Иван-не-дурак. 1. Пропажа молодильных яблок или Кризис среднего возраста

ПРОЛОГ 1 (сказочный)

Начиналось сие дело во времена оны, да не совсем, а в заповедных землях Сказочного Резерва, куда вся нечисть да герои подевались, чтоб от суеты мирской отдохнуть. А вышло наоборот – скука тут такая настала, что хоть волком вой.

Сидел Иван-не-дурак на кривом пне, что служил ему и столом, и стулом, и собеседником неспорым. Вывел он на кожаном переплете затейливыми буквами: «Сказание о дружбе нетоксичной, да Волке прожорливом». Задумал летопись сложить, пока память не выцвела, как кафтан от частого ношения.

А тут голос из-за пня, унылый, словно осенняя слякоть:
– Лучше б описал, как верный товарищ твой с голоду помирает! Эпичнее выйдет. Не ел я, страдалец, уж… – пауза длящегося страдания, – часа два с половиной!

Вздохнул Иван так, что листва на деревьях шелохнулась – не от ветра, а от сочувствия. Магия в Резерве была, да вся уходила на поддержание штанов: чтоб кикиморы в болотах не скучали, лешие в навигации не путались, а Кощей Бессмертный счеты свои волшебные вовремя в аудите сдавал.

– Волк, – молвил Иван, перо гусиное в чернильнице из яйца Кощеева помешивая, – ежели напишу я «верный», совру я впервые в сей летописи. Верен ты лишь котлете. Да и то, пока она в миске лежит.

– Клевета! – раздался голос, но самого зверя видно не было. – Я и салу верен, и окороку копченому! Я – эталон, понимаешь ли, пищевой преданности!

Хотел Иван ответить, да вдруг осознал: тишина вокруг стояла не простая, а законсервированная, словно огурцы в банке Кощея. Ветер не свистел – зевал, скучая. Русалки в пруду не пели – переписывались в магической сети, жалуясь на качество воды. Даже солнце на небе висело не светилом, а бледным пятном, словно пролил его кто-то на скатерть-самобранку да вывести не может.

А меж тем в буфете резервном, где каша сама в рот просилась, да борщ с котом бегал, готовилась случиться аномалия первая, от коей и пойдет вся эта путаница с яблоками молодильными да кризисами среднего возраста. Но то уже совсем иная история.

ПРОЛОГ 2 (ПОЧТИ НАСТОЯЩИЙ)

Иван как раз подумывал, не добавить ли в мемуары главу о вреде токсичного позитивного мышления, когда в воздухе перед его носом запахло жжёной пергаментной пылью и старыми знаниями – фирменный аромат магической корреспонденции от Василисы Премудрой.

Прямо перед его лицом из ничего сложился листок бумаги, испещрённый чёткими, слегка раздражёнными буквами. Текст был лаконичен, как удар мечом-кладенцом:

«Иван.
Прекратить фиксировать взгляд на пустоте.
В буфет.
Забрать горшочек с каширом.
*Доставить в архив, полка 7-B, под "З".*
Не встряхивать.
Не пробовать на вкус, даже если Волк будет умолять.
Василиса.
P.S. "З" – это "Запасы стратегические", а не "Закуски". Разницу уяснишь?»

– Ну вот, – снова вздохнул Иван, сминая записку. Бумага исчезла с тихим недовольным шелестом. – Пошли, голодающий эталон. Нам выпала честь транспортировать магически ферментированную крупу.

Из-за пня наконец показалась морда Серого Волка. В его глазах вспыхнул неподдельный, почти религиозный интерес.

– Кашир? – прошептал он с благоговением. – Тот самый, что из одного зёрнышка тысячу горшков наваривает? Ты представляешь, Иван, какие перспективы?!

– Единственная перспектива, которую я представляю, – это ты с раздутым животом, прикованный к одному горшку на всю вечность. Идиотский способ обрести бессмертие, если честно. Вставай, исполнительный материал.

Волк нехотя выполз из-за своего укрытия, сметая с себя прошлогодние листья. Проходя мимо пня, он машинально цапнул забытую кем-то ложку, сунул её в пасть, но под тяжёлым взглядом Ивана тут же выплюнул обратно с невинным видом.

– Это я просто проверить, не золотая ли. А она деревянная. Фу, даже брать не хочется.

– Ты бы ещё пень с собой прихватил, на память о месте дислокации, – буркнул Иван, направляясь к невзрачному зданию из сруба и бетона, где помещались буфет и архив. – И поверь, следующая записка от Василисы будет ещё саркастичнее. А её сарказм, в отличие от твоего желудка, имеет свойство материализоваться в весьма неприятные последствия.

Буфетная стойка предстала перед ними во всей красе своего привычного хаоса: на одной половине побулькивали котлы с царской ухой, на другой высился автомат с газировкой, который Водяной охранял с суровостью цербера, зорко следя, чтобы сироп не разбавляли сверх нормы. Возле кассы, выстроившись в идеальную шеренгу, застыли три тарелки с киселём – видимо, экспериментальный образец Марьи-Искусницы, застывший в ожидании дегустационной комиссии.

Повариха Светлана, румяная, будто жар-птицей рожденная, молча сунула Ивану заветный глиняный горшочек. Сосуд был туго перевязан волшебным шпагатом, который слабо светился и, кажется, тихо мурлыкал, если к нему прислушаться.

– Вот, – бухнула она. – И чтоб без встряски. А то в прошлый раз ваш Волк тряхнул – он у нас на пол-избы пророс, кашей завалило. Кощей потом смету на уборку полгода составлял. Три листа мелкими буквами!

– Это был несчастный случай! – возразил Волк, не отрывая голодного взгляда от горшка. При этом его лапа сама собой потянулась к забытому кем-то пирожку на краю стойки. – Я чихнул от счастья! Это физиологическая реакция, я не контролирую!

Света шлёпнула его по лапе половником. Волк отдёрнул конечность с видом оскорблённой невинности.

Иван уже собирался излить очередную порцию сарказма насчёт «физиологических реакций», как вдруг воздух над их столом зашёлся мелкой дрожью. Запахло озоном, застоявшейся магией и чем-то приторно-сладким, явно не из местной столовой – запах был чужой, нездешний, будто принесённый из другого мира, где всё было ярче, сочнее и... дороже.

Волк, мгновенно забыв о пирожке, настороженно принюхался.

– Это что, Кощей энергосберегающий режим ввёл? – спросил Волк, с надеждой глядя на потрескивающее пространство. – Может, обеденный перерыв объявили?

Над его тарелкой, где грустно темнел одинокий, подозрительно задумчивый комок перловки, начало формироваться сияние. Воздух сгустился, пошёл рябью, и из ниоткуда, из самой сердцевины этого марева, медленно, словно во сне, проявилось яблоко. Оно было совершенно круглым, неестественно румяным, будто нарисованным на плакате с пропагандой здорового питания. Яблоко испускало мягкий золотистый свет и пахло так, словно все пироги мира, все шарлотки и все яблочные штрудели испеклись одновременно в одной идеальной печи.

Яблоко плавно, с какой-то издевательской грацией опустилось прямо в центр тарелки, заняв собой всё свободное пространство и оттеснив перловку на обочину бытия. Оно выглядело настолько чужеродным элементом в унылом буфетном пейзаже, что даже Иван, видавший виды, замер с полуоткрытым ртом.

Волк, загипнотизированный сиянием, медленно потянулся к фрукту, но на полпути лапа дрогнула и замерла.

– Слушай, – прошептал он, косясь на Ивана. – А это не проверка на честность? Ну, знаешь, как у Кощея: оставит монету, а потом штрафует за кражу? Вдруг Василиса подбросила, чтоб искушение испытать? Может, лучше акт о самопроизвольном появлении фруктовой продукции составить?

Иван молча наблюдал, как яблоко пульсирует ровным, умиротворяющим светом. Где-то в глубине души он понимал: сейчас случится что-то, что перечеркнёт все его планы на спокойное заполнение протоколов до пенсии. Где-то в архиве, полка 7-Б (или 8-Д…) ждала свой горшочек с каширом. А здесь, в столовой, на засаленном столе, лежала сама суть грядущего беспорядка – идеальное, невозможное, категорически непротокольное яблоко. Оно не требовало расписок и печатей. Оно просто лежало и ждало.

Тишину разрезал треск. Негромкий, но настойчивый, будто где-то в механизмах мироздания лопнула пружина. От яблока в тарелке Волка потянулась тонкая, изумрудно-зелёная ниточка ростка. Она извивалась, слепо нащупывая воздух, и на глазах, с неестественной скоростью, превратилась в упругий, сочный побег.

Побег качнулся, словно принюхиваясь, и ткнулся в деревянную стойку буфета. И стойка вдруг странно вздохнула. С неё, как старая кожа, посыпались слои краски, обнажая свежую, светлую, пахнущую смолой древесину. Резные узоры, которые сто лет назад вырезал неизвестный умелец и которые давно стёрлись временем и грязными рукавами, проступили снова, будто их только что вырезали.

– Омоложение... – выдохнул Волк, загипнотизированный зрелищем. – Спонтанное и, главное, бесплатное...

Побег тем временем добрался до прилавка и пополз к Свете. Та машинально отбивалась от него половником, приговаривая:

– А ну пошёл вон, окаянный! Я тебе не теплица! Я тебе... ой!

Она вдруг ахнула. Она поднесла руку к лицу и замерла. Морщины на её пальцах, на запястьях, на лице – те самые, что она заработала двадцатью годами у плиты, – стали разглаживаться. Седые пряди, которые она тщательно закрашивала отварами трав, потемнели на глазах, наливаясь цветом молодости.

Через мгновение перед Иваном и Волком стояла не суровая женщина предпенсионного возраста, знающая о котлетах всё и немного больше, а растерянная, круглоглазая девушка с гладкой, чистой кожей и выражением абсолютного ужаса на лице.

– Что вы сделали с моим стажем?! – крикнула она тонким, почти детским голосом. – Я двадцать лет картошку чистила, котлеты крутила, борщи варила, чтобы получить лицо практикантки?! Я теперь кто? Я теперь молодой специалист без опыта?! Кощей мне зарплату урежет! Он мне оклад начинающего повара насчитает! Я двадцать лет, двадцать лет, понимаете?!

С этими словами она схватила тот самый половник, которым только что шлёпала Волка, и со всей силы огрела им несчастный побег. Побег обиженно качнулся и, словно в отместку, выпустил ещё один росток, который мгновенно оплёл ножку её собственного стула, превращая старую, шаткую фанеру в упругую, свежую, даже слишком свежую древесину.

Иван инстинктивно отодвинулся от стола, прижимая к себе горшочек с каширом, как последний оплот нормальности. Побег уже оплел ножку стула, превращая старую фанеру в упругую свежую древесину, а Света всё ещё смотрела на свои гладкие руки так, будто это были лапы чужого человека.

И тут, словно по мановению палочки (или по зову канцелярской феи), в дверях буфета возникла знакомая носатая фигура. Печкин, не обращая ни малейшего внимания на творящийся магический хаос, достал из сумки блокнот и огрызок карандаша.

– Акт о несанкционированной флористике и самочинной реконструкции столового инвентаря, – произнёс он своим ровным, дотошным голосом, сверкая очками. – Прошу предоставить документы на семенной материал. А также объяснить, кто уполномочен был проводить обновление деревянных покрытий без согласования с отделом капитального строительства. Пункт седьмой, параграф три. Также зафиксировано самовольное омоложение сотрудника без прохождения соответствующей комиссии.

Волк, всё ещё находясь под впечатлением, ткнул лапой в яблоко, которое уже начало сморщиваться, отдавая всю свою жизненную силу наглому ростку.

– Оно само! – выпалил он. – Я даже не прикасался!

Иван молча смотрел, как молодой побег тянется к потолку, сметая на своём пути вековую паутину и многолетние наслоения пыли. Где-то в этот момент, как он позже поймёт, в хранилище Резерва обнаружилась пропажа целой партии стратегических запасов. Но пока был только этот дурацкий, неуклонно растущий побег, тонкий голос Светланы, требующей вернуть её морщины обратно, и бубнёж Печкина, составляющего акт.

Иван сгрёб горшочек с каширом под мышку, не сводя глаз с яблоневого побега, который уже уверенно пускал по потолку молодую, пахнущую свежестью листву.

– Архив подождёт, – бросил он Волку, хватая его за шкирку. – Бежим к Яге. Её избушка – ближайший портал к нормальности. Надеюсь.

Они выскочили из буфета, оставив Печкина скрупулёзно описывать «самовольное озеленение помещений». Побег, словно почуяв свободу, неумолимо полз за ними, превращая потрескавшийся паркет в свежие, скользкие доски.

Избушка №13 стояла на привычном месте, но сегодня она нервно переминалась с ноги на ногу, постукивая курьими пальцами по земле, словно тоже предчувствовала неладное. Иван, не церемонясь, распахнул дверь.

– Яга! Срочно...

Он замер на пороге. Внутри было полно народу, и это был не весёлый ведьминский шабаш. Василиса смотрела на плазменный экран, где пульсировали магические схемы, и пальцем вычерчивала на нём линии, которые тут же менялись. Кощей, не поднимая головы, судорожно перебирал свитки и бормотал: «Тридцать тысяч убытка, тридцать тысяч... Они что, думают, у меня печатный станок? Я бессмертный, а не миллиардер!». Лишь Баба-Яга, как ни в чём не бывало, сидела в кресле, попивая что-то ароматное из любимой кружки с надписью «Старшая ведьма». При появлении Ивана она приподняла бровь.

– Опоздал, милок, – хрипло бросила она. – Уже знаем.

Василиса, не поворачиваясь, протянула руку. В воздухе появилась новая записка:

«Аномалия зафиксирована.
Пропала вся партия Молодильных яблок – двести штук.
Всех сотрудников вернуть из отпусков.
Иван, Волк – завтра в мой кабинет. К девяти утра.
И принесите, наконец, тот горшочек.
Он теперь нужен больше, чем когда-либо».

Иван молча посмотрел на Волка. Волк, забыв о голоде, нервно покусывал собственный хвост и смотрел куда-то в одну точку. В голове у Ивана медленно, но верно формировалась мысль: надвигалась какая-то новая «история». И пахла она не только яблоками, но и очень серьёзными, абсолютно несъедобными проблемами.

Дверь избушки Бабы-Яги захлопнулась перед носом Ивана, отсекая его от этого внезапного совещания в верхах. Он остался стоять на пороге, прижимая к груди горшочек, который так и не попал в архив. Рядом, поскуливая, переминался с лапы на лапу Волк.

– Ну что, – нарушил тишину Серый Волк, с подозрением ковыряя лапой собственную тень, – я правильно понял? Нам теперь не только за яблоками бегать, но и за этим... – он кивнул на горшок, – караулить? А если он ночью вздумает прорасти? Мне тогда на нём сидеть, что ли?

– Сиди, – буркнул Иван, не отрывая глаз от глиняных боков. – Будешь первым в истории Волком-наседкой.

За стенами избушки всё ещё доносились голоса. Печкин, судя по всему, продолжал составлять акты, его ровный, дотошный голос пробивался сквозь брёвна:

– ...и пункт седьмой: о самовольной регенерации деревянных покрытий без утверждённой проектной документации. Пункт восьмой: оставление стратегического груза без присмотра в непосредственной близости от магического источника. Горшочек подлежит изъятию для составления описи...

Иван и Волк в ужасе обернулись к пеньку.

Пенёк был пуст.

Только маленькая лужица каши поблескивала в лунном свете, а вокруг неё вились довольные мышиные следы, уходящие в темноту. Из кустов донёсся приглушённый писк и чавканье.

Волк открыл рот, но не нашёлся, что сказать. Иван закрыл глаза и медленно выдохнул.

– Вот и всё, – сказал он устало. – Стратегический запас перешёл в разряд тактического ужина.

Из кустов донёсся голос Печкина, уже где-то вдалеке:

– ...и пункт девятый: утрата материальных ценностей вследствие ненадлежащего исполнения должностных обязанностей...

Иван поднялся, хватаясь за затекшую спину.

– Ладно, – сказал он. – Хватит отдыхать. Пора выяснять, кто тут устроил кризис среднего возраста без спросу.

– А может, завтра? – с надеждой спросил Волк, косясь на мышиные следы. – Утро вечера мудренее. Особенно если вечер начался с проваливающегося в тарелку яблока, а закончился кражей стратегической каши.

– Именно поэтому и завтра, – Иван потянул его за шкирку. – А сегодня – спать. Пока этот побег не добрался до наших кроватей и не превратил матрасы обратно в сено.

Они сделали шаг в сторону дома, и тут из кустов пулей вылетела Сорока-белобока. В одной лапе у неё был зажат огромный блокнот, в другой – карандаш, который она уже держала наготове. Глаза её горели неподдельным, почти патологическим любопытством.

– Иван! Иван! – застрекотала она, приземляясь прямо перед ним и чуть не сбив с ног. – Эксклюзив! Только для газеты «Тридевятые вести»! Кто украл яблоки? Это происки Кощея, чтобы списать убытки? Света действительно под подозрением? Говорят, она помолодела и теперь требует пересчёта зарплаты! Это правда, что вы с Волком уже взяли след? А можно фото? А можно комментарий? А можно я просто постою рядом и послушаю, что вы скажете друг другу?

Волк, застигнутый врасплох, открыл было рот, чтобы, вероятно, выдать какую-нибудь версию с участием колбасы, но Иван вздохнул. Это был не просто вздох. Это был вздох такой глубины и силы, что листва на ближайших кустах пожухла, а Сорока на секунду сбилась с ритма своего стрекотания.

– Всё, – обречённо произнёс Иван, глядя на Волка. – Начинается. Бежать не можем – устали. Прятаться бесполезно – она всё равно найдёт. Придётся интервью давать.

– А что говорить? – растерянно спросил Волк.

– Говори, что следствие идёт, – устало ответил Иван, наблюдая, как Сорока уже строчит что-то в блокноте, периодически вырывая из него листы и пряча по карманам. – Что работаем. Что версии отрабатываются. И что единственное, что мы сейчас точно нашли – это подтверждение тому, что мы ничего не нашли.

– И про мышей? – с надеждой спросил Волк. – Можно про мышей сказать? Что они воруют кашир? Это же сенсация!

– Не вздумай, – Иван положил тяжёлую руку ему на холку. – Будешь ты у меня сенсацией. В прямом эфире. С полным отчётом о всех съеденных за последний год уликах.

Сорока, тем временем, уже перелетела поближе и нацелила на них карандаш, как копьё.

– Итак, господа, первый вопрос: вы официально подтверждаете, что в Резерве объявился кризис среднего возраста в магической форме?

Иван посмотрел на небо, где медленно затягивались тучи, на лес, откуда доносились подозрительные шорохи, на Волка, который уже забыл про интервью и снова обнюхивал мышиные следы в поисках упущенного ужина, и на горшочек, которого больше не было.

– Подтверждаем, – сказал он в карандаш Сороки. – И просим всех сохранять спокойствие. Утром всё узнаете. Если мы доживём до утра.

С этими словами он развернулся и, не обращая внимания на возмущённое стрекотание Сороки, направился в сторону своей каморки. Волк, поняв, что интервью закончилось, а еды не предвидится, поплёлся следом.

За их спинами Сорока уже надиктовывала заголовки в свой блокнот: «Кризис среднего возраста атакует! Иван и Волк в панике! Света помолодела и требует справедливости! Подробности в следующем номере!»

Где-то в глубине леса угукнула сова, и этот звук показался им обоим зловещим предзнаменованием того, что завтрашний день не принесёт ничего, кроме новых протоколов, новых подозреваемых и, возможно, полного отсутствия обеда.

А где-то в темноте, на краю леса, маленькие фигурки, которых никто не заметил, тащили украденный горшочек в неизвестном направлении, и тяжёлое дыхание невидимого существа смешивалось с ночным ветром, обещая новые, куда более серьёзные проблемы, чем пропажа яблок и каши.