за пользование помещичьей землей платили отра­ботками, т,е, существовала барщина. После реформы помещики перешли на обработку земли наёмными рабочими, и их хозяйства с половины 19 века вступили на путь капиталистического развития. С конца 70-ых годов наблюдается значительный сельскохозяйственный подъём на всём протяжении царства Польского. Этому, между прочим, способствовало следующее обстоя­тельство: после Берлинского конгресса Германия перестала быть естественной союзницей России , ей перестали доверять и в царстве Польском, особенно близ границы, было расквартировано много войск. Число их было доведено, по мирному времени, до 400 тыс человек, были воз­ведены новые крепости и переоборудованы старые.

Войска требовали громадного количества припасов для питания и фу­ража для лошадей. Спрос на эти предметы повысил ценына рожь, пшеницу, овёс, сено и солому в польских губерния, что для сельского хозяйства было весьма рентабельным.

Из картограмм и диаграмм «Вестникафинансов и промышленности» видно, что цены на продукты сельского хоз. на востоке России были более чем в три раза, а в центральных губ. в два раза дешевле, чем в царстве польском.

После уничтожения таможенной черты в 1851 г. и аграрной реформы в 1864 г. в царстве польском начинается также и бурный рост промыш­ленности и торговли. Этому содействовал ряд благоприятных условий: низкие цены на земли и на рабочие руки, дешёвый германский кредит, возможность для предпринимателей покупать дёшево и в рассрочку германские паровые машины и другое оборудование, русской сырьё и русский рынок для сбыта продукции промышленных предприятий. Я уже упоминал о том, как были распространены в России дешё­вые, хотя и недоброкачественные изделия лодзенских текстильных фабрик, но у нас находили хороший сбыт и прекрасные полотняные изделия громадной Жирардовской фабрики близ Варшавы По данным податного инспектора Плоцкой губ. Дружинина ясно видно, что промышленность польских губ. процветала главным образом благодаря русскому рынку. С увеличением количества ж.д. линий, ведущих к западным границам России, торговые связи между центральной Россией и польскими гу­берниями укреплялись. Многие фабриканты Лодзи и Варшавы имели постоянную связь с Нижегородской ярмаркойи приспособлялись к требованиямрусского потребителя. В то же время в польские промыш­ленные центры начинает поступать донецкий уголь, а Лодзинские текстильные фабриканты стали принимать участие в посевах средне­азиатского хлопка. Наконец в царство польское проникла Бакинская нефть. К концу 19 века польская промышленность была уже тесно связана с русским рынком и с тем вместе стали совпадать интересы русских и польских банков. Этим экономическими причинами следует объяснить, то что мне неодно­кратно приходилось слышать от уроженцев царства польского: «Если бы русское правительство прекратило русификацию, разрешило бы открыть учебные заведения с преподаванием на польском языке, даровало бы широкое городское и земское самоуправление - мы были бы вполне удовлетворены и не стали бы домогаться автономии».

Русские либералы удивительны во все времена! Преклонение перед западноевропейской культурой затмевает разум. Писать о культурном превосходстве поляков после своих же наблюдений их бытовой нечистоплотностью … Немеет разум! В Кирове стоит бывший католический собор с органом, а «культурные» поляки взрывают православные храмы. Похоже, что Польша тогда для Запада была тем же, чем Украина стала сегодня. И идеи те же: русские не славяне, и потому хохлы всегда праввы. А.А.

Часть 2. Глава 25. Последствия и окончательные результаты ревизии Варш.каз. палаты. Генерал Толмачёв.

Как я уже упоминал, я вернулся из своей ревизионной поездки в середине октября. За время моего отсутствия в департаменте окладных сборов произошли перемены: директор департамента Н.Н. Покровский получил назначение на пост товарища министра, а на его место был назначен вице-директор А.А. Вишняков, преемником которого в скором времени сделался скромный труженик, начальник статистического от­дела Сверчков.

А.А. Вишняков и его заместитель С.И. Терцкасов были в отпуску и департаментом управлял вице-директор Г.М. Куриллло, которому я сделал доклад о результатах произведенных ревизий и приступил к составление отчёта. Не прошло и недели, как из Варшавы приехал столоначальник местной казенной палаты Левинский, заведывавший обложением основным налогом торговых и промышленных заведений и явился конфиденциально ко мне на дом, желая сделать некоторые сообщения о положении дел в Варшавской каз. палате.Я отказался слушать его дома и предложил ему прийти в департамент, что он и сделал. Здесь он стал мне рассказывать о тех злоупотреблениях, которые поз­воляли себе делать некоторые податные инспекторы, добавив, что я шел верным путем и правильно заподозрил 5 податных инспекторов ,но под.инсп. Феоктистов очень ловко ведёт дело и, с внешней стороны, у него всё в порядке. О его махинациях хочет мне доложить его помощ­ник Хоромонский. К сказанному он добавил, что в Варшавской каз.пала­те важную роль играет близкий управляющему человек, некто Альберг, имеющий «налоговое бюро» и принимающий на себя ведение дел по обло­жению недвижимых имуществ торг. и пром. предприятий. Альберг, по его словам, каждый день бывает в казённой палате и, благодаря близости с Манжосом, держит себя там очень развязно, третирует служащих и , будто бы на дверях открытого им «налогового бюро» висит объяв­ление с перечислением дел за ведение которых берется это бюро. Далее на объявлении следует примечание: «Дела в варшавской казенной палате ведутся с ручательством за успех». Цель этого разоблачения для меня была не совсем ясна, т.к., когда я ревизовал его стол, он мне ничего не говорил, теперь же с возмуще­нием отзывался об Альберге и заподозренных мною под. инспекторах. Я предложил ему повторить всё мне сказанное в присутствии и.д. директора департамента Г.М.Курилло, что он и сделал. Когда Левин­ский удалился, Курилло спросил, что я думаю теперь делать. Я ответил, что признаю необходимым немедленно вернуться в Варшаву, продолжить ревизию , свидеться с Хороманским и выслушать его разоблачения. Курилло совершенно согласился с моим предложением. На другой день возвратился вице-директор Терцкасов и вступил в управление депар­таментом. Я доложил ему о происшедшем и выехал в Варшаву. Остано­вился я на этот раз не в каз. палате, а в гостинице. Мое возвраще­ние вызвало переполох, особенно у податных инспекторов. Управл. каз. палатой встретил меня с каменным лицом. Вечером я пригласил к себе в гостиницу Хоромонского, который подтвердил, что глубоко возмущён действиями своего начальника Феоктистова, которого он решил разоблачить открыв мне искусную маскировку его злоупотреблений. От ряда домовладельцев своего участка Феоктистов получает ежегод­но крупные деньги и за это делает им послабления, исчисляя на­лог в значительно приуменьшенном размере. Чтобы все казалось благо­получным, Феоктистов в одних случаях при описи доходных статей заведомо пропускает часть этих статей, в других - по его совету домо­владелец подает неправильную докладную о стоимости сдающихся в наем квартир. Знающие об этом квартиранты не протестуют, т.к.это им выгодно (они благодаря этому платят меньше квартирного налога), а домовладелец платит уменьшенную сумму государственного налога. Сделав это разоблачение, Хоромонский дал мне список домов в участке Феоктистова, где была произведена такая махинация. Теперь я понял, какую я совершил ошибку, остановившись в первый раз не в гостинице, а в каз. палате. Прежде всего я пошёл осматривать те недвижимые имущества, доходные статьи которых игнорировались. Это были большие старые дома, на обширных дворах которых, по древнему варшавскому обычаю 3 раза в неделю происходили база­ры. В эти дни от б -ти час. утра до полудня открывались находившиеся в доме (внутри двора)лавки с разнообразными предметами торго­вли, преимущественно мясом и др. съестными припасами. В небазарные дни лавки не торговали. Приезжавшие на такие базары крестьяне плати­ли домовладельцу от 5 кон. до 1 рубля с воза. Феоктистов и другие податн. инспекторы «игнорировали» наличие в этих домах лавок и плату, вносимую крестьянами за право въезда во двор. Мне было легко выяснить ущерб, нанесённый казне от этого злоупотребления. Труднее было выяснить истинную плату, взимаемую за квартиры. Я обратился к управл. палатой с просьбой, откомандировать в мое распоряжение чиновника, знающего польский язык.Он придал мне одного из столона­чальников- поляка. Я решил обойти с ним все дома, указанные мне Хоромонским. Столоначальник, входя в квартиру, объяснял хозяевам, что «уженик» (чиновник из министерства финансов) хотел бы лично ознакомиться с размерами вносимой ими квартирной платы по пись­менному договору для своих служебных целей. Квартирохозяева бес­прекословно предъявляли заключённые ими с домохозяином контракты, и я убедился, что Хоромонскнй сказал правду - в подава­емых ведомостях квартирная плата была значительно меньше, чем в контрактах. Наличие злоупотреблений было ясно, и доказаны были размеры убытка казны .Что касается личности Альберга, то Хоромонский сказал мне, что он «фактотум» управляющего каз. палатой. Он- единственный советник по хозяйственным делам и ему одному сдаются подряды по ремонту зданий казённой палаты. В год моего приезда на капитальный ремонт бы­ло ассигновано 40 тыс., а была покрашена только одна кровля (Так как я не имел поручения ревизовать деятельность управл. каз. палатой, то никакого расследования по этому вопросу я не делал и не ручаюсь за достоверность сообщения Хоромонского). Однако мне удалось получить копию, вывешенного на дверях «налогового бюро» и помещенного в газетах объявления Альберга о том, что все дела по налогам в варшавской казенной палате им ведутся с ручательством за успех. Со всеми этими материалами я вернулся в Петербург. Дня через два прислуга доложила, что меня желает видеть какой- то господин. Войдя в гостиную, я увидел прекрасно одетого, красивого, полного, обритого человека, представившегося мне: «Альберг» , объяснив при этом, что приехал из Варшавы, чтобы сообщить мне серьёзные факты, имеющие отношение к произведённой мною ревизии. Я ответил, что это дедам службы принимаю в департаменте, а дома ни­каких служебных разговоров вести не буду. Если же он хочет сделать какое нибудь сообщение, я могу свести еге к директору департамента окладных сборов, которому он всё и доложит. Альберг удалился, не идя в переднюю, вынул из бокового кармана объёмистый бумажник, от­крыв его показал множество векселей и воскликнул: «Вот здесь у меня вся варшавская казённая палата!». В департамент он, однако, не при­шёл и я не знаю, какое разоблачение он собирался сделать.

А.А.Манжос отлично понимал, что когда только данные моей ревизии станут известны в министерстве финансов, должен, естественно, возникнуть вопрос о том, соответствует ли он тем требованиям, которые начали предъявляться к управл. казенными палатами с введением новых налогов. Каким-то образом (только не от меня) Манжос проведал, что у меня есть копия объявления Альберга о деятельности его «бюро». Единственное, что ему осталось сделать, чтобы спасти своё положение - это перейти самому в наступление, дискредитировать меня и мою ревизию в глазах моего непосредственного начальства, приезжал ли он для этой цели в Петербург, или писал конфиденциально А.А.Вишня­кову, мне неизвестно, но своей цели он вполне достиг. Через несколько дней после моего возвращения, директор департамента прислал курьера, прося немедленно прибыть к нему на квартиру «по служебному делу». Когда я вошёл в кабинет, Вишняков встретил ме­ня с каменным лицом и спросил, не глядя в глаза: «Будете ли вы в состоянии доказать, что некоторые податные инспекторы г. Вар­шавы- взяточники и что их служебная деятельность не соответствует требованиям закона?». Я отвечал, что собранные мною материалы это вполне подтвердят, почему я так резко о них и выразился в моём докладе вице-директорам. «Вы, Константин Ипполитович, совершенно забыли, что служите не в департаменте полиции, а в департамен­те окладных сборов»» резко сказал, волнуясь А.А.Вишняков.Ясно было, что он недоволен, что я добыл компрометирующие варшавскую каз, па­лату документы и обратил внимание на роль Альберга при палате. «Я вижу, Алексей Александрович, что Вы очень недовольны и мною, и произведенною мною в Варшаве ревизией. Я предчувствовал послед­ствия этой ревизии} почему и отказывался туда ехать, согласившись только после настояния Н.Н. Покровского. Прежде всего, заявляю Вам, что в какой бы форме Вы мне не выражали своё неудовольствие, я в отставку не подам, не чувствуя за собой никакой вины. Действовал я по совести, открыл несомненные злоупотребления и прошу Вас вооружить­ся терпением: мой отчет даст полную картину положения дел в варшав­ской казённой палате. До окончания отчёта я просил бы разрешения представить Вам краткое изложение того, в чём главным образом, по моему убеждению, виновны податные инспекторы Варшавы». На это последо­вало разрешение .и через неделю я подал директору департамента крат­кое изложение того, что увидел в Варшаве и описание условий, в которых мне пришлось работать, подавая этот доклад, я сказал: «У каждого порядочного человека верховным судьёй является его совесть. Моя совесть, на основании неоспоримых данных позволяет мне говорить,что они взяточники !». Вишняков на это сказал: «Но ведь и совесть человека может ошибаться!» «Вы забыли, что я сказал у всякого порядочного человека совесть -верховный судья. Я человек порядочный, следовательно, моя совесть не может ошибаться». После того как мы обменялись такими «приятными» речами, я вышел из кабинета, поняв, что в лице директора департамента я имею крайне недоброжелательно настроенного человека. Через три месяца мой обширный отчёт был готов и я его представил Вишнякову. Отчёт распадался на две части: в первой давалась общая характеристика ревизуемых лиц, а во второй подробно излагались все упущения и недостатки их деятельности, с приведением конкретных данных и фактов, подтверждённых документами и цифрами. Узнав через некоторое время, что мой отчёт о ревизии в Варшаве возвращён директором департамента в ревизорское отделение, я потре­бовал его для ознакомлением с теми замечаниями, которые сделал на нём директор департамента. Каково же было мое изумление, когда я узнал, что им было прочитано лишь 7 страниц, на которых не было сде­лано никаких отметок, если не считать того, что А.А. Вишняковым был поставлен вопросительный знак после слова, которым я характеризовал податного инспектора Дзеваншевского «potato». Этот общеизвестный медицинский термин я употребил, не желая писать в отчете, что он «пьяница». Весь остальной обширный отчёт не был даже прочитан. Ему надлежало быть положенным «под сукно». Он авансом был обречён и все сообщенные там факты взяты под сомнение. Начальник инспекторское отделения В.И. Шпаковский был очень недоволен, что служащие дали мне мой отчет и потребовал его к себе, и затем отчёт исчез. Таким образом и волки были сыты, и овцы целы. С точки зрения моих недоброжелателей, получил неприятность один я , т.к. не пожелал считаться с влиятельным положением Манжоса . Вишняков же затаил против меня нехорошие чувства, говоря, что в Варшаве я сделал ряд промахов, охарактеризовав как взяточников ряд старых и опытных подат. инспекторов. В 1907 году я был командирован для производства гербовой ревизии в крупнейшем предприятии по экспорту заграницу хлеба в Одессе и в не менее крупное предприятие по экспорту икры в Астрахани, прина­длежавшее венской фирме. По приезде в Одессу, по предложению упр. херсонской казённое палатой А.А .Стрекалова, я остановился в осо­бом флигеле при одесском казначействе . В этом городе со мной про­изошёл следующий инцидент: Одесским градоначальником был в то вре­мя ген.лейтенант Толмачёв, временно исполнявший обязанности ге­нерал-губернатора. Это был типичный представитель администраторов, своеобразно понимающих «твёрдую власть». Хотя он и не вытворял та­ких вещей, как один из его предшественников, контр-адмирал Зелёный или его современник ялтинский градоначальник ген. Думбадзе, всё же немало его деяний было отмечено печатью. По установившемуся обы­чаю, мы, ревизоры, по приезде в губ. город или градона­чальство должны были сделать официальный визит губернатору или градоначальнику, и по обычаю, эти лица немедленно, часто в тот же день, отдавали визит. Хотя я приехал не для ревизии податных инспекторов, а с особым поручением, но ввиду отмеченных «особенностей» ген. Толмачёва, я признал необходимым ему представиться. Так как он был временным ген.-губернатором, то, облачившись в виц-мундир, я надел белый галстук, как это мы делали, представляясь министру финансов. Ген. Толмачев принял меня корректно, спрашивал, долго ли я пробуду в Одессе, давно ли я служу в министерстве финансов, но визита мне не отдал.

Я не придал этому значения, полагая, что Толмачёв, которому вино власти вообще било в голову, мог считать меня лицом, стоящим слишком низко на иерархической лестнице, чтобы оказывать мне такое внимание. Но однажды, поздно вечером, за три

дня до моего отъезда, возвращаясь на свою квартиру, я увидел, что казначейство ярко освещено и что там чиновники занимаются, и решил зайти, чтобы повидать казначея. Едва я вошел в обширный зад, как услышал громкий голос казначея, что-то выговаривавшего околоточному в смущении выскочившему из-за решетки, где занимались чиновники, торопясь закончить какую то отчетность. «Представьте себе, градоначальник усумнился, действительно ли Вы - ревизор департамента окладных сборов и командированы министром фи­нансов и приказал это расследовать. Околоточный, которому, наконец поручили «настоящее» дело, явился в казначейство, и не переговорив сначала со мною, с глаза на глаз, начал расспрашивать о Вас в присутствии чиновников, не соображая, что такое его действие уронит в их глазах Ваш престиж. Возмущенный этим и удостоверив, что Вы настоящий ревизор, я указал ему на все неприличие его образа дейст­вий" - рассказал мне казначей. Я решил это дело не оставить без внимания, и накануне своего отъезда препроводил управляющему канцелярией ген. губернатора свои документы при официальном письме, добавив, что я вижу, что ген. Толмачёв усомнился в моей личности, во-первых, потому, что он не отдал мне ви­зита, и, во-вторых, потому, что околоточный надзиратель в присутствии всех чиновников производил расследование обо мне. В за­ключение я сообщил, что не премину довести до сведения министра финансов о всём происшедшем и буду просить оградить меня во время служебных поездок от действий, унижающих моё личное и слу­жебное достоинство. В Петербурге меня ожидала телеграмма: «Прошу извинить. Произошло недоразумение. Сейчас был у Вас ответным визитом, но Вы уже отбыли. Генерал-лейтенант Толмачёв». Этим я был удовле­творён.

Отмеченные две ревизии отняли у меня много времени и труда. Пришлось внимательно изучить все сделки, просмотреть множество документов. Финансовые результаты ревизий были весьма удовлетворительными: фирмам пришлось доплатить в казну более 20 тысяч гербового сбора. В Астрахани я остановился у моего приятеля, управляющего казённой палатой Тогицкого и хорошо провёл свободное от занятий время, не говоря уже о приятном возвращении по Волге. Пока я отсутствовал в столичной газете "Речь» появилась корреспонденция из Варшавы, в которой сообщалось, что там была произведена в прошлом году ре­визия казённой палаты ревизором министерства финансов Рачинским (вместо Ровинским), который, будучи человеком порядочным и добро­совестным, обнаружил злоупотребления некоторых податных инспекторов, но что невзирая на это, упомянутые лица оставлены министерством финансов на местах. Министр финансов В.Н. Коковцев, ознакомившись с этой корреспонденцией, отчеркнул её красным карандашом и потре­бовал от директора департамента окладных сборов объяснений по её существу. Неизвестно, что говорил по этому делу Вишняков министру, но в сентябре старшему ревизору Д.Н.Киреевскому было предложено ехать в Варшаву. Киреевский, человек весьма порядочный и благород­ный, прежде, чем туда отправиться, захотел ознакомиться с моим отчё­том, Но Шпаковский сказал, что не может его найти. Тогда Киреевский отказался производить расследование после чего отчёт нашёлся и был ему вручён. Когда Киреевский появился в Варшаве, смущённый Манжос прежде всего подал ему пять прошений об увольнении в от­ставку от податных инспекторов, обвинённых мною в злоупотреблени­ях по службе. Тем не менее Киреевский, следуя указаниям моего от­чёта, произвёл расследование на месте. А своём кратком, всего в несколько листов отчёте, он привёл все конкретные случая преступных действий подати, инспекторов, прибавляя каждый раз, «как об этом говорит на такой то странице ревизор- Ровинсккй» . В результате А.А.Манжосу пришлось покинуть пост управляющего казённой палатой. На его должность был переведён из Минска один из лучших управляющих казенными палатами- Ястржемский, умный, высокочестный человек; приведший скоро Варшавскую казенную палату в прекрасное состояние.Манжос, благода­ря содействию кн. Мещерского. получил какую то синекуру в Варшаве, кажется в одном из кредитных учреждений.

Прошло недели две после описанных событий. Я сидел в нашей обширной ревизорской комнате, когда все мои товарищи уже разошлись. Вдруг входит вице-директор С.И.Торцкасов и обращается ко мне со словами: «Вас, Константин Ипполитович, можно поздравить с победой. Всё. что Вы утверждали относительно Варшавской казённой палаты подтверди­лось». «Я вовсе не торжествую, Соломон Исаевич, но меня радует, что истина восторжествовала" сказал я и прнбавил : «А на Ваше поздравле­ние отвечу словами поэта: «А за что же вы, чёрные вороны, очи вы­клевали мне?». «Ну разве можно так говорить, К.И,?». «Можно и даже должно. Хорошо, что я человек независимый, не робкого десятка, служа­щий делу, а не людям. После изъявления мне неудовольствия А.А. Вишняковым, другой бы немедленно вышел в отставку, даже будучи правым, я же только, невольно взорвавшись, выразилсвое негодование на обиду в непривычной для меня резкой форме».

Где же черта оседлости? Вице-директор департамента Соломон Исаевич – это такая форма антисемитизма? Привычные будни разборок в налоговой инспекции любой страны в любое время, и даже «решала» есть и тоже Альберг. А.А.