Из крови и дыма

Свет в кузнечной лавке был мутным, тусклым — как будто дым от углей впитал в себя последние отблески дня и не собирался отдавать. Воздух стоял горячий, тяжёлый, и пах не только гарью, но и потом, железом, старой кровью, влитой в наковальню.

Ньял стоял у порога, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдал за тем, как Плевака — коренастый, с жилистыми руками и рябым лицом — забивал заклёпки на обод колеса. Молот стучал с мерной тяжестью, будто повторяя удары сердца — глухие, непреклонные.

— Ты поздно, — буркнул кузнец, даже не обернувшись.

— Был у отца, — ответил Ньял. Его голос прозвучал без особого выражения. Он не собирался вдаваться в подробности. — Ты говорил, к вечеру будет готово.

— А оно и готово, — Плевака наконец отложил молот и вытер руки о кожаный фартук. — Только вот думаю, стоит ли тебе его отдавать. Сталь — вещь упрямая. Впрочем, как и ты.

Ньял усмехнулся краем губ.

— Упрямая сталь — лучше гнилого слова, кузнец. Мне не дружба с драконами нужна, а слава драконоборца.

Плевака глянул на него из-под нависших, густых бровей.

— Слава.... Разве она тебе что-то даст, когда коготь дракона вспорет брюхо?

— Лучше сдохнуть с именем, чем жить без него. — Ньял шагнул внутрь, подхватил меч, что покоился на верстаке. Новый. Тяжёлый. Настоящий, а не деревянная игрушка. — Я слишком долго ждал.

Кузнец ничего не сказал. Только вздохнул. Был он человеком, повидавшим достаточно на своём веку, чтобы не спорить с молодыми.

Дом Ханса Хансена стоял у скал, на самом краю деревни, где ветер с моря выл особенно пронзительно. На крыше давно не было дёгтя, и когда шёл дождь — а на Олухе он шёл часто — капли били по доскам, будто камешки по щиту.

Ньял открыл дверь без стука. Внутри пахло пылью, старым мясом и брусничной настойкой. Отец сидел у очага — в кресле, сбитом из костылей и оленьих шкур. Обрезанные штанины были заправлены в пустые носки. Он не поднял головы, глядя на танцующий огонь.

— Вернулся? — голос Ханса был сиплый, как ржавчина на мече.

— Меч готов, — ответил Ньял, опускаясь на лавку. — Я выступаю с рассветом.

— И что ты хочешь найти, мальчишка?

— То, что ты потерял, — отрезал Ньял, не собиравшийся вновь спорить. — Своё имя.

Только теперь Ханс обернулся. В его глазах не было ни злости, ни обиды. Только усталость.

— Имя.... не оно тебе в живот пищу положит, и не оно раны залатает. Не имя держит меч, а рука. А руку, когда-нибудь, переломят.

— Я не ты, — фыркнул Ньял, закатив глаза. — Я так легко не сдамся.

Тишина опустилась между ними, тяжёлая, как свинец. И в ней был вопрос, на который никто не хотел отвечать: а что, если всё повторится?

Ханс промолчал. Он наклонился ближе к очагу, протянул к нему руки — те самые, что некогда сжимали копьё, рвали плоть дракона, держали на себе вес всей дружины. Теперь они дрожали, как у старика, хотя Хансу не было и сорока пяти.

— Я не сдамся, — снова сказал Ньял. На этот раз тише.

— Говорят, на южных склонах опять шуршит нечто, — отозвался Ханс, словно не слыша сына. — Вчера Олдрик видел тень на закате. Говорит — будто птица, да слишком уж тяжёлая. И птицы не рвут в клочья овец.

Ньял вскинул взгляд. Сердце его кольнуло — не страх, нет, скорее предвкушение.

— Думаешь, это дракон?

— Думаю, это смерть, — Ханс с усилием поднялся на руках, опираясь о подлокотники кресла, — И ты хочешь пойти туда.

Ньял, ничего не говоря, встал. Он направился к мехам, собираясь выспаться перед предстоящим походом. И только укрывшись шкурами, прошептал.

— Я уйду до зари. Возвращаться не собираюсь — пока не добьюсь своего.

Отец ничего не сказал. Только смотрел — и в этом взгляде было слишком многое: горечь, гордость, печаль и неизречённая просьба: не будь как я. Но Ньял уже закрыл глаза и не видел этого взгляда....

Утро выдалось холодным, даже для Олуха. Мороз сковал кости, будто закалённый металл. Солнце поднималось над скалами, тусклое, изрезанное тучами. Ньял сидел на склоне за деревней, облокотившись на валун, и смотрел на ревущие внизу волны. Его дыхание клубилось в воздухе. Где-то в стороне деревни выл пёс. Где-то дальше — поскрипывали сосны, как будто старались прошептать забытые за давностью слова.

Ньял услышал шаги раньше, чем увидел того, кому они принадлежат. Но по их звучанию сразу узнал решившего побеспокоить его.

— И вот ты здесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Зачем крадёшься, Плевака? Неужто старая привычка?

Кузнец хмыкнул, вставая сбоку.

— Привык к тому, что ты всегда лезешь куда не просят. Вот и пришёл проводить.

Ньял усмехнулся. На этот раз — искренне.

— Провожают обычно, когда прощаются, — заметил парень, проведя пальцами по лезвию меча, — А я собираюсь ещё вернуться.

Плевака плюнул в траву.

— Ты знаешь, что я имел ввиду, малец.

— А я и не собираюсь умирать.

— Никто из нас не собирался, да поди ты как случается.

На мгновение повисла тишина. Только ветер бил в скалы, будто стучался в запертые ворота.

— Слушай, — сказал вдруг кузнец. — Если встретишь зверя... не спеши бить первым. Иные драконы бывают умнее людей.

Ньял нахмурился, но ничего не ответил. Он встал, повесил меч на бок, взял мешок. Только после этого он встретился взглядами с кузнецом. И в его глазах горел тот самый огонь, который когда-то пылал и в отце его — Хансе.

— Ещё посмотрим, кто кого.

Плевака смотрел, как уходит Ньял — высокий, прямой, уверенный в каждом шаге. До самого леса, что чернел на горизонте, будто зияющая пасть.

— Дурак, — пробормотал кузнец. — Или герой. А может, и то и другое.

Ньял шёл без оглядки. Сначала по тропе, затем по козьим склонам, где кусты цеплялись за ноги, а камни ускользали из-под сапог. Мир за пределами деревни был иным — тише, глуше, опасней. Путь вел его через тисовые рощи, скалистые овраги и трясину, что дышала под ногами. К концу первого дня небо потемнело, и пошёл мелкий дождь — такой, что пробирался под капюшон и стекал по шее, как змея.

Он провёл первую ночь под скалой, разложив костёр так, чтобы пламя не было видно издалека. Ел холодное мясо и жевал молча, неспеша. На рассвете Ньял двинулся дальше. Он успел промокнуть до нитки, но не свернул назад. Каждый пройденный километр только приближал его к цели.

Наконец, в середине второго дня, Ньял достиг южных склонов. Дождь прекратился к полудню. Облака расползлись, как старая рана, открывая серое, тяжёлое небо. Воздух был сырой. Ньял нашёл следы у родника — глубокие, трёхпалые, как будто кто-то продрал землю. Потом — клочья шкуры на сучьях, пепел и обугленные кусты. А затем — труп косули, разорванной пополам, но не было следов, что её пожирали.

— Не съел, — пробормотал он, присев рядом. — Просто убил. Развлекался?

И не успел Ньял подняться, как услышал хруст веток за спиной. Он резко развернулся, меч наполовину вынул из ножен и стал вглядываться в заросли. Сначала всё было тихо.... а затем из чащи вышло нечто. Дракон был не крупным — но и детёнышем его уже не назовёшь. С узкой, длинной мордой, с чешуёй цвета сгоревшего угля. Его крылья были рваны, будто он недавно пробился сквозь колючий лес. А на спине — старая рана, рассечённая в форме копья.

— Я не первый, кто пришёл за тобой, да? — тихо спросил Ньял, не торопясь целиком обнажать меч.

Дракон шевельнулся. Сделал шаг вперёд и вздрогнул. Почти незаметно. Он смотрел прямо на Ньяла, ни на секунду не сводя взгляда, цвета расплавленного золота, глаз.

Ньял вытащил из сумки окровавленный мех — кусок шкуры убитого утром барсука — и бросил перед собой. Ветер подхватил запах крови, унеся его прямо в морду чудовищу. После этого Ньял начал отходить назад. Не быстро, а медленно и аккуратно. Стараясь не наступать на ветки. В голове почти мгновенно, как только он увидел рану дракона, созрел план. Весьма безрассудный.

Всё произошло в три удара сердца.

Дракон, сложившись будто пружина, прыгнул. Ньял бросился в сторону, перекатом уходя от когтей чудовища. И швырнул в морду зверю горсть земли. Тот зафыркал, ослеплённый. Не останавливаясь, Ньял побежал к оврагу, который проходил не так давно.

Дракон бросился в погоню за ним.

Продираться сквозь торчащие из земли корни и постоянно хлестающие по лицу кустарники было непросто, но дракону было ещё сложней. На самом краю оврага Ньял резко сменил направление, отпрыгнув в сторону. Преследующее его крылатое чудовище, не успев вовремя сориентироваться из-за кустов, угодило точно в овраг.

Грунт под драконом осел — с сиплым звуком, как стон подраненного зверя. Земля подломилась. И чудище рухнуло вниз — не глубоко, но с хрустом, пылью, грязью и гневным визгом. Ньял не стал терять ни секунды. Он подбежал к краю, прыгнул на спину чудовищу и вонзил меч прямо под основание левого крыла — туда, где чешуя была разорвана. Дракон взревел. Завозился. Попытался взлететь — но из-за крови и боли потерял равновесие и вновь рухнул.

— Спокойно, зараза, — прошипел Ньял.

Ухватившись второй рукой за костяной нарост на шее дракона, он ударил ещё раз. Точно в ту же точку. И не один раз. Он бил, как ковал бы клинок, точно и неумолимо. Кровь хлынула на него, горячая, как кипяток. В какой-то момент рука соскользнула с нароста и из-за бесновавшегося под ним зверя, Ньял рухнул мешком на землю и выпустил из руки меч.

На мгновение его оглушило. Но он быстро взял себя в руки. Дракон выгнулся в предсмертной агонии, выбросил когти вперёд — один полоснул Ньялу по боку. C губ сорвался болезненный вскрик. Но его рука вовремя нащупала рукоять меча. Ньял вовремя выставил его перед собой. Дракон прыгнул на него, разинув широко зубастую пасть. Тело чудовища содрогнулось. А потом и обмякло.

Наступила тишина...

Ньял стоял, дрожа, весь в крови, возвышаясь над мёртвым зверем. Меч дрожал в его руке. Из пореза на боку текла кровь, но он не чувствовал боли. Только глухой гул в ушах.

— Победил, — прошептал он. — Я победил...