Из камнеглаза Громи, сына Торбина.

Ну, раз уж начал вести эту скрижаль, стоит и о себе пару слов высечь. А то все про людей, да про людей.

Я, по людским меркам, наверное, старичок – чуть за сто лет. По-нашему – молод ещё, борода только до пояса отросла, и в ней всего три серебряных волоса. Живём мы под Седой Горою, род крепкий, работящий. Отец – Торбин, рудознатец, чует жилу за версту. Мать – Грунда, лучшая кузнец-оружейник в трёх подземельях. Кует кольчугу, что не берёт ни троллий коготь, ни гоблинская стрела. Сестра – Глинка, разбирается в пластах лучше, чем я в эле.

Но душа нашего рода – бабка Вальда. Ей лет… даже страшно сказать. Борода у нея белая, как иней в Пещере Спящих Снов, и заплетена в семь сложных кос – по числу стихий, которыми она ворожит. Она не просто волхв. Она – Камнесказительница. У неё есть камень с резьбой, что показывает фазы луны на поверхности. И она по нему предсказывает, когда людям быть буйными, а когда – тихими. Она одна из немногих, кто знает людскую речь. Говорит, выучила её давным-давно, когда люди ещё в пещерах рядом с нами жили и не такие шумные были. От неё и я понимаю, что они там лопочут. Говорить на их языке – не могу, челюсть не сходится. Да и зачем? Шумно это.

Друзья? Ну, есть Брокк. Толстый, сильный, как валун. С ним хоть в драку с каменным троллем. И Гимли… нет, не тот, из саг, а просто тёзка. Хитрый, на торговле с другими кланами собаку съел. Сидим, бывает, у жаркой печи в кузнице, едим печёные коренья, слушаем, как мать колотит молотом по раскалённой стали, и ворчим о том о сём. Брокк мечтает найти целую пещеру золота. Гимли – выменять на него лучшие кристаллы у клана Глубинных Резчиков. А я… а мне всегда было интересно, что там, наверху.

Но в последнюю вылазку всё как-то по-другому стало.

Выбрался я к опушке, к тому месту, где люди оставляют свои гремящие повозки. И увидел… ну, девушку. Им, говорят, 18 лет. Для гнома – младенец. Но смотрю я на неё и не понимаю.

Она не похожа на наших гномих. Высокая, конечно, как все они, но не неуклюжая. Идёт, будто не по земле, а скользит. Волосы у неё цвета осенней меди, и она их постоянно поправляет рукой. И смеётся. Не громко, не как они обычно орут, а тихо, словно ручеёк под камнем журчит. И в глазах у неё… свет. Не как от грибного светильника, а другой. Как будто она сама изнутри светится.

Я спрятался за валуном и смотрел, как она говорила с подругой, как роняла какую-то бумажку и нагибалась её поднять. И что-то во мне ёкнуло. Глупость.

С тех пор я стал возвращаться. Не каждый день, конечно, дела-то есть. Но тянет. Просто посидеть, посмотреть, как она пройдёт. Ничего не трогать, не подбирать. Просто смотреть. И на душе становится… тихо. И непонятно.

Стал я бабку Вальду донимать вопросами. Не напрямую, конечно, а так, издалека.

– Ба, а люди… они чувствуют что-нибудь? Кроме голода да злости?

– Чувствуют, внучек, – говорит она, не отрываясь от шлифовки своего предсказательного камня. – Ещё как чувствуют. Только чувства у них, как поверхностные ручьи – шумные, быстрые, быстро мелеют или уходят под землю. Не как у нас – глубокие, тёмные, как подземные озёра.

– А бывает у них… тихая радость? – спрашиваю.

Она на меня пристально посмотрела, один серебряный зуб блеснул.

– Бывает. Но они её боятся. Шумом своим заглушают. А ты чего спросил?

Я промолчал. Не скажешь же, что высматриваю одного из этих шумных, хрупких, нелепых существ, потому что у неё свет внутри и смех, как ручей.

Теперь вот сижу, смотрю на свод пещеры и думаю. О людях. О том, как они устроены внутри. О том, что у них там, под тонкой кожей, кроме синих жил. Бабка права – они странные. Но в этой странности, оказывается, может быть что-то… притягательное. Как красивый, но абсолютно бесполезный кристалл. Хранить его – места нет. А выбросить – рука не поднимается.

Надо будет завтра сходить к опушке. Проверить, не обронила ли она чего. Мало ли.

Громи.