Иван- вампиров сын

Глава 1. ZOOM и «Вой»

Ближе к двери шаги становятся крадущимися и вскоре затихают совсем. Скрип. В дверь просовывается всклокоченная голова с беспроводным наушником, торчащим из одного уха.

— Па-а-ап…

— Вань, я же в Zoom-созвоне. Продюсер уже три раза звонил. («СРОЧНО ДОБАВЬТЕ КРОВЬ И СЛЁЗЫ К 23:00!» — кричат в чате. Думают, вампирам только и надо, что клыки точить да плакать над стаканом.)

— Но ты обещал! — Он потряс айпадом, где мигала презентация с портретом Елизаветы Петровны.

Я приглушил микрофон. На мониторе застыла строка: «Крылатая тень взмахнула плащом…».

— Геометрию сделал?

— У меня история! — он швырнул наушник на диван. — Ты ж её видел! Вот и расскажи.

Он втиснулся ко мне на колени, несмотря на свои десять лет и метр пятьдесят роста. Порода… Акселераты, хоть в НБА подавай.

— Ванька. В человеческой форме ты уже слишком большой для колен… да и в щенячьей уже тоже!

— Ну па-а-п…

— Если я не отправлю сценарий через полчаса, вон те злые дяди в мониторе меня заменят ChatGPT’шником. (Надеюсь, микрофон таки выключен и «злые дяди» ничего не слышали! Хотя… «ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ УЖЕ НАПИСАЛ СЦЕНУ С ДРАКОНОМ!» — светится новое сообщение.)

— Ну и пусть! — упёрся подбородком мне в плечо. — Ты пишешь круче.

— Вань!

— Ну, ты же обещал… (Что-то, а по части нытья — мы первые.)

— Да и видел-то я Елизавету Петровну всего пару раз на балу у Понятовского. Лучше ты Ключевского почитай.

— А из первых рук интересней. Ты тогда уже был вампиром?

— Нет. Ещё живым, — внезапное воспоминание неприятно кольнуло сердце. В эту гадость я вляпался уже во время Семилетней войны. В Венгрии. Но об этом я тебе уже рассказывал.

— А она была красивая? — Ваня тыкнул в портрет на планшете. — Вот прям как на картинке?

Царственная хохотушка как живая предстала перед глазами: её грузный силуэт в парчовом платье, смех, от которого дрожали свечи.

— Для XVIII века — красавица, — буркнул я.

— А ты с ней целовался?

Я чуть не выронил мышку. В чате Zoom всплыло робкое: «Ярослав, вы с нами?».

— Что?!

— Ну, она же царица. Наверное, всех целовала.

Поколение TikTok, для которого история — это мем, а чувства — это реакция на тридцатисекундный ролик. Они не понимают, что поцелуй при дворе Елизаветы Петровны — это не романтика, а политика, запах пудры, пота и страха. Страха быть уличенным, страха навлечь гнев, страха потерять положение. Для них история лишена запаха. А для меня тот запах до сих пор кружит голову, как слишком крепкий табак. Из фарфоровой табакерки подвыпившей императрицы…

— Ваня, это не…

— Пап, смотри! — он ткнул пальцем в гравюру. — Она же совсем как тётя Липа!

Я фыркнул. Тётя Липа — царица Олимпиада — мамаша Александра Македонского. Долгие годы лелеяла матримониальные планы на меня, любимого. Даже на родительские собрания в Ванькину школу пыталась ходить… Мда уж… Сравнение с Елизаветой… ничего общего!! Хотя… Ну да, обе любили роскошь и власть… и меня…

* * *

Чего угодно мог ожидать я, вампир с трехсотлетним стажем, но только не этого наказания (или испытания), свалившегося на меня одиннадцать лет назад…

В ту ночь я, наконец, выследил негодяя, терроризировавшего окрестности и еженедельно доводившего полицию до умопомрачения очередным девичьим трупом. Беседа наша была до чрезвычайности короткой, и в склеп я возвращался с сознанием исполненного гражданского долга и сытый до икоты. (А, надо вам сказать, вампиры икают крайне редко.) Предвкушая спокойный дневной сон, я как-то сразу не обратил внимания на писк, несущийся со ступеней костёла. Странный такой писк. И, сами понимаете, решил взглянуть. На ступенях церкви лежал какой-то белый свёрток, который и издавал эти загадочные звуки. За триста лет я многое повидал, но обнаружение среди ночи на кладбище кое-как запеленатого младенца погрузило меня в глубочайший шок. Как дурак стоял я у ворот храма, держа на руках ребёнка, который, как только я его поднял, тут же замолк и радостно загукал, тараща на меня глазёнки. К пелёнкам пришпилена была бумажка, и в свете почти полной луны я прочитал коротенькую надпись: 1 мая, 00:15.

«Бедняга», — неожиданно подумалось мне, — «угораздило же тебя родиться в Вальпургиеву ночь».

Внезапно младенец снова завопил, ясно давая понять, что хочет есть, а также требуя сухих пелёнок, ибо эти были промокшими насквозь. Дальше я действовал на полном автоматизме, явно плохо соображая, что творю.

Проблема пелёнок была решена при помощи большого савана, в который был завёрнут незнакомый мне, но явно добрый (не пожалел же тряпки для ребёнка) католик, возлежавший в часовне костёла и смиренно ждущий церемонии погребения. Молоко же поставила, разбуженная долгим грохотом в двери, жена кладбищенского сторожа, которой я наплел что-то о поломанной машине, погибшей при родах матери и почасовом кормлении младенца. В подтверждение каждой своей фразе я тыкал ей в нос без умолку орущим ребятёнком. Став счастливым обладателем двухлитрового термоса молока, бутылочки с соской и даже пустышки (сторожиха сама недавно обзавелась таким же вот орущим подарком), я окольными путями добрался до склепа (надо же было делать вид, что иду к сломанной машине).

Через четверть часа в склепе покойных господ Лаврецких можно было наблюдать оригинальную картину: ошарашенный вампир баюкает запеленатого в саван грудничка, мирно спящего после обильной молочной трапезы.

Только когда пацанёнок заснул, я понял, что с ним надо что-то делать. Только вот что?

Самым простым решением было бы, конечно, пустить его в расход, но тогда чего, собственно, было столько хлопотать? Можно, естественно, вампиром сделать. Правда, на что это будет похоже? Вечный, никогда не вырастающий грудничок, которого даже кровью поить придётся из бутылочки, зубов-то нет, да и, наверное, не будет.

А может, выкормить, вырастить, воспитать, а потом и сотворить себе спутника по Вечности?

Основательно продумать эту, явно привлекательную, мысль мне помешал крик петуха, возвещавшего скорый рассвет. Пора было на боковую. Вынос решения откладывался до следующей ночи. Забравшись в гроб, я устроил мальца поудобнее под боком и мгновенно вырубился.

Проснулся далеко заполночь (сказались мытарства прошлой ночи) от того, что кто-то, жалобно поскуливая, вылизывает мне лицо. Изумлению моему не было предела: младенец бесследно исчез, а на груди моей, недавно и весьма обильно залитой мочой, сидел крохотный волчонок!!!

И только чуть позже обнаруженная на небе полная Луна кое-что мне объяснила…

Так в мою жизнь (точнее, не-смерть) вошёл и более чем прочно утвердился неизвестно откуда взявшийся Ванька. Маленький вервольф.

* * *

Первые годы были адом, достойным отдельного сериала. Как объяснить педиатру, почему у ребёнка раз в месяц поднимается температура до сорока, а зубы режутся в три раза быстрее, чем у обычных младенцев? Как найти няню, которая согласится работать по ночам и не задаст лишних вопросов о том, почему дитя иногда ест сырое мясо, а в полнолуние пытается выть на луну, уставившись на ночник? Интернет-форумы для родителей стали моей библией отчаяния. Я, переживший чуму, войны и революции, был сломлен коликами, прививками и поиском безглютеновой смеси для «особенных» детей.

Врачей, к счастью, спасал вампирский гипноз — после осмотра они уходили с уверенностью, что видели идеально здорового, пусть и слегка беспокойного младенца. Но вот нянь… Найти няню оказалось миссией невыполнимой.

Конец этому кошмару положила, как это ни парадоксально, Олимпиада. Узнав о моем бедственном положении, она явилась в склеп с такой свитой из медсестер и сиделок, и таким количеством бутылок с козьим молоком в новейшем переносном холодильнике, и такой кучей оборудования (от одноразовых шприцов до камер), что я подумал — начинает поход на Персию. «Не мужское это дело — пелёнки да соски! — заявила она, сноровисто отбирая у меня орущего в голос волчонка. — У меня опыт. Царственный. Александр тоже в детстве был… своеобразным. Не видишь — он писать хочет — вводить давно пора!». И ведь правда — мать Александра Македонского оказалась гениальной нянькой. Она не боялась ни клыков, ни спрыгиваний, ни ночных воплей, называя это «царственным нравом». К полным подгузникам относилась смеясь. Видимо, после воспитания будущего завоевателя мира, вервольфёнок казался ей образцом ангельского спокойствия.

Иногда, глядя на сопящего в её нежных объятиях волчонка, я ловил себя на мысли, что «пустить в расход» было бы гуманнее… по отношению ко мне. Но потом он просыпался, превращался обратно в пухлого синеглазого малыша и улыбался мне беззубым ртом, и все планы по «упрощению жизни» рассыпались в прах. Любовь — самая противоестественная и неудобная вещь на свете. Особенно для бессмертного. А семья — это тот самый осиновый кол, который ты добровольно вбиваешь себе в сердце, лишаясь покоя, но обретая смысл.

Два месяца спустя Олимпиада, вытирая ложку об пелёнку (Ваньке было уже почти три, но её методы не менялись), заявила с той самой интонацией, с какой её сыночек некогда отправлял в бой фаланги:

— Хватит жить в склепе! Он растёт. Ему нужна своя комната, солнечный свет по утрам и нормальный почтовый адрес для детского сада, а не «Ново-Девичье кладбище, склеп Лаврецких, слева». Пора покупать дом!

Я пытался возражать: традиции, безопасность, сырость, которая полезна для кожи… Она посмотрела на меня так, что я почувствовал себя македонским рекрутом, усомнившимся в приказе.

— В банке у меня лежит та самая диадема, — сказала она мягко. — Ты помнишь? Та, что я носила в ночь, когда Филипп… хотя откуда тебе помнить: пацан трехсотлетний! В общем, её оценивают в полтора миллиона. Долларов. Хочешь, завтра же купим особняк с парком?

Мы купили не особняк, а этот старый, уютный дом на краю того же кладбища. С кабинетом для меня, детской для Вани, огромной гостиной и даже комнатой «для тёти Липы, если ей вдруг ночью станет скучно». Весь бюджет ушёл не на роскошь, а на безопасность: звукоизоляция, бронированные ставни, тонированные стекла, система климат-контроля и, главное, капитальный подвал. Инициатором такой паранойи стал один настырный участковый, заглянувший «проверить условия проживания несовершеннолетнего» после анонимного звонка о «странных криках ночью». Он, конечно, ушёл под гипнозом, уверенный, что видел образцовую семью. Но его казённый, подозрительный взгляд, блуждавший по тёмным углам, был для меня яснее любого предостережения. Мир не просто не готов — он патрулирует границы нормы с дубинкой и протоколом. Безопасность перестала быть абстракцией. Она стала бетонными стенами и цифровыми замками на дверях. И бетонный подвал, больше похожий на бункер.

Его Олимпиада лично оборудовала как спальню: дубовый паркет, камин для антуража (и сухости воздуха), библиотека вдоль стены. И по центру — простой, но удобный современный гроб из кедра и титана, который она презрительно называла «техно-саркофагом». Деньги растаяли как весенний снег. Но зато у Вани теперь есть свой почтовый адрес. И мой старый гроб стоит в чулане, благополучно забытый под коробками с лего. Так склеп Лаврецких окончательно превратился в дом, а я — из вампира-затворника в отца семейства с ипотекой и вечной проблемой выбора обоев в детской. Хотя, вру — благодаря Олимпиаде, ипотеки удалось избежать…

* * *

Вы когда-нибудь пробовали вести в чате переговоры с продюсерами и рассказывать сыну о Елизавете Петровне?

Нет? Попробуйте на досуге — мне интересно, чем это у вас закончится… У меня вот закончилось благополучно… и в чате, кстати, тоже!

Зря меня Липа обвиняет в том, что я хреновый отец. Да я просто отец года!!

— …После её смерти у Розумовского пытались дознаться об их браке, но тот прикинулся шлангом. Всё… Лекция окончена. Иди спать.

Но коленям моим не дано так скоро освободиться от излишнего балласта. Сапфиры задумчиво глядят сквозь меня. Где-то там, в этом юном мозгу, бродят какие-то мысли.

— А у них были дети?

Нет, сказки про княжну Тараканову он от меня не дождётся. Альковные подробности там никак не обойти.

— Вот будете проходить Екатерину II, тогда и расскажу. А сейчас дай мне, наконец, добить сценарий, будь он неладен.

Мой ребёнок — уникальное явление для проверки причинно-следственных концепций. Слово «СЦЕНАРИЙ» приводит его к оригинальному умозаключению:

— По кабельному сейчас фильм начнётся. Можно посмотреть? — и тут же обещание: — В школу не просплю, за мной Витька зайдёт. А его мама обязательно предварительно позвонит.

— А что за фильм?

— «Вой XIV»? — Ваня схватил пульт. — Витька говорит, там новый CGI-оборотень!

— Нет, поистине никуда не деться от этого Воя! Эти нумерованные Вои однажды сведут меня в могилу! То есть, не в могилу… То есть, не сведут… Выведут, что ли? Идиотский каламбур какой-то…

— В общем, Вой — это бич нашей семьи. В особенности, когда к моему чаду приходят Витька и Костик, его одноклассники. Тогда хоть святых выноси: три оголтелых вервольфа скачут по всему дому, прерывая свои дикие вопли только для того, чтобы обсудить: кто в кого попал серебряной пулей. Если эта гоп-компания является днём, нет проблем — в склепе мне не слышно ни звука. Обвойтесь хоть до хрипоты! Но если вервольфы остаются ночевать… Временами всерьёз хочется найти серебряные пули и хотя бы на час угомонить всех этих жителей деревни из книг Бранднера.

— А чего мне стоило услышать о ночёвке гоп-компании однажды в полнолуние!!! Иван никак не мог понять, почему я так взбешён, пока я не подтащил его к окну и не ткнул носом в так любимый им естественный спутник Земли, во всей красе висящий над погостом. Поскольку отправить восвояси нежелательных-в-полнолуние гостей не было никакой возможности (воспользовавшись такой удачей, их родители укатили на уик-энд), то ничего другого не оставалось, как усыпить их сразу же после ужина. Люди не способны сопротивляться вампирическому гипнозу. Даже такие любители-ночевать-в-доме-на-кладбище… На мой вопрос, что сказали бы его друзья, если бы увидели, как он воет на луну или гоняет крыс, моё психологически подкованное чадо, не мудрствуя лукаво, ответствовало: «Да они бы умерли от зависти!» Вот вам и весь сказ.

— У меня есть тайна: я очень хочу однажды в тёмном месте встретить Гарри Бранднера и от души потолковать. И поверьте мне — отнюдь не как писатель с писателем…

— Вот и теперь здрасьте вам: Вой XIV!

— Вань, ты же знаешь… — стараясь придать весомость своим словам, я приподнимаюсь над столом.

— Пап! Но это же Вой XIV… (И хоть застрелись! Логика железная.)

— Я бы всё же не хотел, чтобы ты смотрел эту кинохалтуру.

Парень бледнеет. Кажется, он возмущён до глубины души:

— Это шовинизм! (Где он только таких слов понабрался?) Как «Дракулу» смотришь — классика, а «Вой» — халтура.

Вот вам, пожалуйста, теперь я ещё и шовинист. Со своей великовампирской идеологией я угнетаю вервольфовское нацменьшинство. Интересно, что я услышу, если (и не дай Бог, конечно) не одобрю однажды выбранную им даму?

— Кстати, — внезапно появляется ещё одно умозаключение, — пока я буду смотреть фильм, я не смогу мешать тебе заниматься сценарием.

В переводе на нормальный язык это звучит так: «Не пустишь к телевизору — не дам писать. Любым способом, но отвлеку».

— Валяй, деваться мне некуда. Хоть до утра: и Вой, и Лай, и Писк. Но особенно советую «Топот II».

— Папка, ты просто прелесть!

Ванька крепко обнимает меня и целует в ухо. Он покидает мои колени, и в скорости через дверь начинает доноситься: крики, рев, вой, грохот выстрелов, ломающихся дверей, звон разбитых окон и идиотский американский вопрос "You okey?", задаваемый героями к месту и в отсутствие оного…

* * *

Два часа я колошмачу по клавиатуре, пытаясь добить этот проклятый сценарий…

Какое счастье, что фильмы нынче длинные, даже фильмы ужасов!

В последний раз прозвучал страшный вой, в последний раз кто-то у кого-то поинтересовался, в порядке ли он, и, наконец, воцарилась тишина.

— Пап… — чудо моё уже в кабинете. Лицо задумчиво.

— М-мм-м?.. — не успел таки закончить.

— Их опять всех убили.

— Ты их жалеешь? — только этого ещё не хватало.

— Да нет, они же были плохие. Монстры. Просто… — Он явно чем-то расстроен.

— Что просто?

— Просто я хочу сказать, меня ведь тоже могут так…

Ну вот, приехали. Ах, мистер Бранднер, приеду я однажды в ваши Штаты!.. Тут уж не до сценария. Выхожу из-за стола, подхватываю его на руки.

— Неужели и меня однажды так пристрелят? — от навернувшихся слёз сапфиры превращаются в опалы. Голос дрожит. — Пристрелят только потому, что я не такой, как все?

Я отношу его в спальню, загадочный детский Эдем, все стены которого увешаны яркими картинками, а сотни самых разнообразных игрушек и книг, кажется, только при появлении людей (ну, скажем так, людей) застыли, перестав жить своей удивительной, полной приключений и интриг жизнью.

Над изголовьем кровати со стены весело скалится велоцираптор, почему-то рекламирующий Тампакс. Этого огромного плаката здесь ещё вчера не было.

— Твоё новое приобретение?

Иван уже под одеялом. Я присаживаюсь на край постели.

— Это Костик привязался: «Давай на Крюгера поменяю! Давай на Крюгера поменяю!..» Вот и поменялись.

— Забавный плакатик.

Я ненадолго умолкаю. Мне надо собраться с мыслями. Вижу ведь, что ждёт он продолжения начатого разговора.

— Сынок, знания, что я тебе давал, не просто балласт для мозга. Это материал, которым можно умело пользоваться всю жизнь. Вспомни, что я тебе говорил об оборотнях: в каждом вервольфе есть два начала, две морали, два сознания. Человек и Зверь. И какое из этих начал возьмёт верх, по тому пути и пойдёт вервольф. Так же и ты. Либо, как монстры из «Воя», уничтожив в себе всё человеческое, ты будешь сеять вокруг себя смерть и кончишь с серебряной пулей в голове. Либо, даже в полнолуние, ты будешь помнить, что ты разумное существо. Разумное и человечное, какую бы форму это существо ни принимало. Если всегда и в любой ситуации ты будешь помнить, что ты, во-первых, человек, а волк — в-десятых, то никому не придёт в голову ратовать за твоё уничтожение… — я стараюсь быть убедительным, пусть и дидактичным до тошноты. Главное, чтобы Ванька мне сейчас поверил. Иначе, какой это, к чёрту, разговор по душам. Но застал он меня врасплох, ничего не скажешь. Рано, слишком рано ещё для подобных бесед, что он поймёт в свои одиннадцать?..

Делаю паузу и пытаюсь понять, а верю ли я сейчас сам себе? Верю, наверное. Говорю ведь святую и истинную правду, и ничего, кроме оной. Только это далеко не вся правда…

Разумность и человечность — условия, как говорится, необходимые, но ещё не достаточные.

Я сам прошёл этот путь. Два века назад, ещё пахнущий порохом и наивной верой в прогресс, я считал, что достаточно быть умнее, сильнее, осторожнее людей — и они примут тебя. Или, на худой конец, оставят в покое. Я учился, накапливал богатства, встраивался в элиту. А потом в один прекрасный день мой самый близкий друг, философ и вольнодумец, обнаружил мою тайну. Не по моей оплошности — по стечению обстоятельств. Я видел в его глазах не любопытство, не восторг, а холодный, расчётливый страх. Страх перед тем, чего нельзя контролировать. И понимание, что такого, как я, нужно уничтожить — не из злобы, а из чувства долга перед человечеством. Мы расстались мирно. Просто перестали общаться..

А через неделю он умер при загадочных обстоятельствах. Я не трогал его. Просто кто-то из «наших» уловил в воздухе его намерения. Мир «иных» тесен, и слухи в нём распространяются быстрее, чем чума. Мы, оборотни и вампиры, гули и упыри, — первое в истории маргинализированное меньшинство. И наша главная стратегия выживания — мимикрия и молчание. Вот этому-то «искусству быть незаметным» я и должен научить своего шумного, эмоционального вервольфёнка. Научить его лгать тем, кого он, возможно, будет считать друзьями. Это ли не самое страшное отцовское проклятие?

Это пока Витька с Костиком могут теоретически умирать от зависти к юному вервольфу. Дети есть дети, и его способность превращаться они воспримут, скорее всего, как игру. Тут мой ребёнок прав. (Однако экспериментировать не будем!) Но вот что потом?.. Дети ведь имеют обыкновение вырастать, и вырастают, в конце концов, к сожалению. А у взрослых это, знаете ли, не зависть. Это, знаете ли, называется совсем по-другому. Ксенофобия, будь она!.. А от того, что мы иные, не деться никуда.

Я-то об этом всегда помню, и если кто-нибудь станет вас убеждать в том, что вампиры лишены чувства самосохранения, плюньте тому в лицо. Ведь даже будучи вполне добропорядочным членом общества, не поручусь, что, узнай какой благонравный обыватель, кто я есть на самом деле, ему не захочется извести меня, ну, скажем, осиновым колом. Так, на всякий случай. Во избежание грядущих бед. Как бы чего не вышло… (Нет, я не циник, просто трезво смотрю на вещи. Возраст и опыт к тому располагают.) И я их, любезных обывателей, мирных (до поры, до времени) граждан, представьте, даже не виню. Этот страх им неподвластен.

Только скажите, как объяснить всю эту прозу жизни Ваньке?! Да и нужно ли? Пусть сперва подрастёт. Тогда и поговорим… серьёзно… Если он, конечно, всё ещё будет нуждаться к тому времени в моих наставлениях. Проблема отцов и детей, увы, существует, в чём каждому из нас с вами приходится убеждаться на собственном горьком опыте. Мне же это ещё только предстоит… Мда… Но я всё равно буду рядом с ним. Вампир-хранитель — это, поверьте, звучит неплохо. Мне нравится. А пока я продолжаю:

— Запомни раз и навсегда: разумность, гуманность и осторожность — надо же, нашёл таки формулировочку, — вот три основы спокойной жизни вервольфа. Ты понял, что я хотел сказать?

— Да, папа, — лицо его спокойно и серьёзно.

— А теперь постарайся заснуть. Но для начала обдумай всё, что я тебе сказал. Что для тебя в тебе важнее: Человек или зверь, — пусть сперва решит для себя именно эту проблему.

— Хорошо, папа!

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать сына. Его руки обхватывают мне шею.

— Пап, не уходи сегодня в склеп. Оставайся спать в доме.

— Ладно, если ты обещаешь, что утром не вздумаешь открывать ставни и отодвигать шторы, я останусь в кабинете.

Иван хихикает:

— Я обещаю…

Я выхожу, притворяю дверь. В кабинете монитор все так же немо укоряет меня строкой про «крылатую тень». Я не возвращаюсь к клавиатуре. Вместо этого подхожу к окну. За ним — знакомый до боли пейзаж кладбища, наш «задний двор». Где-то там, в окончательно заброшенном фамильном склепе, пылятся лишь мои старые кресла, которые Олимпиада наотрез запретила приносить в дом. Время склепа закончилось. Как и время одиночества. Вместо охоты — фриланс. Вместо вечной тоски — вечная усталость. И бесконечный, сводящий с ума страх. Не за себя. За него.

Секундой позже до меня доносится сдавленный всхлип из-за двери его комнаты. Он плачет. Мой маленький волк, напуганный монстрами с экрана и жестокостью мира, который они так плохо изображают.

Я знаю, что нужно сделать. Открыть дверь, обнять, сказать, что все будет хорошо. Но я замираю. Потому что «хорошо» — это ложь. Потому что мой долг — не просто утешить, а подготовить. А как подготовить к боли, не причинив ее? Как рассказать про серебряные пули, не напугав до смерти?

Я остаюсь стоять в темноте, слушая, как за стеной затихают рыдания. Отец года. Хранитель. Молчаливый страж у двери в его детство, которое однажды закончится. И тогда начнется настоящая война. Не с CGI-оборотнями на экране. А с целым миром, который не любит чужаков.

Я возвращаюсь к компьютеру. Курсор мигает в такт моим мыслям. И я стираю строчку про «крылатую тень». Вместо нее пишу первую честную строку за весь вечер: «Страх не имеет запаха. Но он имеет вкус. Медный, как кровь, и горький, как правда, которую нельзя сказать своему ребенку…»

Продюсеры придут в бешенство. Но сегодня мне плевать.

Сегодня я просто отец…Глава 1. ZOOM и «Вой»

Ближе к двери шаги становятся крадущимися и вскоре затихают совсем. Скрип. В дверь просовывается всклокоченная голова с беспроводным наушником, торчащим из одного уха.

— Па-а-ап…

— Вань, я же в Zoom-созвоне. Продюсер уже три раза звонил. («СРОЧНО ДОБАВЬТЕ КРОВЬ И СЛЁЗЫ К 23:00!» — кричат в чате. Думают, вампирам только и надо, что клыки точить да плакать над стаканом.)

— Но ты обещал! — Он потряс айпадом, где мигала презентация с портретом Елизаветы Петровны.

Я приглушил микрофон. На мониторе застыла строка: «Крылатая тень взмахнула плащом…».

— Геометрию сделал?

— У меня история! — он швырнул наушник на диван. — Ты ж её видел! Вот и расскажи.

Он втиснулся ко мне на колени, несмотря на свои десять лет и метр пятьдесят роста. Порода… Акселераты, хоть в НБА подавай.

— Ванька. В человеческой форме ты уже слишком большой для колен… да и в щенячьей уже тоже!

— Ну па-а-п…

— Если я не отправлю сценарий через полчаса, вон те злые дяди в мониторе меня заменят ChatGPT’шником. (Надеюсь, микрофон таки выключен и «злые дяди» ничего не слышали! Хотя… «ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ УЖЕ НАПИСАЛ СЦЕНУ С ДРАКОНОМ!» — светится новое сообщение.)

— Ну и пусть! — упёрся подбородком мне в плечо. — Ты пишешь круче.

— Вань!

— Ну, ты же обещал… (Что-то, а по части нытья — мы первые.)

— Да и видел-то я Елизавету Петровну всего пару раз на балу у Понятовского. Лучше ты Ключевского почитай.

— А из первых рук интересней. Ты тогда уже был вампиром?

— Нет. Ещё живым, — внезапное воспоминание неприятно кольнуло сердце. В эту гадость я вляпался уже во время Семилетней войны. В Венгрии. Но об этом я тебе уже рассказывал.

— А она была красивая? — Ваня тыкнул в портрет на планшете. — Вот прям как на картинке?

Царственная хохотушка как живая предстала перед глазами: её грузный силуэт в парчовом платье, смех, от которого дрожали свечи.

— Для XVIII века — красавица, — буркнул я.

— А ты с ней целовался?

Я чуть не выронил мышку. В чате Zoom всплыло робкое: «Ярослав, вы с нами?».

— Что?!

— Ну, она же царица. Наверное, всех целовала.

Поколение TikTok, для которого история — это мем, а чувства — это реакция на тридцатисекундный ролик. Они не понимают, что поцелуй при дворе Елизаветы Петровны — это не романтика, а политика, запах пудры, пота и страха. Страха быть уличенным, страха навлечь гнев, страха потерять положение. Для них история лишена запаха. А для меня тот запах до сих пор кружит голову, как слишком крепкий табак. Из фарфоровой табакерки подвыпившей императрицы…

— Ваня, это не…

— Пап, смотри! — он ткнул пальцем в гравюру. — Она же совсем как тётя Липа!

Я фыркнул. Тётя Липа — царица Олимпиада — мамаша Александра Македонского. Долгие годы лелеяла матримониальные планы на меня, любимого. Даже на родительские собрания в Ванькину школу пыталась ходить… Мда уж… Сравнение с Елизаветой… ничего общего!! Хотя… Ну да, обе любили роскошь и власть… и меня…

* * *

Чего угодно мог ожидать я, вампир с трехсотлетним стажем, но только не этого наказания (или испытания), свалившегося на меня одиннадцать лет назад…

В ту ночь я, наконец, выследил негодяя, терроризировавшего окрестности и еженедельно доводившего полицию до умопомрачения очередным девичьим трупом. Беседа наша была до чрезвычайности короткой, и в склеп я возвращался с сознанием исполненного гражданского долга и сытый до икоты. (А, надо вам сказать, вампиры икают крайне редко.) Предвкушая спокойный дневной сон, я как-то сразу не обратил внимания на писк, несущийся со ступеней костёла. Странный такой писк. И, сами понимаете, решил взглянуть. На ступенях церкви лежал какой-то белый свёрток, который и издавал эти загадочные звуки. За триста лет я многое повидал, но обнаружение среди ночи на кладбище кое-как запеленатого младенца погрузило меня в глубочайший шок. Как дурак стоял я у ворот храма, держа на руках ребёнка, который, как только я его поднял, тут же замолк и радостно загукал, тараща на меня глазёнки. К пелёнкам пришпилена была бумажка, и в свете почти полной луны я прочитал коротенькую надпись: 1 мая, 00:15.

«Бедняга», — неожиданно подумалось мне, — «угораздило же тебя родиться в Вальпургиеву ночь».

Внезапно младенец снова завопил, ясно давая понять, что хочет есть, а также требуя сухих пелёнок, ибо эти были промокшими насквозь. Дальше я действовал на полном автоматизме, явно плохо соображая, что творю.

Проблема пелёнок была решена при помощи большого савана, в который был завёрнут незнакомый мне, но явно добрый (не пожалел же тряпки для ребёнка) католик, возлежавший в часовне костёла и смиренно ждущий церемонии погребения. Молоко же поставила, разбуженная долгим грохотом в двери, жена кладбищенского сторожа, которой я наплел что-то о поломанной машине, погибшей при родах матери и почасовом кормлении младенца. В подтверждение каждой своей фразе я тыкал ей в нос без умолку орущим ребятёнком. Став счастливым обладателем двухлитрового термоса молока, бутылочки с соской и даже пустышки (сторожиха сама недавно обзавелась таким же вот орущим подарком), я окольными путями добрался до склепа (надо же было делать вид, что иду к сломанной машине).

Через четверть часа в склепе покойных господ Лаврецких можно было наблюдать оригинальную картину: ошарашенный вампир баюкает запеленатого в саван грудничка, мирно спящего после обильной молочной трапезы.

Только когда пацанёнок заснул, я понял, что с ним надо что-то делать. Только вот что?

Самым простым решением было бы, конечно, пустить его в расход, но тогда чего, собственно, было столько хлопотать? Можно, естественно, вампиром сделать. Правда, на что это будет похоже? Вечный, никогда не вырастающий грудничок, которого даже кровью поить придётся из бутылочки, зубов-то нет, да и, наверное, не будет.

А может, выкормить, вырастить, воспитать, а потом и сотворить себе спутника по Вечности?

Основательно продумать эту, явно привлекательную, мысль мне помешал крик петуха, возвещавшего скорый рассвет. Пора было на боковую. Вынос решения откладывался до следующей ночи. Забравшись в гроб, я устроил мальца поудобнее под боком и мгновенно вырубился.

Проснулся далеко заполночь (сказались мытарства прошлой ночи) от того, что кто-то, жалобно поскуливая, вылизывает мне лицо. Изумлению моему не было предела: младенец бесследно исчез, а на груди моей, недавно и весьма обильно залитой мочой, сидел крохотный волчонок!!!

И только чуть позже обнаруженная на небе полная Луна кое-что мне объяснила…

Так в мою жизнь (точнее, не-смерть) вошёл и более чем прочно утвердился неизвестно откуда взявшийся Ванька. Маленький вервольф.

* * *

Первые годы были адом, достойным отдельного сериала. Как объяснить педиатру, почему у ребёнка раз в месяц поднимается температура до сорока, а зубы режутся в три раза быстрее, чем у обычных младенцев? Как найти няню, которая согласится работать по ночам и не задаст лишних вопросов о том, почему дитя иногда ест сырое мясо, а в полнолуние пытается выть на луну, уставившись на ночник? Интернет-форумы для родителей стали моей библией отчаяния. Я, переживший чуму, войны и революции, был сломлен коликами, прививками и поиском безглютеновой смеси для «особенных» детей.

Врачей, к счастью, спасал вампирский гипноз — после осмотра они уходили с уверенностью, что видели идеально здорового, пусть и слегка беспокойного младенца. Но вот нянь… Найти няню оказалось миссией невыполнимой.

Конец этому кошмару положила, как это ни парадоксально, Олимпиада. Узнав о моем бедственном положении, она явилась в склеп с такой свитой из медсестер и сиделок, и таким количеством бутылок с козьим молоком в новейшем переносном холодильнике, и такой кучей оборудования (от одноразовых шприцов до камер), что я подумал — начинает поход на Персию. «Не мужское это дело — пелёнки да соски! — заявила она, сноровисто отбирая у меня орущего в голос волчонка. — У меня опыт. Царственный. Александр тоже в детстве был… своеобразным. Не видишь — он писать хочет — вводить давно пора!». И ведь правда — мать Александра Македонского оказалась гениальной нянькой. Она не боялась ни клыков, ни спрыгиваний, ни ночных воплей, называя это «царственным нравом». К полным подгузникам относилась смеясь. Видимо, после воспитания будущего завоевателя мира, вервольфёнок казался ей образцом ангельского спокойствия.

Иногда, глядя на сопящего в её нежных объятиях волчонка, я ловил себя на мысли, что «пустить в расход» было бы гуманнее… по отношению ко мне. Но потом он просыпался, превращался обратно в пухлого синеглазого малыша и улыбался мне беззубым ртом, и все планы по «упрощению жизни» рассыпались в прах. Любовь — самая противоестественная и неудобная вещь на свете. Особенно для бессмертного. А семья — это тот самый осиновый кол, который ты добровольно вбиваешь себе в сердце, лишаясь покоя, но обретая смысл.

Два месяца спустя Олимпиада, вытирая ложку об пелёнку (Ваньке было уже почти три, но её методы не менялись), заявила с той самой интонацией, с какой её сыночек некогда отправлял в бой фаланги:

— Хватит жить в склепе! Он растёт. Ему нужна своя комната, солнечный свет по утрам и нормальный почтовый адрес для детского сада, а не «Ново-Девичье кладбище, склеп Лаврецких, слева». Пора покупать дом!

Я пытался возражать: традиции, безопасность, сырость, которая полезна для кожи… Она посмотрела на меня так, что я почувствовал себя македонским рекрутом, усомнившимся в приказе.

— В банке у меня лежит та самая диадема, — сказала она мягко. — Ты помнишь? Та, что я носила в ночь, когда Филипп… хотя откуда тебе помнить: пацан трехсотлетний! В общем, её оценивают в полтора миллиона. Долларов. Хочешь, завтра же купим особняк с парком?

Мы купили не особняк, а этот старый, уютный дом на краю того же кладбища. С кабинетом для меня, детской для Вани, огромной гостиной и даже комнатой «для тёти Липы, если ей вдруг ночью станет скучно». Весь бюджет ушёл не на роскошь, а на безопасность: звукоизоляция, бронированные ставни, тонированные стекла, система климат-контроля и, главное, капитальный подвал. Инициатором такой паранойи стал один настырный участковый, заглянувший «проверить условия проживания несовершеннолетнего» после анонимного звонка о «странных криках ночью». Он, конечно, ушёл под гипнозом, уверенный, что видел образцовую семью. Но его казённый, подозрительный взгляд, блуждавший по тёмным углам, был для меня яснее любого предостережения. Мир не просто не готов — он патрулирует границы нормы с дубинкой и протоколом. Безопасность перестала быть абстракцией. Она стала бетонными стенами и цифровыми замками на дверях. И бетонный подвал, больше похожий на бункер.

Его Олимпиада лично оборудовала как спальню: дубовый паркет, камин для антуража (и сухости воздуха), библиотека вдоль стены. И по центру — простой, но удобный современный гроб из кедра и титана, который она презрительно называла «техно-саркофагом». Деньги растаяли как весенний снег. Но зато у Вани теперь есть свой почтовый адрес. И мой старый гроб стоит в чулане, благополучно забытый под коробками с лего. Так склеп Лаврецких окончательно превратился в дом, а я — из вампира-затворника в отца семейства с ипотекой и вечной проблемой выбора обоев в детской. Хотя, вру — благодаря Олимпиаде, ипотеки удалось избежать…

* * *

Вы когда-нибудь пробовали вести в чате переговоры с продюсерами и рассказывать сыну о Елизавете Петровне?

Нет? Попробуйте на досуге — мне интересно, чем это у вас закончится… У меня вот закончилось благополучно… и в чате, кстати, тоже!

Зря меня Липа обвиняет в том, что я хреновый отец. Да я просто отец года!!

— …После её смерти у Розумовского пытались дознаться об их браке, но тот прикинулся шлангом. Всё… Лекция окончена. Иди спать.

Но коленям моим не дано так скоро освободиться от излишнего балласта. Сапфиры задумчиво глядят сквозь меня. Где-то там, в этом юном мозгу, бродят какие-то мысли.

— А у них были дети?

Нет, сказки про княжну Тараканову он от меня не дождётся. Альковные подробности там никак не обойти.

— Вот будете проходить Екатерину II, тогда и расскажу. А сейчас дай мне, наконец, добить сценарий, будь он неладен.

Мой ребёнок — уникальное явление для проверки причинно-следственных концепций. Слово «СЦЕНАРИЙ» приводит его к оригинальному умозаключению:

— По кабельному сейчас фильм начнётся. Можно посмотреть? — и тут же обещание: — В школу не просплю, за мной Витька зайдёт. А его мама обязательно предварительно позвонит.

— А что за фильм?

— «Вой XIV»? — Ваня схватил пульт. — Витька говорит, там новый CGI-оборотень!

— Нет, поистине никуда не деться от этого Воя! Эти нумерованные Вои однажды сведут меня в могилу! То есть, не в могилу… То есть, не сведут… Выведут, что ли? Идиотский каламбур какой-то…

— В общем, Вой — это бич нашей семьи. В особенности, когда к моему чаду приходят Витька и Костик, его одноклассники. Тогда хоть святых выноси: три оголтелых вервольфа скачут по всему дому, прерывая свои дикие вопли только для того, чтобы обсудить: кто в кого попал серебряной пулей. Если эта гоп-компания является днём, нет проблем — в склепе мне не слышно ни звука. Обвойтесь хоть до хрипоты! Но если вервольфы остаются ночевать… Временами всерьёз хочется найти серебряные пули и хотя бы на час угомонить всех этих жителей деревни из книг Бранднера.

— А чего мне стоило услышать о ночёвке гоп-компании однажды в полнолуние!!! Иван никак не мог понять, почему я так взбешён, пока я не подтащил его к окну и не ткнул носом в так любимый им естественный спутник Земли, во всей красе висящий над погостом. Поскольку отправить восвояси нежелательных-в-полнолуние гостей не было никакой возможности (воспользовавшись такой удачей, их родители укатили на уик-энд), то ничего другого не оставалось, как усыпить их сразу же после ужина. Люди не способны сопротивляться вампирическому гипнозу. Даже такие любители-ночевать-в-доме-на-кладбище… На мой вопрос, что сказали бы его друзья, если бы увидели, как он воет на луну или гоняет крыс, моё психологически подкованное чадо, не мудрствуя лукаво, ответствовало: «Да они бы умерли от зависти!» Вот вам и весь сказ.

— У меня есть тайна: я очень хочу однажды в тёмном месте встретить Гарри Бранднера и от души потолковать. И поверьте мне — отнюдь не как писатель с писателем…

— Вот и теперь здрасьте вам: Вой XIV!

— Вань, ты же знаешь… — стараясь придать весомость своим словам, я приподнимаюсь над столом.

— Пап! Но это же Вой XIV… (И хоть застрелись! Логика железная.)

— Я бы всё же не хотел, чтобы ты смотрел эту кинохалтуру.

Парень бледнеет. Кажется, он возмущён до глубины души:

— Это шовинизм! (Где он только таких слов понабрался?) Как «Дракулу» смотришь — классика, а «Вой» — халтура.

Вот вам, пожалуйста, теперь я ещё и шовинист. Со своей великовампирской идеологией я угнетаю вервольфовское нацменьшинство. Интересно, что я услышу, если (и не дай Бог, конечно) не одобрю однажды выбранную им даму?

— Кстати, — внезапно появляется ещё одно умозаключение, — пока я буду смотреть фильм, я не смогу мешать тебе заниматься сценарием.

В переводе на нормальный язык это звучит так: «Не пустишь к телевизору — не дам писать. Любым способом, но отвлеку».

— Валяй, деваться мне некуда. Хоть до утра: и Вой, и Лай, и Писк. Но особенно советую «Топот II».

— Папка, ты просто прелесть!

Ванька крепко обнимает меня и целует в ухо. Он покидает мои колени, и в скорости через дверь начинает доноситься: крики, рев, вой, грохот выстрелов, ломающихся дверей, звон разбитых окон и идиотский американский вопрос "You okey?", задаваемый героями к месту и в отсутствие оного…

* * *

Два часа я колошмачу по клавиатуре, пытаясь добить этот проклятый сценарий…

Какое счастье, что фильмы нынче длинные, даже фильмы ужасов!

В последний раз прозвучал страшный вой, в последний раз кто-то у кого-то поинтересовался, в порядке ли он, и, наконец, воцарилась тишина.

— Пап… — чудо моё уже в кабинете. Лицо задумчиво.

— М-мм-м?.. — не успел таки закончить.

— Их опять всех убили.

— Ты их жалеешь? — только этого ещё не хватало.

— Да нет, они же были плохие. Монстры. Просто… — Он явно чем-то расстроен.

— Что просто?

— Просто я хочу сказать, меня ведь тоже могут так…

Ну вот, приехали. Ах, мистер Бранднер, приеду я однажды в ваши Штаты!.. Тут уж не до сценария. Выхожу из-за стола, подхватываю его на руки.

— Неужели и меня однажды так пристрелят? — от навернувшихся слёз сапфиры превращаются в опалы. Голос дрожит. — Пристрелят только потому, что я не такой, как все?

Я отношу его в спальню, загадочный детский Эдем, все стены которого увешаны яркими картинками, а сотни самых разнообразных игрушек и книг, кажется, только при появлении людей (ну, скажем так, людей) застыли, перестав жить своей удивительной, полной приключений и интриг жизнью.

Над изголовьем кровати со стены весело скалится велоцираптор, почему-то рекламирующий Тампакс. Этого огромного плаката здесь ещё вчера не было.

— Твоё новое приобретение?

Иван уже под одеялом. Я присаживаюсь на край постели.

— Это Костик привязался: «Давай на Крюгера поменяю! Давай на Крюгера поменяю!..» Вот и поменялись.

— Забавный плакатик.

Я ненадолго умолкаю. Мне надо собраться с мыслями. Вижу ведь, что ждёт он продолжения начатого разговора.

— Сынок, знания, что я тебе давал, не просто балласт для мозга. Это материал, которым можно умело пользоваться всю жизнь. Вспомни, что я тебе говорил об оборотнях: в каждом вервольфе есть два начала, две морали, два сознания. Человек и Зверь. И какое из этих начал возьмёт верх, по тому пути и пойдёт вервольф. Так же и ты. Либо, как монстры из «Воя», уничтожив в себе всё человеческое, ты будешь сеять вокруг себя смерть и кончишь с серебряной пулей в голове. Либо, даже в полнолуние, ты будешь помнить, что ты разумное существо. Разумное и человечное, какую бы форму это существо ни принимало. Если всегда и в любой ситуации ты будешь помнить, что ты, во-первых, человек, а волк — в-десятых, то никому не придёт в голову ратовать за твоё уничтожение… — я стараюсь быть убедительным, пусть и дидактичным до тошноты. Главное, чтобы Ванька мне сейчас поверил. Иначе, какой это, к чёрту, разговор по душам. Но застал он меня врасплох, ничего не скажешь. Рано, слишком рано ещё для подобных бесед, что он поймёт в свои одиннадцать?..

Делаю паузу и пытаюсь понять, а верю ли я сейчас сам себе? Верю, наверное. Говорю ведь святую и истинную правду, и ничего, кроме оной. Только это далеко не вся правда…

Разумность и человечность — условия, как говорится, необходимые, но ещё не достаточные.

Я сам прошёл этот путь. Два века назад, ещё пахнущий порохом и наивной верой в прогресс, я считал, что достаточно быть умнее, сильнее, осторожнее людей — и они примут тебя. Или, на худой конец, оставят в покое. Я учился, накапливал богатства, встраивался в элиту. А потом в один прекрасный день мой самый близкий друг, философ и вольнодумец, обнаружил мою тайну. Не по моей оплошности — по стечению обстоятельств. Я видел в его глазах не любопытство, не восторг, а холодный, расчётливый страх. Страх перед тем, чего нельзя контролировать. И понимание, что такого, как я, нужно уничтожить — не из злобы, а из чувства долга перед человечеством. Мы расстались мирно. Просто перестали общаться..

А через неделю он умер при загадочных обстоятельствах. Я не трогал его. Просто кто-то из «наших» уловил в воздухе его намерения. Мир «иных» тесен, и слухи в нём распространяются быстрее, чем чума. Мы, оборотни и вампиры, гули и упыри, — первое в истории маргинализированное меньшинство. И наша главная стратегия выживания — мимикрия и молчание. Вот этому-то «искусству быть незаметным» я и должен научить своего шумного, эмоционального вервольфёнка. Научить его лгать тем, кого он, возможно, будет считать друзьями. Это ли не самое страшное отцовское проклятие?

Это пока Витька с Костиком могут теоретически умирать от зависти к юному вервольфу. Дети есть дети, и его способность превращаться они воспримут, скорее всего, как игру. Тут мой ребёнок прав. (Однако экспериментировать не будем!) Но вот что потом?.. Дети ведь имеют обыкновение вырастать, и вырастают, в конце концов, к сожалению. А у взрослых это, знаете ли, не зависть. Это, знаете ли, называется совсем по-другому. Ксенофобия, будь она!.. А от того, что мы иные, не деться никуда.

Я-то об этом всегда помню, и если кто-нибудь станет вас убеждать в том, что вампиры лишены чувства самосохранения, плюньте тому в лицо. Ведь даже будучи вполне добропорядочным членом общества, не поручусь, что, узнай какой благонравный обыватель, кто я есть на самом деле, ему не захочется извести меня, ну, скажем, осиновым колом. Так, на всякий случай. Во избежание грядущих бед. Как бы чего не вышло… (Нет, я не циник, просто трезво смотрю на вещи. Возраст и опыт к тому располагают.) И я их, любезных обывателей, мирных (до поры, до времени) граждан, представьте, даже не виню. Этот страх им неподвластен.

Только скажите, как объяснить всю эту прозу жизни Ваньке?! Да и нужно ли? Пусть сперва подрастёт. Тогда и поговорим… серьёзно… Если он, конечно, всё ещё будет нуждаться к тому времени в моих наставлениях. Проблема отцов и детей, увы, существует, в чём каждому из нас с вами приходится убеждаться на собственном горьком опыте. Мне же это ещё только предстоит… Мда… Но я всё равно буду рядом с ним. Вампир-хранитель — это, поверьте, звучит неплохо. Мне нравится. А пока я продолжаю:

— Запомни раз и навсегда: разумность, гуманность и осторожность — надо же, нашёл таки формулировочку, — вот три основы спокойной жизни вервольфа. Ты понял, что я хотел сказать?

— Да, папа, — лицо его спокойно и серьёзно.

— А теперь постарайся заснуть. Но для начала обдумай всё, что я тебе сказал. Что для тебя в тебе важнее: Человек или зверь, — пусть сперва решит для себя именно эту проблему.

— Хорошо, папа!

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать сына. Его руки обхватывают мне шею.

— Пап, не уходи сегодня в склеп. Оставайся спать в доме.

— Ладно, если ты обещаешь, что утром не вздумаешь открывать ставни и отодвигать шторы, я останусь в кабинете.

Иван хихикает:

— Я обещаю…

Я выхожу, притворяю дверь. В кабинете монитор все так же немо укоряет меня строкой про «крылатую тень». Я не возвращаюсь к клавиатуре. Вместо этого подхожу к окну. За ним — знакомый до боли пейзаж кладбища, наш «задний двор». Где-то там, в окончательно заброшенном фамильном склепе, пылятся лишь мои старые кресла, которые Олимпиада наотрез запретила приносить в дом. Время склепа закончилось. Как и время одиночества. Вместо охоты — фриланс. Вместо вечной тоски — вечная усталость. И бесконечный, сводящий с ума страх. Не за себя. За него.

Секундой позже до меня доносится сдавленный всхлип из-за двери его комнаты. Он плачет. Мой маленький волк, напуганный монстрами с экрана и жестокостью мира, который они так плохо изображают.

Я знаю, что нужно сделать. Открыть дверь, обнять, сказать, что все будет хорошо. Но я замираю. Потому что «хорошо» — это ложь. Потому что мой долг — не просто утешить, а подготовить. А как подготовить к боли, не причинив ее? Как рассказать про серебряные пули, не напугав до смерти?

Я остаюсь стоять в темноте, слушая, как за стеной затихают рыдания. Отец года. Хранитель. Молчаливый страж у двери в его детство, которое однажды закончится. И тогда начнется настоящая война. Не с CGI-оборотнями на экране. А с целым миром, который не любит чужаков.

Я возвращаюсь к компьютеру. Курсор мигает в такт моим мыслям. И я стираю строчку про «крылатую тень». Вместо нее пишу первую честную строку за весь вечер: «Страх не имеет запаха. Но он имеет вкус. Медный, как кровь, и горький, как правда, которую нельзя сказать своему ребенку…»

Продюсеры придут в бешенство. Но сегодня мне плевать.

Сегодня я просто отец…