Итаз: вольное продолжение повести Куприна "Олеся"

1

Джамбот вошел нетерпеливо, слега пританцовывая. В этом была своя дикая грациозность, присущая горным народам. Уголки глаз осетина пылали каким-то мистическим светом, верный признак, распирающей его новости.

- Сегодня дан.

- Сегодня?

Мой друг кивнул, в густой черной бороде, переходящий в мохнатую грудь, зазвучали, отразившиеся на свету серебряные нити.

- Именно.

- На ночь глядя?

В моем голосе сомнение, но в душе я его не испытываю. Лишь возвращается холод в кончики пальцев.

- Итаз[1] ехать придется сейчас.

С Джамботом я познакомился семь лет назад, когда погибал.

Что является более разрушительным чем взаимная любовь, без возможности прожить ее вместе? Как хорошо, случись она умерла, можно горевать, бесконечно прогоняя в голове свет ее антрацитовых глаз, наполненные счастьем образы, первые будоражащие касания обнаженных плеч, причудливый лесной запах волос угольного цвета. Такая потеря будет ныть, но с годами станет привычной, почти домашней, грустью, которая одухотворяет.

Или пусть она окажется предательницей. Разочарование в самом дорогом человеке убивает. Все тебя нет. А кто это с внешностью, как две капли воды похожей на тебя? Другой. Иной. Кто-то занявший свободную оболочку. Он не плохой и не хороший, он просто Новый. Новому зачем страдать? У него все впереди.

Никогда бы не подумал, что смерть и предательство лучше того, что произошло со мной. Но это так. Вкус губ, как колдовской напиток с привкусом ландыша и малины, я ощущаю его и сейчас. Сильное молодое горячее тело, девичий стан на изгибе моей левой руки. Невольно, с удивлением гляжу на нее…

- На улице, дан, сыро. Так и простудиться не долго. Оденься теплее, я же извозчика пригоню.

Джамбот мне не только друг, но еще камердинер, душеприказчик, старший брат, невзирая на то, что моя голова полностью седа, его слегка запорошена снегом. А еще он мой ангел-хранитель.

Год после расставания с Олесей дался легко. С мыслями, что все сложилось даже удачно. Привычное течение захватило щепку моего бытия, прибивая к разным берегам, но стоило подуть ветру, и я снова в домашнем русле реки. Этот год был сном. За ним пришло отчаяние. Внезапное… Как раз в Троицу.

Я шел со службы, сопровождаемый колокольным звоном и веселым щебетанием девушек, чьи головы украшали березовые венки. Барышни делились с прохожими козулями[2].

- Возьмите, барин.

Совсем юная девчушка, обсыпанная веснушками, что выглядело премило, смущаясь протянуло мне лакомство.

- Спасибо, красавица. Как звать тебя?

- Олеся.

(я вздрогнул)

- Я тут недалече живу. Дом купца Газдарова, знаете?

- Да, - ответил коротко. Почему-то стало зябко пальцам.

- Ну так я у него прислуживаю.

- Понятно…

- Олеся! (опять вздрогнул), - позвали ее такие же юные и веселые подружки. – Пойдем быстрее, лес ждать не будет.

- Чего ему сделается, - отмахнулась та, - веками стоял еще немножко постоит.

- Ему-то ничего не сделается, - раздался чей-то бойкий голос, - зато фабричные набегут, придется глубже идти, шибко страшно потом до дома в темноте топать, да долго. Я боюсь, а погадать на парней охота.

- Да иду, иду, - всплеснула руками рыжая и пристально уставилась на меня.

Наверно она ничего во мне эдакого не увидев, грустно вздохнула и поспешила вслед компании. Меня же трясло, почти как при падучей. Домой вошел озябший, бросил о пол цивильное, жил я один и стал несколько неряшлив, налил травяной настойки, к которой в последние месяцы сильно пристрастился.

«Олеся! Олеся! Олеся!» - бились совместно с глотками имя в голове. Весь прошлый год показался дымом, затуманившим мозг, но каким же спасительным был тот морок, теперь я понял. Все мои чувства обострились, память стало необычайно выпуклой, подсовывая нескончаемо картины счастья. Это было так больно, что я прошел на кухню, взял первый попавшийся нож и полоснул по запястью желая вскрыть вену. Спешка до добра не доводит, но в моем случае повезло. Тупой сервировочный нож только порвал кожу. Кровь выступила бурыми червяками, напугав и отрезвив меня. Так впадая в отчаяние, хватаясь, то за нож, то за бутылку с травяной настойкой, я провел ночь. Лишь под утро удалось задремать, но и во сне ее образ терзал мою плоть.

Службу проспал. Зато точно знал чего хочу – забвения. Год я спивался. Невеликие деньги, скопленные мной, кончались неохотно. Да и как иначе? Много ли надо опустившемуся на дно? Но пришло время нищеты. К тому моменту издательства разорвали со мной контракты. Доходов иных я не имел, дошло до того, что задолжал аренду квартиры за два месяца. В итоге бежал, не заплатив в имение, не испытывая и тени стыда. Там решил повеситься. Для этих целей присмотрел дедов дуб, росший на склоне. Он так назвался от того, что его посадил прадед моего деда. Мальцом часто залезал на него, восхищенно взирая на змеящуюся куда-то в неизвестность дорогу, сулящую приключения. Моё сердце замирало в предвкушении взрослой жизни, когда я поскачу подобно героям Луи Буссенара, размахивая шляпой с пером.

Повеситься решил на закате. Никакого завещания не готовил, предупреждать никого не стал. Просто взял несколько локтей пеньковой веревки, мыло и табурет.

Дедов дуб встретил укоризненным молчанием. Только сейчас я заметил, насколько он стар, неуклюж, даже уродлив, но неимоверно могуч.

- Осуждаешь?

Дуб ответил тихим увещевательным шелестом листвы. Дряхлый великан, был со мной не согласен.

- Что ты понимаешь? Что ты видел? Посмотри на себя. Памятник несбывшемся надеждам. Обломанный, трухлявый, в твоих листьях паразиты, кора изъедена жуками, половина ветвей не способна дать жизнь листьям, да и листья твои потухшие скрюченные подагрой старики.

Дуб заворочался, его могучая крона завибрировала, мне на голову посыпались сучья и перезрелые желуди.

«Я же стою! – ответил дуб порывом ветра. – Несмотря ни на что. Пусть я уже дряхл и стар. Но я не сдамся, как трухлявые ели, сломанные временем березы. Я рад каждому солнечному лучу, ласкающему мои листья, я благодарен ветру и дождю, которые дают мне возможность чувствовать и любить. Я видел сотни людей, уходящих по дороге и каждый рассказывал свою историю, великую историю надежды. Я видел сотни людей, возвращающихся назад и каждый нес в себе историю потери. И то, и другое, грани великой драгоценности, ограненной жизнью, делающая из вас человеков. В тени моей кроны играли твои отцы. У тебя нет права осквернять это место. Я не позволю!»

- Я твердо решил. Ты никак не сможешь мне помешать.

Веревка надежно закреплена, петля завязана. Ноги стоят на табурете, они дрожат. Надо мной расцарапанное небо, капающее красно-оранжевой лавой, это красиво и страшно – напоминает ад. Но страшусь ли я его? Вил черта, котлов, мучений? Нет. Страх иного свойства, ведь я отказываюсь от земной красоты, от мизерной возможности, в этот момент, представляющейся огромной, найти Олесю. Во мне борются малодушие с усталостью. Ведь я так устал, что там Атласу, мятежному титану, держащему небесный свод!

Всем, кто еще не умирал – это больно. Когда ноги плавно лишились опоры я испытал прекрасное чувство облегчения, радость от того, что все кончилось. Но эйфория длилась миг. Мои веки сжались из них брызнули слезы. Пальцы судорожно схватились за края веревки, пытаясь ослабить узел, несколько ногтей слетело. Горло сжало так плотно, что я не мог глотнуть воздуха. Язык внезапно стал огромным, заполнив все пространство, он уперся в небо. В ушах раздался свист. Мое тело билось в петле, еще не попав в ад, я горел страшной болью во всем теле. В голове прорисовывалось одно слово – глупец!

Внезапный треск, шею дергает. Падаю оземь, вслед мою голову благословляет на новую жизнь поломавшийся сук. Звон в ушах сменяется вороньим хохотом дедова дуба.

Я пролежал несколько часов, пока меня не нашли деревенские. Петлю так и не смог снять, лишь ослабил, хотя первые минуты чуть снова не задохнулся.

- Иван Тимофеевич! Батюшки-святы, чаго удумали!

Войко, местный кузнец, совсем не увалень, высокий, тощий как острога, нагнулся ко мне. Его совиный нос, вечно красный в прожилках шумно втянул воздух, пытаясь уловить запах алкоголя. Рядом заголосили бабы.

- Беда-то какая! Что тепереча будет? – мгновенно раздался плач.

- Диавольское искушение! – крикнула Евламиха, девка вздорная, страшная, от того и сильно попов привечающая.

- Да тише вы ветрогонки! – шикнул них Войко. – За дохтуром бегите, скажите барин…того значит…с дуба упал.

- А как же… - начала Евламиха.

- Про как же молчок, поняла? Не нужно нам слухов разных.

Кузнец достал из-за голенища нож и нежно срезал петлю с шеи разговаривая со мною как с ребенком. Я хотел было ему ответить - не мог. Во рту пустыня, с огромной горой-языком посередке, никаким обозом не сдвинуть.

[1]Itaksis «вдовец», от ос. idædz

[2]Козуля. изделие из теста и яиц в форме венка