Ивиковы журавли

«Вы, журавли под небесами,
Я вас в свидетели зову!»

Ф. Шиллер (пер. В.А. Жуковского), «Ивиковы журавли»

Белая пыль Истмийской дороги жгла глаза и забивала горло. Ивик, поэт из Регия, шёл в Коринф. На нём был белоснежный гиматий, отороченный пурпуром, а на ногах его были сандалии с серебряными пряжками — дар тирана Поликрата Самосского, желавшего, чтобы его придворный певец достойно выглядел на Играх. На поясе висела кифара в кожаном чехле, и каждый шаг отзывался в ней тихим, печальным звоном.

Ивик думал о гимне Аполлону, который должен будет исполнить на рассвете перед тысячами зрителей. Он искал нужную интонацию для слов о свете, разгоняющем тьму, а потому не заметил, как из-за придорожных валунов, поднялись тени.

Их было двое. Один — широкоплечий, с лицом, словно высеченным топором из старого дерева. Второй — тощий, юркий, с вечно бегающими глазами. Одежда — простая, дорожная, но слишком новая и добротная для простых путников.

— Привет, сиятельный! — хрипло сказал широкоплечий, перекрывая дорогу. — Идёшь в Коринф песни петь? Дай послушать.

Ивик остановился. Он был поэтом и читал в душах, как в свитках, поэтому сразу понял: перед ним не случайные грабители, а безжалостные убийцы.

— Мои песни для тех, кто пришёл их слушать, — тихо ответил Ивик, чувствуя, как сердце замирает. — Простите, я спешу на состязания.

— Все спешат, — усмехнулся тощий. Его взгляд скользнул по серебряным пряжкам, по пурпурной кайме. — И все платят за то, чтобы пройти по дороге. Твоя плата — твоя жизнь.

Ивик понял, что убежать не удастся. Он оглянулся — дорога была пуста. И в этот миг он увидел их. Над холмами, в багровом небе заката, медленно плыла стая журавлей. Их клин был чёток и невозмутим, а крик — протяжным и тоскливым, как память об утраченной земле.

И тогда, под этот крик, Ивик сделал единственное, что мог. Он поднял глаза к небу и воззвал к свидетелям.

— Журавли! Вас, пролетающих в вышине стаей!

Вас заклинаю – будьте свидетелями!

Этим людям, что проливают невинную кровь,

Отомстите!

Разбойники переглянулись и громко, грубо рассмеялись.

— Он богов зовёт! — фыркнул широкоплечий. — Да твои боги на Играх, старик. Поспешим и мы.

Тощий молча выхватил из-под плаща короткий кинжал без украшений.

Боль пришла внезапно и оглушительно. Удар под рёбра был резким и точным. Ивик ахнул, захлебнувшись собственным дыханием. Он не увидел второго удара, но почувствовал, как горячая кровь разливается по белой шерсти гиматия. Затем рухнул на колени, потом на бок. Перед глазами поплыли красные круги.

Разбойники работали быстро и молча. Они срезали пояс с кошельком, сорвали сандалии, стащили окровавленный гиматий, оставив его в одной нижней тунике. Широкоплечий ударил ногой по кифаре в чехле — раздался короткий, жалкий треск. Тощий уже тащил тело к обрыву над высохшим руслом ручья.

— Брось его там. Идём. Успеем к началу, — бросил старший.

Ивик лежал в пыли и чувствовал, как жизнь уходит из него вместе с кровью, тёплой и липкой. Он больше не видел журавлей, лишь тёмное небо, на котором зажигались первые звёзды. Он прошептал последнюю строку своего недопетого гимна, но звука не вышло.

— Пусть боги слушают твои песни на берегах Стикса... — пробормотал тощий разбойник, глядя на бездыханное тело.

Агора Коринфа гудела, как потревоженный улей. Разбойники, теперь в чистых туниках, с кошельком Ивика на поясе, растворились в толпе. Они смотрели на состязания колесниц, ели жареное мясо, пили дешёвое вино. Широкоплечий даже поспорил на пять драхм об исходе бега. Ивик, оставшийся у дороги, был теперь далеко, словно плохой сон.

На следующий день начались музыкальные состязания. Театр под открытым небом был забит до отказа. Разбойники втиснулись на каменные скамьи в самом верху. Сцена внизу казалась маленькой, и хор в масках двигался, как куклы.

Тощий зевнул. Ему было скучно. Он отвёл взгляд от сцены, посмотрел в небо... И замер. Над театром, в ослепительной синеве, снова плыла стая журавлей. Тот же клин, тот же размеренный полёт.

И тут в нём что-то дрогнуло. Не страх еще, а какая-то дурная, нервная насмешка. Он толкнул товарища и показал на небо:

— Смотри-ка… Вон летят мстители за нашего поэтишку.

Он сказал это тихо, но в тот миг на сцене хор смолк, замер перед кульминацией трагедии. И в этой внезапной тишине его шёпот, более громкий, чем он думал, прозвучал на весь амфитеатр.

Слово «мстители» повисло в воздухе. Потом слово «поэтишко».

Соседи по скамье обернулись. Человек впереди, пожилой гражданин с седой бородой, оглянулся с недоумением. Его взгляд скользнул по новым туникам, по лицу тощего, по широкоплечему, который вдруг побледнел, как полотно.

— Что ты сказал? — спросил старик. Голос его был тихим, но чётким, как удар гонга.

— Ничего… шучу… про журавлей… — забормотал тощий.

Но было поздно. Слово «Ивик» уже несколько дней было у всех на устах. Где великий поэт? Почему не явился? Неужто заболел? Или что-то хуже?

— Хватайте их! — скомандовал молодой атлет с соседнего ряда, вскочивший с места.

Разбойников быстро скрутили не стражники, а сами зрители — торговцы, ремесленники, гости города. Их поволокли вниз, к орхестре, прямо к подножию сцены.

Допрос был коротким. Не под пытками, а под взглядом тысяч глаз. Под тяжестью того самого божественного порядка, который они нарушили, и который теперь, через глупую шутку, через пролетающих журавлей, восстанавливался.

— Где Ивик? — спросил судья игр, спустившийся со своего места.

Широкоплечий молчал, стиснув зубы. Но тощий, глядя в безликие маски хора, которые казались ему теперь ликами богов-судий, не выдержал. Из него хлынули слова — сбивчивые, грязные, как вода из помойной ямы. Он рассказал всё. Про дорогу, про серебряные пряжки, про кинжал, про тело в овраге. Он плакал и просил пощады.

Его не слушали. Приговор был предрешён не людьми — самим ходом вещей. Святотатцы, убийцы любимого богами певца, не могли жить. Их увели со священной земли театра.

Для них вырыли яму за городской стеной, бросили туда живых, и начали закидывать камнями. Но не большими валунами, несущими быструю смерть, а маленькими и острыми.

Тощий умер первым, захлёбываясь собственной кровью и землёй. Широкоплечий держался дольше. Он, обезумев от боли, с перебитыми руками, пытался выбраться, хватая окровавленными пальцами край ямы. И в последний миг, прежде чем очередной камень угодил ему в висок, он снова поднял глаза к небу.

Журавли всё ещё были там. Они наблюдали. Дожидались. И только когда в яме затихли последние хрипы, стая разом взмахнула крыльями. Они повернули и медленно, торжественно поплыли прочь, на запад, к морю. Их долгий, тоскливый крик снова огласил окрестности. Крик, в котором теперь слышалось не предостережение, а удовлетворение.

Весть об этом разнеслась по всей Элладе быстрее, чем на колесницах. И с тех пор, когда кого-то настигала кара за давний, забытый грех, люди бледнели и шептали: «Его нашли Ивиковы журавли».

Ибо они всё видят. Они всё помнят. Они найдут. Так было, так есть и так будет всегда.