Иван Боярышник и Одноглазка

Деялось это так давно, что деревья с тех пор выросли до небес, и люди по ним, как по лестнице, убежали счастья искать.

Жил купец Василий Боярышник, и было у него три сына. Старший, Марко, уродился красавцем да силачом, но ума у него было чуточку и воля слабая. Средний, Димитрий, был пригож и умен в меру, напорист, да нравом лукав. А младший, Иван, всем взял — и румян, и смекалист, и нрава доброго.

Торговал купец ловко, слово держал крепко. И вот как-то раз случилась беда: два корабля, на которых он отправлял в землю аглицкую дорогой товар, утонули. Погоревал Василий Дормидонтович, да делать нечего, нужно снова денег нажить. Сговорился он о займе с другим тароватым купцом, старым Павлом Енгалычевым. Ударили по рукам, все честь по чести.

Пока шел сговор, Димитрий, который с отцом в гости пришел, углядел сбоку за занавескою красавицу. Та ему глазками — миг, пальчиком — мань! И загорелся Димитрий страстью, да такой, что хоть в огонь, хоть в пропасть, но ту бабенку добыть.

Да только узнал он от слуги Енгалычева, что красавица та младая — не какая-то там оторва приблудная, а самая что ни на есть супруга уважаемого заимодавца. Вот те, батюшка, и…

Решил было Димитрий забыть Марту — ее так звали. Да никак не забывается. Измучился купецкий сын, исстрадался. И решил — будь, что будет. Согрешил ноченькой темною с Мартой, пока Енгалычев в отъезде был. А как вернулся Павел Андреевич, так и узнал от верного слуги о бесчестье страшном.

«Ладно же, — решил Енгалычев. — Раз так — не бывать дружеству меж нашими семействами! Разорю тебя, Боярышник, вчистую!» И как решил — так и сделал. Долго ли умеючи.

Не прошло и трех месяцев, как пошел Василий Дормидонтович Боярышник по миру. А Димитрий побоялся отцу сказать, в чем причина вражды Енгалычева — знал лис хитрый, чье мясо сглодал.

И поселился бывший купец с сынами в глуши, в лесу дремучем. Стояла там избушка брошенная, вот и решил он в ней схорониться.

Собрал он после новоселья сынов, перекрестился на образа в красном углу и сказал:

— Что ж, дети мои милые. Ничего не осталось у меня, чтобы вам дать в наследство. А заново деньги наживать тяжким трудом… Одни руки остались, ноги да спина, да и те стары уже и малосильны; боюсь, придется вам самим путь к счастию пробивать!

— Пробьем, — показал пудовые кулачищи Марко. — Не бойся, тятька!

— Как-нибудь проживем, — опустил глаза Димитрий. — Пойду дичины постреляю. Марко, ты со мной?

А Иван только взглянул на отца — и полоснуло его по сердцу, столько на лице старшего Боярышника было печали и недоумения.

Подошел он к отцу, крепко обнял и на ухо шепнул:

— Ничего, батюшка, все пройдет, перемелется да мукой станет. Еще будем мы ходить гордо по большой улице, шапки заломив и песню молодецкую насвистывая!

Прослезился старик, и сыну чуть кости не поломал в ответном объятии.

Живут четверо в лесу, поживают, добра наживают. Не так, чтобы много нажили, но охотой палат каменных вмиг не обретешь. Захотелось юношам в город отправиться, шкуры ценные обменять, припасов добыть — муки хорошей, соли, кремней и прочего. Порешили так: Иван с отцом остается, а Марко с Димитрием на торг субботний поедут. Лошадок-то хороших всего две и осталось после уплаты долгов.

Два дня миновало, третий вот-вот кончится. Встревожились Василий с Иваном — старшие давно уж должны были вернуться. Ан нет, ни слуху, ни духу, лишь в елках да осинах ветер свистит, да в небе ворон каркает вещий.

— Пойду, встречу братьев твоих у перекрестка, — решил старик.

— Э, нет уж, — воспротивился Иван. — Ты, батюшка, сиди да грей косточки у печи, холодно нынче. А я схожу, чай, ноги молодые. Благослови только в путь-дорогу.

Благословил отец младшего сына, и отправился Иван по тропинке сквозь чащобу. Шел бодро, по сторонам глядел зорко, ружьецо на ходу поглаживал, песенку насвистывал.

Вот и перекресток показался. Только что там странное виднеется?

Подошел Иван ближе и ахнул. Посреди истоптанного места с указателями стоят две знакомые лошади.

— Гнедко! Вихрь! — вскричал Иван, и лошади послушно к нему приблизились. Взял юноша их под уздцы, погладил, а у самого слезы так и льются. — Что ж вы моих братьев любимых бросили! Или не кормили они вас, не вычесывали до блеска? Не подковывали у лучшего кузнеца? Не поили в реке студеной?

Понурили головы Гнедко и Вихрь, даже не заржали.

Делать нечего, сел Иван на Гнедка, привязал к седлу его приятеля, да поехал искать братьев, хоть живых, хоть мертвых. К отцу вернуться и не подумал — как вернешься с такими вестями?

Долго ли, коротко ли ехал юноша, но увидел он за стеной вековых дубов некое здание. Еле-еле пробился туда, до того узкой и заваленной буреломом оказалась тропа. А как подъехал ближе и рассмотрел все — на месте застыл от удивления и ужаса, смешанного с восторгом.

Стоял пред его очами дом — не дом, крепость — не крепость, дворец — не дворец, а что-то невиданное: здание с башнями из разноцветного камня уходило в самое небо, и даже задрав голову, невозможно было распознать, что изображало прилепленное к крыше знамя.

Спешился Иван, подошел к диковинной, в три человеческих роста двери, взялся за кольцо в виде головы драконьей, и трижды стукнул.

— Эй, есть кто живой? — окликнул он хозяев и прислугу.

Но тишина была ему ответом. Решился Иван, толкнул дверь — та поддалась, распахнулась.

Пошел купецкий сын по громадным палатам, изукрашенным золотом, серебром да каменьями драгоценными. Каждая краше и светлее другой, в каждой — свои особые орнаменты: то на турецкий лад, то на французский, а то и на вовсе никогда не виданный. Дивится Иван роскоши, а пуще того дивится безлюдью. И вот набрел он на палату, стены бархатом алым затянуты, на полу – багряный с золотом ковер, по углам птицы дивные песни поют, а посредине столы стоят, богато накрытые. Всмотрелся Иван, а там, за столом, с ложкой, ко рту поднесенной — Марко сидит!

Заплакал от облегчения Иван, кинулся к старшему брату, начал его за плечи теребить, ан глядь — тот недвижим, как камень, и хоть дышит слабо, но даже моргнуть не может.

— Что ж за проклятье на тебя напало, братец, — ахнул Иван. — Ну, пойду-ка я поищу причины, а встречу злодея, так голову срублю ему!

Пошел он далее, кулаки сжимая. В новой палате, лазури ясной, с шелковыми стенами и таким же ковром, с клетками, где прыгали мохнатые зверьки с далеких заморских островов, увидел он Димитрия. Средний брат стоял, наклонившись, одной рукой приподнимая крышку огромного сундука, а другой копаясь внутри.

И вновь Иван попытался брата потормошить, да не вышло — как стоял Димитрий статуей живою, так и остался.

— Уж не рок над моим семейством? — вскричал Иван. – Эй, чудо-юдо, братьев меня лишившее, выходи на смертный бой! Или ты, или я!

Побежал он, сам не зная, куда, и выскочил во внутренний двор с пышным садом. Чего там только не было: деревья диковинные, кустарники, сплошь розовым да лиловым цветом покрытые, а уж от изобилия прудов и фонтанов рябило в глазах. Но, ослепленный яростью, не заметил красоты Иван, лишь кричал и кричал, вызывая хозяина дворца на битву.

И увидел он на лужайке спящее чудо-юдо, и было оно весьма устрашающе видом: одно око во лбу, покрыто зелеными чешуйчатыми струпьями с маковки до пят, с зубами кривыми, из пасти торчавшими, когтями длинными и острыми, как кинжалы, и дыханием смрадным. А рядом из камня торчал длинный обоюдоострый меч с золотой рукоятью.

Потянул Иван меч к себе, и тот легко вышел из камня, словно из масла. Размахнулся купецкий сын и вонзил лезвие в самую грудь чуду-юду. Оно коротко вскрикнуло и око зеленое отверзло, на купецкого сына глядючи. А потом обмякло и дышать перестало.

Плюнул Иван на труп чудища, меч бросил и пошел назад, уже ни на что не надеясь. Но на полпути встретили его веселые братья.

— Ванюша, ты ли это? А мы тут смотрели на дворец и уснули ненадолго, — покровительственно молвил Димитрий. — Да и ладно, отдохнули, теперь можно к отцу возвращаться, радостью его попотчевать. Такие хоромы, да столько денег в сундуках — то-то заживем, прежнему житью не чета!

— Долго бы вы спали, коли не я, — только и ответил Иван.

Пошли братья к выходу за лошадьми, он — за ними.

— Э, постой, — обратился к нему снова Димитрий. — Ты вот что, Ванюша, останься тут, пока мы отца и пожитки не привезем. Покарауль добришко, будь любезен. А то мало ли, мы нашли, а вдруг кто другой отыщет и свое захочет получить. Непорядок выйдет.

Согласился Иван, хотя душу ему корежило и недавнее убийство, пусть и чудища страховидного, и все странное, что тут приключилось.

Но только взяли братья старшие лошадей под уздцы, как грянул гром, и вокруг дворца встала стеклянная стена. Кинулись все трое по ней кулаками стучать — напрасно, крепче камня она была, тверже безжалостного сердца.

— Гости мои милые, красавцы молодые, куда же вы бежите? Или не встречала я вас хлебом-солью, или не стелила постелей мягких, или не открывала бань мраморных? Не угодила чем? — раздался из воздуха нежный и сладкий женский голос.

Братья в страхе не могли и слова сказать. И снова заговорила невидимка:

— Стало быть, пришли, за столы мои сели угощаться, без спросу в сундуки мои полезли злата-серебра искать, а после и мечом махать стали почем зря? Ой, не как гости вы себя повели, а как вороги, а значит, и я с вами поступлю как полагается!

Сверкнула первая молния — и вместо Марко встал черный боров с ошейником в бубенцах. Сверкнула вторая — и вместо Димитрия встал лис рыжий, также в звонком ошейнике.

— Ну а тебя, Ванюша, я помилую, но при одном условии…

— Говори, — стукнул себя кулаком в грудь Иван. — Все сделаю, только отпусти братьев к отцу! Стар он, слаб, не вынесет такого горя!

— Хорошо, тогда вот условие: женись на мне немедля и проведи здесь три года, три месяца и три дня, ежедневно садясь со мной за стол и еженощно ложась в мою кровать.

Опустил буйную голову Иван и тихо вымолвил:

— Согласен.

Только слово прозвучало, как боров и лис припустили с места, стена растаяла, и все стало как прежде.

— Доберутся до вашей избушки, прежними станут, — продолжала невидимка. — Вот только что отцу скажут о случившемся… Но что это я о плохом — идем во дворец, мой суженый, свадьба уже на носу.

Свадьба прошла быстро, священника Иван так и не увидел — тот за занавеской стоял, и невесту не рассмотрел — та была под густой зеленой фатой до самого пола.

Сели молодые за стол, жена-волшебница ничего не ест и не пьет, фату не подымает, а Ивану кусок в горло не лезет.

— Не грусти, любимый мой, — сказала ему жена. — Подкрепись-ка, а то зачахнешь вовсе, а тебе силы еще понадобятся.

Кое-как поел и попил купецкий сын, отпросился в сад погулять. Хотел найти тело чуда-юда, яму выкопать и схоронить, хоть и не христианская душенька, но все же жалко. Только никого на лужайке не нашел, и даже следа крови не обнаружил. Устал Иван дивиться, потянуло его в сон.

И привели его ноги прямиком в опочивальню, всю увешанную дорогими коврами и пропитанную восточными ароматами.

— Ложись, любимый, утро вечера мудренее. А я рядышком прикорну, тебя не потревожу, — шепнула ему все так же укрытая зеленой фатой жена.

Иван не возразил, лег и уснул, как убитый. И приснилась ему юная красавица — щеки маков цвет, очи зеленее травки весенней, улыбка светлая, как у ангела божия, и походка царицы. Гуляли они по саду, разговаривали, и не могли налюбоваться друг на друга.

Проснулся поутру Иван, понял, что отныне прикован к незнакомке венцом, и так ему стало тошно — хоть волком вой. Но что поделать, жизнь есть жизнь.

И стали они с волшебницей во дворце сожительствовать: Иван на охоту ездит каждый день и старается как можно меньше жену видеть. А жена, такое обращение понимая, вздыхает, но не возмущается, только одного просит — чтобы условие брачное исполнялось. И садятся они каждый день за один стол, и ложатся каждую ночь в одну кровать.

Иногда жена Ивану песни поет веселые или сказки сказывает, иногда они в шахматы играют. Порою он ловит себя на мысли: и умна спутница, и позабавить умеет, если бы только не принуждение...

Как-то раз Ивана любопытство взяло: сколько ночей рядом провели, а лица и тела женина ни разу не увидел, фату только. Красавицу зеленоглазую из снов где добыть, а ласки и тепла ему, как всякому мужику, все же хочется. Полез Иван к жене, шепча слова милые, снял фату… И от ужаса оцепенел. Лежало рядом чудо-юдо, которое он мечом пронзил. Лишился чувств Иван, и пролежал так до самой зари.

А как очнулся, услыхал плач в углу.

— Судьба моя проклятая, горе мое неизбывное, — плакало чудо-юдо знакомым голосом. — Лучше бы мне на свет не родиться или сразу после рождения попасть в прорубь, как лядащему щенку. Батюшка-царь, матушка-царица, зачем вы стали воевать с черным колдуном, зачем победили его? Ведь умирая, заклял он меня так страшно, что лучше смерть самая мучительная! И пусть у меня дворец красивейший, и слуги-невидимки ловкие, и волшебство могучее, да только любимый супруг меня желает увидеть в могиле!

Встал бледный Иван и поклонился чуду-юду:

— Не горюй, жена моя. Не хочу я тебя видеть мертвой, уже было такое, и камнем на душу мою легло. Рад, что жива ты осталась после поступка моего злого и несправедливого. Теперь, когда знаю я твою тайну, легче будет жить с тобой. Прости меня, не держи зла.

— Ох, Ванечка, — сказала жена, снова накидывая на свое безобразие зеленую фату, — не держу давно. Люблю тебя больше жизни, и мучить не могу. Скажи правду: чего ты хочешь?

— Скажу как на духу: хочу увидеть отца и братьев хоть на денек. Отпустишь?

— Отпущу на три. Только знай, если не вернешься к закату третьего дня на невидимом летучем коне, сердце мое разобьется от тоски, а дворец этот рассыплется прахом вместе со всеми сокровищами.

Поехал Иван в избушку, встретился с семьей, рассказал им, что женат на царевне-волшебнице и как сыр в масле катается. И позавидовали ему Марко и Димитрий. Так, что накануне отъезда подсыпали в питье сон-травы. Проспал положенный час Иван и вернулся с опозданием.

Бежит он по дворцу, кличет чудо-юдо свое безобразное, но в ответ — молчание. Добежал до той самой лужайки и видит: лежит жена, обхватив лапами его любимое седло и меч с золотой рукоятью, и око ее закрыто.

— Встань-пробудись, жена моя милая! — закричал Иван страшным голосом. — Никого не желаю видеть, кроме тебя, никому клятвы верности не дам, пусть и будешь ты в облике чуда-юда!

Упал он на тело женино, обливаясь слезами и целуя ее в лоб и единственное око. И грянул гром такой силы, что весь дворец содрогнулся, и земля на лужайке трещинами пошла.

Иван собой жену прикрыл, молясь, чтобы пронесло беду неминучую. Ослепило ему глаза вспышкой, а после узрел Иван ту самую зеленоглазую красавицу из снов, которую любил прежде.

Встали оба на ноги, и улыбнулась красавица молодому Боярышнику:

— Здравствуй, любимый супруг мой! Это я, Марья-царевна, расколдовал ты меня наконец любовью и верностью. Примешь ли такую?

— Как не принять, жемчужинка моя светлая! Да я тебя на руках понесу отсюда во дворец!

Свадьба была, конечно, знатная: все царство гудело седмицу, пиво-мед лились реками, жареные гуси летели стаями. Отец и братья Ивана тоже приехали, и вся правда о Димитрии раскрылась. Простили его Василий и Иван ради праздника. Но Марья перстом пригрозила и отправила подлеца на год свиней пасти, вместе с Марко, бывшим боровом.