Из дальних странствий возвратясь

Геррет вёл коня под уздцы по пыльной, жаждавшей летнего дождя дороге.

Впереди высилась стена великого славного Эйсстурма, красы Северных земель и по совместительству родного города Геррета.

Он не был дома больше года: всё наёмничествовал, ходил в Тёмные Чащи. Было в этом мрачном огромном лесу, населённом враждебными Тварями, нечто затягивающее. И по Тёмному Тракту с торговым караваном через Чащи прокатиться — какому наёмнику не захочется?

Отец, правда, не раз говорил Геррету, что в Чащи его гонит азарт, желание пощекотать нервы опасностью и жажда прославиться. Геррет не соглашался, но в самой глубине души признавал: есть в этом доля правды. И был признателен родителям, что те, хоть и не одобряли опасное увлечение сына, однако не препятствовали ему.

Но порой нужно отдыхать даже от любимого дела, да и с родными видеться, поэтому Геррет вернулся.

Немного не дойдя до городских ворот, он вскочил в седло и поехал влево. Дорога, на которую он свернул, была широкая, чистая, безупречно мощённая. Сразу видно, не к бедняцким домам ведёт. И не к домам, какие обычно бывали у людей среднего достатка. А к тем, что побогаче. Семья Геррета была знатной и состояла в родстве с великим лордом Эйсгейром Снежной Дланью, правителем Эйсстурма и всех Северных Земель.

Стоило Геррету оказаться на этой дороге, как в сердце у него будто что-то вспыхнуло — и вот он едва ли не в галоп поднимает коня. Геррет даже не подозревал, как сильно соскучился по дому! Сегодня он будет спать на мягких подушках, которые своими руками взобьёт мать, на свежих, вкусно пахнущих, похрустывающих от чистоты простынях, под пуховым одеялом.

Когда впереди показалась родная усадьба, он погнал коня ещё быстрее. Но через минуту резко осадил его, увидев запертые ворота. Что-то не так: посреди дня ворота закрывали редко, не говоря уже о том, чтобы вовсе запереть на засов.

У ворот стояли четыре стражника, а через мгновение из-за угла ограды вывернули ещё двое.

— Ты кто такой будешь? — почти крикнул один из них, когда Геррет подъехал ближе.

Этих солдат он не помнил, хотя наперечёт знал всех стражников, служивших его семье.

Солдаты в свою очередь явно насторожились при виде Геррета. Да он и сам бы насторожился: потный — жара то вон какая стоит! — хмырь, рожа небритая с неделю, грязные тёмные волосы всклокочены, одежда не первой свежести, топор на поясе, из перемётной сумы выглядывает рукоять меча. Ни дать ни взять отъявленный бандит! Ещё и чуть ли не галопом прискакал.

— А где господа? — спросил Геррет, подъехав ещё ближе.

— Ты, парень, кто такой?

— Господа где, спрашиваю?

— Да выехали пару дней как. Дом продали.

Вот так сюрприз!

— Да ты-то кто? — уже с вызовом спрашивал другой солдат. — И тебе какое дело?

— Куда уехали?

— А я почём знаю?

Геррет смерил взглядом набычившихся стражников и развернул коня. Говорить, что он — господский сын, не хотелось. Господские сыны редко выглядят романтиками с большой дороги. У Геррета, конечно, имелась подорожная грамота, заверенная всевозможными печатями властей предержащих, но трясти бумажками настроения не было. Да и нечего кому попало знать, что господский сын наёмничествует.

Он ехал прочь от усадьбы обескураженный. С чего вдруг родители продали материну — это было её приданое — усадьбу? Последние года три-четыре семья постоянно жила здесь. Но... Геррету вспомнились домашние разговоры в прошлом году: кажется, да, собирались продавать. А кое-кто просто слишком долго отсутствует, чтобы вовремя всё узнавать.

Ладно, значит, продали. Причём совсем недавно, и Геррету даже повезло: вернись он на несколько дней раньше, пришлось бы хлопотать вместе со всеми... Стоп, а как же его комната с трофеями из Чащ?! Геррет остановился, хотел было вернуться, но одумался: мать не могла оставить, продать или выбросить их, всё, конечно, перевезли — у семьи Геррета имелось ещё два дома, кроме этой усадьбы. И все наверняка сейчас в родовом гнезде отца. Но второй дом был по пути, поэтому Геррет сначала решил заглянуть туда.

Уже оправившись от неожиданного и неприятного сюрприза, он быстро добрался до городских ворот. Там немного задержался: законы не всем позволяли проезжать верхом. У Геррета, как родственника Снежной Длани, такое право имелось, но тогда все же пришлось бы трясти бумажками и доказывать, что он — это он, а не кошка облезлая. Потому Геррет оставил жеребца в пригородной конюшне, пообещав ему вернуться на следующий день, а сам поспешил в город.

От вида родных улиц настроение у Геррета поднялось. Не чувствуя тяжести мешка за спиной, он шёл почти вприпрыжку — что не подобало ни господскому сыну, ни хмурому наёмнику — и едва ли не улыбался во всю рожу. Он почти дома! Скоро будет горячая ванна, вкусная, любимая с детства еда, уютные кресла, мягкие подушки и свежие одеяла... М-м-м... День возвращения — всегда приятный до ужаса. Можно ничего не делать, можно просить что угодно, слуги любую блажь выполнят. А такое дорогого стоило: в семье Геррета было не принято ни слугами помыкать, ни детей баловать. Но когда родная кровиночка возвращается из дальних странствий целой и невредимой, этой самой кровиночке можно чуть-чуть и понаглеть.

Геррет шёл, не замечая, что всё-таки расплылся в довольной улыбке. А потом заметил странное, и улыбка исчезла.

Где стяги?

Над правительственными зданиями, над гарнизонами стражи всегда реют стяги. Их опускают, только если умирает кто-то из семьи, родственников или приближённых Снежной Длани.

Геррет встревожился.

Кто умер? Точно не сам правитель: о таком событии все бы узнали очень быстро, даже путники на дорогах — им бы рассказали гонцы с вестями. Неужто наместник? Ему в этом году исполнилось шестьдесят семь лет. Здоровье он имел крепкое, сам Геррет порой завидовал, но всё же возраст-то не малый.

— Эй, бабуленька, — обратился Геррет к блаженного вида старушке, сидевшей около цветочной лавки, — а никак умер кто-то у Снежной Длани?

— Ну, говорят, умер, — закивала та, не переставая улыбаться.

— Не наместник ли? — спросил Геррет, боясь услышать ответ: наместника он знал хорошо, чуть ли не за дедушку родного считал.

— Типун тебе на язык, милсдарь, — старушка даже замахала руками, — всё хорошо у наместника. Другого кого, видать, схоронили. А кого, где ж мне знать-то?

Геррету полегчало немного.

Глянув на старушкины цветы, он решил купить букет для матери. В заплечном мешке лежали подарки, но ведь цветы женщине всегда приятны. Выбрав букетик нежных маргариток, Геррет отправился дальше.

По дороге он перебирал в памяти всех, кого знал, сам не замечая, как ускорился: чем быстрее попадёт домой, тем быстрее узнает, что стряслось в великом Эйсстурме.

Вскоре городской пейзаж изменился — стал и богаче, и чище, хотя здесь жила ещё не самая знать. Людей на улицах было меньше, и все они настороженно поглядывали на Геррета: чего надо здесь этому бандиту?

А он после очередного поворота замер, увидев второй дом своей семьи: ворота заперты, ставни закрыты. Как странно... Семья Геррета бывала здесь не так часто, но в доме всегда жили слуги, которые следили за порядком в нём, за маленьким садом вокруг.

Геррет подошёл к воротам, заглянул в щель между створками. Тихо. Пусто. Неужели и этот дом продали? Вот дела...

Ну уж родовое гнездо ведь точно не могли никуда деть?

Смутно тревожась, Геррет пошёл вверх по улице, в самую старую часть Эйсстурма, где жили знатнейшие и древнейшие роды Северных земель.

Когда Геррет проходил мимо гарнизона городской стражи, до него донёсся разговор двух солдат:

— Что-то новенького нашего уж неделю не видно. Уехал куда?

— Да говорят, мать его то ли померла, то ли при смерти лежит.

Геррет застыл. Мать...

Усадьбу матери недавно продали. В городе опущены стяги, а ведь семья Геррета тоже из родственников Снежной Длани, и тогда...

Букет упал на мостовую. С криком «Собственность лорда Тэрина» Геррет свалил тяжёлый заплечный мешок перед стражниками гарнизона и помчался вверх по улице.

Разберутся.

Сейчас всё не важно. Всё потом, главное только не...

Геррет не помнил, чтобы он когда-нибудь в жизни так бегал. Даже когда в Чащах однажды пришлось спасаться от Тварей, он не мчался вот так, забыв обо всём на свете. Но завидев до малейшего камушка, до мельчайшей трещинки в штукатурке знакомый дом, Геррет остановился. Вот только что он бежал, а сейчас силы разом оставили его.

Стало страшно. Он вдруг подумал, что мог у стражников спросить, из-за кого опустили стяги, и... И что?

Тяжело дыша, Геррет медленно шёл к дому, вглядываясь в окна, в открытые ворота, в стражников... Вот этого верзилу он знает, парень во дворе, кажется, из тех, кто обычно служил в материной усадьбе. В открытых воротах видно двор, там повозки, сундуки, — наверное, всё свезли сюда, да разобрать ещё не успели. Двери огромного дома распахнуты настежь, там служанки и...

Пот застилал Геррету глаза, но он разглядел среди женщин тонкую фигуру матери. Та стояла спиной к входу, разговаривала со слугами. Геррет почти выдохнул от облегчения, но тут же сердце снова закаменело: мать была в траурном платье. Так значит, отец? Или, силы великие, брат?

Собравшись с духом, Геррет всё-таки ускорился, прошёл мимо стражников, даже не заметив, как те застыли и выпучились на него.

— Мама! — окликнул он, взбегая по ступенькам.

Та развернулась, рот её раскрылся, лицо побелело, и... она рухнула на пол. Геррет бросился к матери, но подхватить не успел.

— Чего таращитесь! — рассердился Геррет на слуг, которые стояли вокруг будто каменные. — Воды несите, лекаря сюда!

Служанки опомнились, заохали, заахали, но он почти не разбирал их причитаний.

— Что случи... — послышался голос отца, и Геррет обернулся.

И увидел, как отец, схватившись за косяк, тихонько оседает на пол.

— Гери... — прошептал он, — мы же... Мы на той неделе тебя похоронили.

***

О счастливом возвращении Геррета быстро узнали все, кому полагалось об этом знать. В гости третий день подряд захаживали родственники и друзья семьи. Первым явился, конечно, Снежная Длань и чуть не надавал Геррету правительских подзатыльников за учинённый фокус.

Но Геррет был не виноват: это Гильдия наёмников напутала и отправила извещение о смерти не тем, кому следовало. И за это он собирался хорошенько прочихвостить всех причастных. Чуть в могилу мать не свели!

На четвёртый день поток гостей, то поздравлявших семью с возвращением родной кровиночки, то пенявших кровиночке за «смерть», то уже и подшучивавших над ней, настолько взбесил эту самую кровиночку, что та решила скрыться от всех в саду, в своём любимом уголке.

— Они похоронили меня здесь?! — возмутился Геррет, увидев рядом с детскими качелями, на которых и сейчас был не прочь посидеть, могилу.

— Так это ведь ваше любимое место, — послышался дребезжащий старческий голос.

Геррет оглянулся: немного поодаль седой садовник возился с розовыми кустами.

— Милорд хотел хоронить вас там, где все родственники Снежной Длани лежат, но госпожа настояла, что здесь и покоиться вашему праху.

Геррет скривился.

— А что похоронили-то, если «прах» только намедни явился?

Старик хихикнул.

— Значок гильдейский, вещи какие-то, совушку эту, которую вы с Чащ притащили.

— Мою трофейную сплюшку закопали?! — ахнул Геррет. — Так, зовите ваших парней, пусть всё выкапывают, верните как было, я же живой, зачем теперь это?

Садовник улыбнулся и свистом позвал своих помощников-сыновей.

— Вы бы, молодой господин, хоть весточки слали, письма писали. А то бедная госпожа так изводится, пока вас нет. Милорд Даррет её, конечно, успокаивает, да сам-то тоже всегда переживает.

— Чем это поможет, если я правда погибну? Они всё равно горевать будут, когда узнают.

— Так-то оно так, молодой господин, да только с письмами всё-таки лучше.

Вскоре пришли двое слуг, и втроём — Геррет вызвался помочь — они быстро выкопали гроб. В нём, помимо гильдейского значка и чучела чащобной сплюшки, обнаружились детские игрушки — фигурки рыцарей и драконов, плюшевые мантикоры, Геррет даже не знал, что мать их сохранила, — и старый боевой топор.

— Я сложила туда твои самые любимые вещи.

Геррет оглянулся — даже не заметил, когда подошла мать.

— Сплюшку-то зачем закопали? — по-детски капризным голосом спросил он. — Её, между прочим, лучший гильдейский чучельник делал.

Мать чуть улыбнулась, взяла птицу, оправила ей пёрышки и сказала:

— Ну, поставим теперь в комнату к остальным трофеям. А значок-то получается, не твой.

— Угу, — буркнул Геррет, подкидывая на ладони большой металлический кружок с изображением синего дракона. — Интересно чей?

С этим вопросом и желанием разнести всё на угольки он и отправился в зал Гильдии наёмников на следующее утро.

Там все заметались, закраснели, забледнели, но в конце концов с помощью Геррета — он не уходил, пока во всём не разобрались, — выяснили, кому принадлежал значок.

— Милорд Тэрин, спасибо за содействие, — лепетал белый как снег главный регистратор зала, — теперь мы уведомим кого надо.

— Ну уж нет! — рявкнул Геррет и, забрав значок почившего и незнакомого согильдийца, отправился по адресу, который значился в архиве.

К своему удивлению, Геррет оказался у лавки, где покупал букет для матери. Рядом с цветами сидела та же блаженная старушка, улыбавшаяся всем подряд и одновременно никому.

— Бабуленька, — обратился к ней Геррет, подойдя ближе, но вдруг понял, что ничего не может сказать.

Кто она этому погибшему наёмнику? Мать? Не похоже. Бабушка, наверное. Впрочем, есть ли разница? Бабушки внуков порой больше, чем собственных детей, любят.

— А продайте-ка мне букетик, бабуленька, — сказал Геррет, чтобы не выглядеть странно, а то подошёл, позвал и молчит.

Но как сообщить старушке о смерти родного человека?

Цветочница странно взглянула на него, улыбнулась и крикнула:

— Эльда, выдь-ка, жених какой пришёл! — Хитро поглядывая на Геррета, она пояснила: — Эльда у меня хорошая, и лицом вышла, и работящая.

Геррет чуть не заскулил про себя. Вот же напасть — получается, ему внезапно невесту сватают, а он ответит: нет, спасибо, кстати, я пришёл сказать вам о смерти внука?

В окно лавки выглянула девушка, прехорошенькая, с милыми веснушками и золотистыми, точно спелая пшеница, кудрями.

— Ты бы, матушка, не сидела здесь, дует.

— Да, золотинка моя, — проворковала старушка, поднимаясь и покряхтывая. — Ну, милуйтесь, голубки.

Эльда вспыхнула до корней волос и исчезла в проёме окна. Впрочем, лишь для того, чтобы выйти на улицу.

— Не обращайте внимания, господин, матушка моя малость не в себе. Цветов вам, да? Каких?

— Вон тех, полевых, соберите букет попышнее. Мать она вам? Я думал, бабушка. Что с ней?

— Да, брат мой как пропал, так с тех пор она и постарела сильно, сама диву даюсь как. И умом тогда же тронулась.

— А что брат?

— Дак в наёмники пошёл. А два года назад с гильдии его пришли да сказали, мол, на Тёмном Тракте сгинул, — Эльда говорила быстро, равнодушно, будто речь не о брате шла, а о чужом человеке.

Геррет потоптался, глядя, как цветочница собирает в букет маргаритки и ромашки, вздохнул и всё-таки решился:

— Я, госпожа Эльда, потому-то и пришёл, сказать о...

Эльда кинула на него недоумённый взгляд, не переставая собирать цветы. Геррет же, не найдя больше слов, просто протянул ей гильдейский значок.

— Что это? — Эльда замерла.

— Значок гильдейский. Вашего брата. Недавно по Тракту караван прошёл, кто-то заметил и подобрал.

— И зачем он мне? — неожиданно зло сказала Эльда. — Какая мне с этого значка-то поль... — И расплакалась.

Бросила цветы, закрыла лицо передником.

— Вы простите, меня, госпожа Эльда, — пробормотал Геррет. — Я не...

Она вдруг бросилась ему на шею.

— Ушёл, оставил нас с матерью, всё его подвиги манили, — рыдала Эльда Геррету в воротник. — Это всё из-за него, из-за него мать ума почти лишилась, она же не поверила, когда ваши пришли, так и ждёт его.

Геррет неловко погладил её по спине, не зная, что и делать. Как успокоить несчастную?

— А он даже весточки ни разу не прислал. Будто забыл совсем о нас.

Геррет продолжал молча гладить Эльду, пока она вдруг не отпрянула.

— Ох, простите, господин, простите, не знаю, что на меня нашло, — испуганно залепетала она, то хмурясь, то покусывая губы, то морща лоб, будто снова хотела плакать. — Простите, дуру такую, я же не подумала, вам же...

— Успокойтесь, всё в порядке. Так как со значком-то быть?

— Не знаю, господин. Заберите, в гильдию верните. Мне-то он для чего? Это же не тело, не похоронишь. А хранить его я не хочу.

— Матери ва...

— Ей тем более незачем. Она не понимает ничего уже.

— Ладно... Вы букет-то мне сделайте.

Эльда быстро собрала цветы, и Геррет, расплатившись, ушёл. Идя по улице прочь, он пару раз обернулся — цветочница сидела на крыльце и опять плакала. Бедняжка... Видать, хоть и зла на брата, а всё равно скорбит.

Придя домой, Геррет отдал цветы матери, отчего та, растрогавшись, заобнимала, зацеловала его, потом поднялся в свою комнату и вытащил из недр шкафа маленькую коробочку. В ней лежал давнишний подарок отца: писчее перо со стальным наконечником, украшенным огненными узорами и крохотными рубинами.

И Геррет знал: теперь это будет самая нужная вещь в его походном мешке.