Из моря

For a sailor it's always a bother in life

It's so lonesome by night and by day

That he longs for the shore and a pretty young whore

Who will melt all his troubles away

Звон корабельного колокола и грохот матросских башмаков по палубе стряхнул с капитана МакГанна сонное оцепенение. Он резко встал с кресла, вышел из каюты, поднялся на мостик. Боцман уже спешил ему навстречу. Моряки занявшие боевые позиции, ждали распоряжений в напряженном молчании

— Где? — спросил капитан.

— Справа по борту, — боцман махнул рукой. В широком движении сквозила неуверенность. Это могло оказаться ложной тревогой. Вахтенные “Бродяги” после долгого затишья были на взводе, и уже не раз пугались собственной тени. Но никто не расслаблялся, не ворчал вполголоса о том, что его зря оторвали от карточной игры. Это была не дисциплина вбитая поркой, а глубокое, до костей, понимание, что ложных тревог больше не было. Просто иногда вечная опасность миновала их стороной.

МакГанн оперся на фальшборт, до рези в глазах вглядываясь в темные воды. Стояла безлунная ночь, тучи нависли над самой головой, не пропуская даже самого жалкого звездного проблеска. Моря как будто не существовало, палуба с несколькими тусклыми светильниками просто парила в бесконечном мраке.

— Гаси, — проговорил капитан и боцман тут же вслед за ним рявкнул команду так, чтобы услышали все:

— ГАСИ!

Светильники были спешно погашены и мир исчез. Затем медленно, зыбко проступили силуэты мачт с поднятыми парусам и дымовых труб, черные на черноте неба, тонкая линия горизонта отделявшая шерстяное одеяло облаков от битого стекла моря.

— Фонарь.

В этот раз боцману не пришлось повторять. Вахтенный стоял рядом и бережно хранимым тлеющим угольком зажег большой фонарь. Он требовал китового жира, бесценного, с тех пор как нечто, поднявшееся из глубин, пожрало всех китов.

Сноп белого света расплескался ртутью по ряби воды. Фонарь шарил по правому борту пока не нашел то, чего все ждали со страхом и предвкушением. Место, где в водах зияла проплешина гладкого, слизистого бока.

— Полный вперед! — голос МакГанна, до того бесцветный, тихий, как шорох старого пергамента, вспыхнул злой радостью, прозвучал звонко.

— Полный вперед! — вторил боцман в раструб телефона.

Где-то в горячем, как пекло, нутре корабля, дьяволы кочегары начали свою черную работу. Лопаты зарылись в неподатливый уголь, подхватывая и отправляя его в раскаленное добела жерло печи. Забурлила вспененная винтами вода и “Бродяга”, поначалу нехотя, но впадая во все больший раж, стал ускоряться.

Море застонало низким, протяжным звуком. В нем не было явной угрозы, не было никакого понятного человеку чувства. Но палуба вибрировала под ногами, и стон разливался вверх по телу, отдаваясь зубной болью, тяжестью в висках и красными сполохами перед глазами. И каждый на борту знал теперь — их тоже заметили.

Пойманная в кольцо света туша покачнулась, двинулась наперерез кораблю. Скорость ее была обманчива, нечто столь огромное не должно было двигаться так быстро. Расчеты орудий с трудом брали ее на прицел и нужно было торопиться — если не успеть дать успешный залп до того, как чудовище зайдет под киль. Команды все не было, боцман стоял с поднятой рукой, вглядываясь в капитана. Тот не отрывал взгляда от монстра, шестым чувством, на пределе слуха, краем взгляда, памятью сотен боев, зная когда наступит нужный момент.

— Огонь!

Корабль покачнулся. Пушки согласно грянули оглушительным раскатом всех громов в море, выплюнули десятифутовые языки пламени, клубы порохового дыма и тяжелые разрывные снаряды. В мгновение уместившееся меж двух вдохов все застыли, слушая, какой вердикт вынесет им море в этот раз. Плеснут ли их огненные стрелы в воду, пройдя мимо цели или…

Новая гроза расколола мимолетную тишину. Снаряды впились в тушу, и приглушенно разрывались теперь внутри, поднимая розовые гейзеры. Стон кракена зазвучал снова, словно неизменный, но теперь каждый мог услышать в нем боль и ярость.

— Поднять паруса, право руля!

Теперь уже “Бродяга” шел на таран. Под водой, трехгранный тридцатифутовый стальной шпирон зарылся в податливое тело чудовища. Матросы дружно, не дожидаясь команд, сбрасывали на монстра один за другим пустые бочки, покрытые шипами, которые как репейник цеплялись за его бока, не давая ему уйти на дно вместе с кораблем.

Щупальце, толщиной не уступавшее коку, хлестнуло по палубе, в щепки разбивая дубовые доски, обвиваясь вокруг корабля. Матросы отпрянули в стороны, чтобы тут же навалиться на него с топорами, изрубить в клочья, омываясь бледной полупрозрачной розовой кровью. Отделившиеся от тела куски потом долго еще трепыхались, подвергая команду глупой опасности поскользнуться.

МакГанн не видел как еще несколько щупалец схватили корабль, не слышал страшных, нутряных криков тех, кто не успел броситься прочь, кто был теперь ими изломан и раздавлен. Острием гарпунной пушки он в это время искал свою цель. Вот он, водянистый круглый глаз, как прорубь в темном льду, круглый, абсолютно черный. Пороховой заряд, сухо кашлянув, выбросил гарпун, засвистела разматываемая лебедка. Железо кануло в пучину глаза, проходя сквозь него не задерживаясь, устремляясь в примитивный мозг кракена. Корабль дрогнул, схваченный судорогами раненого чудовища, щупальца на мгновение обмякли, но тут же возобновили атаку с новой яростной силой. Капитан рванул рычаг, посылая по лебедке короткий телеграфный сигнал, услышанный может только нервами его жертвы и детонатором в наконечнике гарпуна.

На этот раз даже приглушенного взрыва не было слышно. Монстр просто дернулся еще один раз, с треском сминая корабль одной предсмертной хваткой, после чего щупальца забились мелкой дрожью и повалились, безжизненные.

Бой был закончен. Теперь только капитан позволил себе оглянуться на разрушения. Одной мачты больше не было. Дымовая труба была согнута почти пополам. На палубе невозможно было отличить ошметки монстра от кусков человеческих тел и заливающая ее кровь маслянисто блестела в свете нескольких уцелевших штормовых светильников.

Снова погасший, ничего не выражающим голосом, он сказал навигатору:

— Проложи курс домой.

Лишь по тому, что пронизанный городскими огнями туман стал светлее, можно было понять, что они приближались к порту. Облепленный морскими желудями причал возник из мутной белизны почти перед самым носом “Бродяги”. Искалеченный корабль ждал быстрый ремонт. На серьезную починку не было времени, он нужен был в строю, обороняя берега от круживших вокруг них чудовищ. Флот невидимого врага не считался с потерями — на смену одному убитому кракену или морскому змею скоро приходило два новых. Не считались с потерями и люди. Все новые и новые корабли каждый день сходили с верфей. Многие из них больше никогда не возвращались в порт.

Команда спускалась по трапу не оглядываясь. Как кони, почуявшие оазис в пустыне, они все ускоряли шаг, и только усталость мешала им бежать. Только МакГанн сохранял подобие достоинства. Как подобается, он покинул корабль последним, шел он не торопясь. Матросы уже исчезли в тумане, когда он наконец ступил на твердую землю.

Ноги несли его сами, по заученному маршруту. Узкими портовыми улочками, мимо блюющих докеров и окликавших его шлюх, мимо просящих милостыню калек, совсем недавно бывших гордостью флота Ее Величества. Он остановился у неприметной дверки в неприметном тупике, под вывеской “Русалочий хвост”, с грубо вырезанной и размалеванной русалкой предлагающей свои прелести всем, кто проходил мимо.

Уличный туман словно просочился внутрь кабака и сгустился. Дым многих трубок резал глаза и ел легкие и вторили ему густые испарения пролитого пойла. Даже удивительно было, что “Русалочий хвост” не взрывался, как винокурня, где не вовремя закурили, что моряки не падали, как шахтные канарейки. Все были пьяны, все хотели женской ласки, и некоторые от нетерпения уже разделись, сверкая синевой татуировок — акул, якорей, ласточек и русалок — и шлепая по мясистым задам пробегающих мимо подавальщиц. Сбивчивая, дрянная музыка не могла заглушить прибойный рокот многих разговоров:

— …О’Брайан не вернулся, говорил же я ему, не ведись с этими рыбохвостыми…

— … В прошлом походе мы завалили троих, один другого больше. И самый мелкий был не меньше тысячи футов…

— …Налетел на утес, и утоп старый пес…

Капитан ухватил бутылку с проносящегося мимо подноса, не обращая внимания на гневный окрик, выдернул пробку зубами и отхлебнул обжигающую жидкость. Путь его почти закончился, он почти достиг цели, но оставалось еще несколько шагов через бедлам. И вот он увидел её.

В прозрачной тюрьме из стекла и зеленоватой морской воды, его ждала Лорелей. Она была здесь рабыней, но держала себя как царица, в медленно колыхающейся короне рыжих волос. Заметив МакГанна, она поднялась со своего трона — всего лишь размокшего стула в углу аквариума — и приблизилась к стеклу. Он положил ладонь на холодную стенку и она зеркально повторила жест, улыбнувшись только губами, чтобы не обнажать ряды острых зубов, которые, бывало, отпугивали клиентов. Желтые глаза ее сияли странным светом, частым среди обитателей глубин. Навязчивая мысль коснулась края сознания — какой-то парень когда-то убеждал его что подобные глаза нужны русалками, чтобы приманивать своих жертв в донной темноте. Но он убеждал капитана и в том, что тот произошел от обезьяны, а потому вряд ли стоило прислушиваться к его словам. И все же МакГанн вспоминал их каждый раз, потому что в свете глаз Лорелей он чувствовал себя добычей.

Она кивнула ему, и ударом хвоста удалилась вверх, туда, где аквариум проходил сквозь потолок, в свои покои. Капитану, сухопутному, пришлось подниматься по лестнице. В комнате Лорелей аквариум выступал из пола невысоко, чуть выше чем по пояс, с частью на первом этаже его соединял только небольшой круглый люк. Опираясь на край стекла, с соленой водой стекающей по груди, с волосами облепившими лицо, она призывно смотрела на него. МакГанн раздевался неспешно, аккуратно складывая одежду на подвернувшийся стул. Лорелей изобразила на лице нетерпеливую скуку. Оставшись голым, капитан допил ром в бутылке, затем подошел к ней, крепко поцеловал, обхватив талию, чуть выше чем где она переходила в хвост. Жадными поцелуями спустился вниз по шее, уделил внимание обоим розовым сосками, гладкому животу с аккуратным пупком — снова некстати мысль, “спросить бы у Чарльза откуда у русалок пупки” — и тут уже не вытерпев, с неожиданной силой Лорелей оторвала его от пола и увлекла за собой в теплую воду. МакГанн едва успел вдохнуть. Они так часто бывали вместе, и капитан знал, что теперь она не отпустит его на поверхность, пока легкие его не станут гореть от недостатка воздуха.

Не стесняясь уже своей улыбки, Лорелей прижалась лицом к его груди. Капитан почувствовал резкую боль, и вода окрасилась кровью. Он носил на груди множество ее наград, десятки шрамов от ее поцелуев, единственные шрамы заработанные за время службы, единственные награды. Наверх, наверх, пока объятия ее недостаточно крепки, вдохнуть несколько раз, судорожно, жадно и снова к ней. Пройти руками по линиям ее тела, прижаться, попытаться раствориться в ней. Член его скользнул по жесткой чешуе хвоста, раз, другой, пока не нашел расселину, холодную снаружи, но почти нестерпимо горячую внутри. Капитан нашел ритм, двигался взад-вперед, изредка поднимая голову над водой, чтобы вдохнуть, и как назойливую муху отгоняя очередную ненужную мысль, о том, как глупо он, наверное, выглядит со стороны, неуклюже барахтаясь в воде. Так же глупо, как рыба бьющаяся на суше.

Выгнув спину, со стоном, который вырвал пузыри воздуха изо рта, МакГанн кончил. И теперь только усталость догнала его. Неловко, с трудом, он выбрался из аквариума, пошатываясь, подошел к постели и повалился на ней, скрипнув пружинами. Потолок комнаты шел кругами, не давая заснуть, кровать качалась под ним, как не бывало в море в худший шторм. Капитан закрыл глаза. Тем временем Лорелей смотрела на него, с коварной жадностью, с бесконечной нежностью, прижимая ладонь ниже живота, закрывая вход в свой грот, пытаясь удержать в себе частичку МакГанна.

Ему снилось, что он под водой, в темноте, окруженный лесом каменных труб, из которых валил густой черный дым. Он слышал зов, как стон кракена, как пение кита, как молчание Лорелей. Капитан шел навстречу голосу, пока перед ним не открылось ущелье, в котором двигалось нечто исполинское, непостижимое. Глаза — желтые, сияющие — открылись в темноте. В каждом из них мог бы утонуть не один только МакГанн, не один только “Бродяга”, а весь королевский флот. Богиня, морская царица, мать всех русалок говорила с ним:

— Приди к нам… Приди к нам!..

— …Ты будешь нашим королем, — голос Лорелей был сдавленным, сиплым, непривычным к воздуху. Она обняла его, обвила своим хвостом, ища тепла и ласки. Капитан знал — в воде она могла бы петь, прекрасно, чарующе, страшно. Но она никогда не делала этого, даже для него.

Серый свет тоскливого утра лился из окна. Отдых вышел коротким и большую часть его МакГанн не помнил. Он надеялся, что в беспамятстве успел с кем-то подраться. Потом нужно будет взглянуть на костяшки, не сбиты ли. Он подумал, что скоро ему нужно будет вставать. В порту его уже ждал “Бродяга” и кто-то из команды уже возвращался на борт. А кто-то не собирался возвращаться вовсе, предпочитая залечь на дно на суше, а не в океане.

Капитан подумал, что случится, если он сейчас возьмет на руки Лорелей и отнесет ее к берегу, войдет с ней в прибой, по колено, по пояс, с головой. Что ждет его там? Сдержит ли она свое обещание? Или он просто утонет, как случалось это со всеми, кто слушал русалок? Или они не погибли, а пировали сейчас на дне, как морские цари, и никто не видел их больше, потому что они сами не хотели возвращаться?

И как всякий прошлый раз, он оставил эту мысль. Ему впору было смеяться. Даже если она хотела его утопить, что с того? Что это дало бы морскому народу? Его верность, или его предательство, или его смерть, были одинаково бессмысленны. Война была давно проиграна, в скольких боях он ни победил бы. И рано или поздно люди оставят попытки пробить блокаду, смирятся, что Британия больше не правит морями, что она никогда не правила морями, просто настоящие хозяева их, до поры, не обращали внимание на тех, кто копошится наверху.

Но все же капитан знал, что сейчас встанет, наденет помятую форму и побредет к причалу, где пришвартован “Бродяга”, чтобы снова выйти в необъятную соленую ширь.

Потому что он слышал зов, что доносился из моря.