Иван-царевич и сын Тайги

Томное, тихое, остро пахнущее дразнящей сытью оно лежало прямо перед взором, уходило в обе стороны, теряясь вдали. Болото. Иван поспешно выпростал из-за пазухи мятую карту, развернул, морщась от череды неприятных ощущений. Где он сбился с пути? Когда? Не след было вчера бражничать в деревенской корчме, глядишь сегодня не плавала бы перед очами тошнотная муть, не болела голова, тонкая немочь жажды не сушила нутро.

Меды были хороши: живо лились в горло, а пуще всего бодрила сочувственная улыбка девицы, что помогала корчмарю. Нежный румянец растекался по щекам, когда Иван излагал свои беды. Ему так требовалось доброе участие! Да и покрасоваться хотелось, чего там скрывать. Показать удаль молодецкую. Вот и налегал. Кружка за кружкой. Тяжелы оказались меды у корчмаря, забористы, как его спелая дочка.

Иван не корил себя за мимолётное увлечение. С наречённой своей Василисой знаком был так мало, что не успел подлинно прикипеть к ней душой. Когда она исчезла, оставив лишь письмо на оконной доске, да вышитую шёлком и шерстью поверх грубого полотна карту, испытал более растерянность, нежели подлинное горе. Едва сошлись, как улетела, да ещё бойко, плотно исписанный лист пришлось разбирать по складам. Нет, Василиса буквы чертила ровненько, ясно – это Иван плохо знал грамоту. Пока вчитывался, запинаясь на длинных словах, боль вовсе унялась, осталось тянущее чувство тоски. Любы друг дружке или не любы, но сошлись, закон теперь велел искать суженую. Снашивать башмаки, топтать дорожки, тем более ведомо стало из прощального послания, куда идти, да что делать. Пришлось стараться, а то засмеяли бы отец и братья: какой ты царевич, коль жены не сберёг.

По первости Иван малодушно подумал, что обошлись с ним не по чину. След был Василисе разобраться с прежними тяготами, потом с ним венец принимать, да вспомнил, что сам первый к беде руку приложил. Говорила ведь новобрачная: не хвались удачей, она точно вольная птица – как села на руку, так и улетит. Иван не послушал. После доброй медовухи язык его бывал некрепко привязан, разболтал сокровенное.

Ну да что было, то прошло. Корчемную девицу Иван разве что в щёку поцеловал, почти по-братски, так что вины за собой не чуял, а вот болото впереди словно бес подложил. Иван горько вздохнул. На карте ничего сходного не имелось, или же он не все знаки правильно читал. Погладил пальцем шёлковую голубую ленточку реки, но забота от этого яснее не стала.

В очередной раз сощурив глаза на моховые кочки и болезненный соснячок Иван внезапно увидел некую фигуру, частью стоявшую на солнцепёке, частью в тени, оттого пятнистую, как весь лес, едва заметную в пестроте летнего дня. Вот только что в это место пялился, не было ничего, а тут проявилось. Человек не человек, не то юный, не то старец, в разное зелёное одет, посему почти невидим, даже на лице видны словно прилипшие к коже травяные пятна, хотя последнее могло примерещиться от медовухи.

Неведомый тутошний стоял смирно, злого умысла не показывал, даже рожи не корчил, зыркал только, да и то с ленцой, только Иван на всякий случай перекосил тулово, чтобы меч скользнул по бедру, обозначился как есть. Не то чтобы Иван им хорошо владел, более полагался на солидность оружия, нежели на подлинную его силу, ещё уповал на важный чин. До сих пор сходило. Связываться не решались.

Приглядевшись, Иван понял, что встреченный тоже не гол: за плечом торчал колчан со стрелами, да добрый лук, при поясе висел нож в кожаном чехле – обычное снаряжение охотника, не воина. Страшиться, пожалуй, что не стоило: желал бы встречный-поперечный зла, давно пустил летать точёный прут, да шёл своей дорогой. А вот про дальнейший путь местного расспросить стоило. Возвращаться в деревню после вчерашних геройств Иван желанием не горел.

Он значительно откашлялся, сглотнул полонившую горло сушь, спросил, невольно стыдясь хриплости своего гласа:

– Здрав будь, мил человек. Я, видать, с тропы сбился. Шёл к реке Студёной, а вышел в гиблое болото.

Матушка, пока жива была, учила, что вежливая речь все двери отворяет. Иван не то чтобы твёрдо на то полагался, просто дразнить лучника не спешил. Проще уважить прохожего, чем потом стрелу из спины выковыривать.

– Была река, теперь болото, – ответил зелёный человек, изрядно промедлив. – Время минуло. Случается.

Иван рыскнул глазами на валкие мхи, не мог поверить, что такую бездну лет и зим пьянствовал в лесной деревне, чтобы честная река затекла напрочь тиной. Денег бы не хватило на гульбище, не беря в расчёт что другое. Всё же спорить с оружным не рискнул, хмельной удали теперь стыдился.

– Куда же мне ступать, чтобы на другую реку выйти, которая Смородиной зовётся?

Зелёный в этот раз рта не раскрыл, голос донёсся от пышной моховой кочки, которая не кочкой оказалась, а вовсе даже сказочным существом. Похожий на кота, только много крупнее, зверюга сидел столбиком, лениво жмурил глазищи:

– Она перед тобой.

Иван, косясь опасливо на новое явление, вновь уткнулся в карту, даже ногтем поскрёб, сначала вышитую голубым шёлком Студёную, потом грубой шерстью Смородину. Шли они близко, да не одним долом, извивались разно. Собеседники дожидались его решения или чего другого. По виду их, никуда не спешили. Тягаться разумом или безумием сразу с двумя, пожалуй, не стоило. Иван кашлянул, спросил скучно, хотя уважительно:

– Мне бы Бабушку Ягу сыскать. Велела жена у неё помощи просить, коли живым до избушки доберусь.

Зелёный человек и кот переглянулись значительно, заговорил опять последний. Иван теперь не был даже уверен, что отзывался ему с самого начала не этот диковинный зверь – голоса звучал одинаково:

– Так бы и говорил, чем даром голову морочить. Географию он учил – в двух реках запутался. Чеши через болото, там тебе будет избушка. – Прижмурясь, неведомый обитатель здешних топей совершенно по-звериному изогнулся, поскрёб задней лапой возле уха, затем чихнул удовлетворённо, вновь выпрямился в столбик. – Она ведь потребна или искупаться пришёл?

Иван помедлил, не ведая, что отвечать. Кот казался излишне дерзким даже при внушительных размерах. Невольно Иван перевёл вопрошающий взгляд на другого встреченного, кой хоть на человека походил, хотя беседы не поддерживал. Ожидал от подобной себе твари либо вразумительной речи, либо хоть кивка, подтверждающего, что кот дело говорит, а не сказки сказывает.

Зелёный юноша, теперь он вовсе не походил на старца, был свеж лицом, если не принимать во внимание пятен, улыбнулся криво, не разжимая губ, обратился не к Ивану, а к своему здешнему приятелю о четырёх лапах:

– Тебе бы, Баюн, только в болото прохожих посылать. Не все его живыми минуют, поскольку не везде марь, местами бездна. Человек вежливо спросил.

– Ну так сам с ним и беседуй! – презрительно фыркнул кот, после чего напоказку закрыл глаза, давая всем понять, что раз дело не его, значит, и печаль чужая.

Над болотом лежала тишь, лишь позванивали комары, пахло трясиной. Иван утёр лицо, отмахнулся от вялых кровососов, совсем вознамерился продолжить путь, не обращая внимания на встречных-поперечных, кои, может, вправду тут стояли, может, после вчерашнего мерещились, когда зелёный всё же заговорил голосом тихим, шелестящим как мох:

– Если к матушке ступаешь, так провожу. Одному опасно.

– А ты сын Яги? – оторопело спросил Иван.

Как-то в голову не шло, что у древних старух рожаются вот такие молодцы.

– Тайги. Так её величают, если помнят, конечно. И тебе советую, коли жизнь не в дешёвку.

– Люди охамели! – встрял кот, хотя его не спрашивали. – Поделом им.

– Я – Иван, царский сын, – поспешил представиться Иван. – А тебя как звать-величать?

– Ягель моё имя. Шагай следом, путник. Под ноги гляди, а по сторонам не зыркай, ладно будет.

– Глаза ему завяжи, – посоветовал кот. – Человек-то, сразу видно, ненадёжный. Они все такие.

– Он наш гость, Багульник, – ответил сын Тайги. – Костями всегда стать успеет.

От таких речей Ивана пробрала дрожь. Аж лопатки зачесались от желания развернуться и бежать сквозь казавшийся сейчас гостеприимным лес до самой деревни с корчмой, где засесть, решая, стоит ли честь того, чтобы рисковать ради неё жизнью? Когда жена наставления давала, выглядело всё просто, а на деле вон что вышло. Кабы вела его неземная любовь, болотная тина коленей бы не замочила, так то любовь. Много о ней говорят, а ведал ли кто – не прознаешь. Может, одни разговоры, не более.

Пока про себя боялся, отваги набирался, выяснилось, что уже идёт как привязанный за зелёным парнем. С кочки на кочку, а где промеж них. Завет следить, куда ступаешь выглядел теперь здравым, потому что запнуться тут было обо что. Кот перемещался независимо, сам по себе, то прыгая совсем рядом, то отбегая куда-то в болотное марево. Иван старался не зевать по сторонам не столько следуя приказу, сколько уберегаясь от нескладицы.

Пока удавалось, хотя язык уже впору было на плечо повесить. Жажда одолевала, словно в издевку, чавкало под ногами сочной влагой болото, дразнило несъедобной жижей.

– Далеко ещё? – спросил Иван, хотя скорее просвистел неслышно измаявшимся от сухоты ртом.

Зелёный услышал, глянул через плечо:

– И далеко и близко. Смотря куда идти и зачем.

– Кому ещё, – встрял кот, хотя его вообще не спрашивали. Его никогда не спрашивали, что не мешало зверю упорно встревать.

Иван решил, что оба над ним издеваются, но погрузившись по уши в сомнительное дело, не знал, как из него выйти, ничего не потеряв, а ещё что-то приобретя. Жизнь его пряниками не манила, сделав младшим, аж четвёртым царским сыном, в знатном семействе почти что лишним. Не имея пока смысла грезить о ближнем будущем стал Иван размышлять о давнем прошлом. О том, как братовья его сначала в детских играх красовались, потом на царских приёмах, а он шкет-малолет на посылках был, да со стороны смотрел. Трём сынам полагались честь и слава, четвёртый подбирал остатки, упавшие с царского стола.

Так с женитьбой вышло. Старшим прочили в жёны боярышень, да княжон, тех и сосватали. Иван не надеялся, что судьба пошлёт ему счастье. Сговорили за него деву странную, рода-звания непонятного. Красивую, здесь обижаться было не след, только толку от дивного вида, раз прибытку не произошло. Едва справили пир, да остались молодые наедине, подступил Иван к красавице жене целовать её в уста сахарные, обнимать стан стройный, ан ничего не вышло. Повернулась девица вкруг себя, что была она, что не было. Один пустой воздух загребущие руки Ивана ухватили. На том его любовь закончилась. Лёг с горя спать, а наутро письмо нашёл.

Его на самом деле предупреждали. Ещё когда сговор шёл, сказала ему Василиса, чтобы не дотрагивался до неё, пока знак не даст, пока время не пройдёт, пусть их поженят, только каждый на своей половине останется. Выждать надо, большой в том смысл. Пожалуй, стоило учесть, да очень уж разгорелось сердце ретивое. Решил Иван, что он отныне господин, а жена слушаться должна, кочевряжится время вышло. Сам дурак. Остался без жены, людей насмешил. Пришлось собрать котомку, да отправляться в путь. Пешим ходом, как ремесленник какой или крестьянин. Василиса особо предупредила, что конь теми тропами не пройдёт, какими царевичу предстоит пробираться.

Оглядев кочки, да чавкающую под ногами марь, Иван решил, что здесь его тоже не обманули. Слушал бы раньше, что говорят, сидел бы дома на лавке, да пирогами потчевался. Батюшка по случаю его женитьбы отвёл молодым дом, выдал впрок всякого припасу. Цедил бы новобрачный холодный, из погреба морс, горя-злосчастья не знал.

Воспоминания о вкусной кисленькой водичке разбередили боль в пересохшем горле.

– Испить бы чего! – попросил Иван у диковинных своих товарищей.

– А пришли уже, – ответил Ягель. – Будешь с матушкой почтителен, угостит как положено. Грубиянствовать начнёшь, выставит в болото. Большое оно у нас, всем места достанет.

Где-то поблизости не то басисто мурлыкнул, не то усмехнулся кот Баюн. Он же Багульник в полном прозвании. Видеть его Иван не видел, слышал только, а впереди из марева точно выплыл дом. Вроде бы только что не было его, а вот стоит. Брёвна одно к одному, каждое в обхват, окна в кружевах, под коньками полотенца, крыльцо диковинной резьбой украшено. Солидный дом, царскому сыну не стыдно зайти, хозяевам поклониться.

Посмотрел Иван на сапоги, болотной жижей изгвазданные, других не было в котомке, а в этих ступить на тканый половик стыдился. Снять что ли? Дома привык заходить как есть, было кому прибираться, а здесь он, по всему получается, гость, а не хозяин, уважительность надо бы проявить. Пусть он царский сын, так ведь теперь на чужбине. Ягеля сапожки, вот диво дивное, чистотой сверкали, точно по болоту не ступал, а сидел в покойном кресле. Как он так исхитрился, Иван не понял, спросить не успел. Поставил перед ним новый знакомец пару, точь-в-точь как своя. Надел их Иван, уверенно по ноге пришлись.

По ступеням поднимаясь, увидел он, что болото как бы перестаёт быть болотом. Обычный лес на его месте поднимается, сухие ложатся тропки, а там, откуда пришли, река показалась. Ещё шаг шагнул, совсем ясно засверкали на солнышке чистые воды. Вот же она – Студёная, почему раньше ничего не видел?

Решил, однако, Иван смолчать, о том, что блазнится теперь или мерещилось ранее, помалкивать, чтобы насмешек не наслушаться. Ягель с ним, вроде как, уважительно обращался, но вот кот норовил обидеть. Когти его длинные и зубищи здоровенные Иван успел рассмотреть, ссориться с могутной тварью считал опасным.

Поднялись добры молодцы на крыльцо, дверь отворилась, шагнула им навстречу женщина высокая да статная, с лицом красивым, ясным. Осанкой, повадкой подлинная царица, куда там братниным супружницам – рядом не ступать. Оробел Иван, рот открыл, Ягель и тут на выручку пришёл. Поклонился учтиво, слово молвил вежливое.

– Доброго здоровья, матушка Тайга!

Иван тоже поклонился, даже шапку снял.

– Проходите, юноши резвые, – ответствовала хозяйка Тайга, пропустила в горницу.

А там светло оказалось, богато. Не царские палаты, да немногим хуже. Иначе как-то. Иван не понял, чем за душу взял здешний уют, а только хотелось сесть да не вставать, век благостно любоваться. Ягель повёл его умыться-утереться, когда вернулись в горницу на столе уже угощение появилось.

Иван налил в кубок холодный квас, припал, отпасть не мог. Исстрадавшееся горло расцветало, ушли сухость и боль. Ягель глядел на него, необидно ухмыляясь, кувшин придвинул ближе, себе плеснул немного, цедил без усердия, ну так возле дома гулял, жаждой-голодом не измучился.

Еда подана была простая, лёгкая: калачи, да ягоды, да мёд. Матушка Тайга принесла и поставили на стол диковинный горячий напиток из душистых трав заваренный. Очень хорошо он пошёл с угощением. Иван ел, как положено оголодавшему, за ушами трещало, в животе не пищало. Когда сытость своё взяла, заметил, что приятель его новый лишь пьёт, да и то скудно, а есть совсем не ест. Матушка Тайга помалу, да откусывала, а этот лишь глядел. Удивление взяло Ивана. В его краях невежды кушаний отведать отказывались, обидой то для хозяев считалось. Захотел спросить, да не знал, как. Без того разговор застольный поддержать не умел, рассказать связно, где был, да что видел. Молчал больше, хотя говорить хотелось.

Ягель затруднение его как будто понял. Улыбнулся тепло, хотя губ опять не разжал:

– То долгая беседа, успеем ещё.

– Надо мне Василису, жену мою, искать, – закручинился Иван. – Давно шагаю, а всё не у цели. Гостить вроде как некогда.

– Ты уже пришёл, мил человек, – сказал матушка Тайга. – Докажешь, что стоишь её, открою, где найти. Другая у тебя теперь дорога будет. Не ногами её пройти придётся, а головой и сердцем.