Из Пекла в Начало

Да, не весело... Совсем не весело встречал родной город Саню.

В городе, раздираемом противоречиями между Донбассом и Западенщиной, Саня стоял как одинокая сосна на обрыве — неподвижный, но полный внутренней бури. Город охвачен тревогой. Уже отгремел Евро-Майдан, уже сторонники европейских ценностей сожгли в Одессе людей, имевших другие взгляды, а в Киеве по улицам маршируют украинские националисты из ОУН-УПА с различительными знаками Третьего Рейха и вспомогательных дивизий полиции. А в Лисичанске, куда вчера приехал Саня проведать родителей, уже прошёл референдум о независимости Луганской и соседней Донецкой Народных Республик, а у кинотеатра «Дружба» собираются первые отряды ополченцев Луганской Народной Республики.

Вообще, конечно, Саня это он для друзей и близких, а в миру - Александр Григорьевич Трофименко. Должность главного энергетика нефтеперерабатывающего завода обязывала подчинённых обращаться к нему по имени отчеству. Но звали его так не потому, что "положено". Было за что. Свою должность он заработал, что называется, с нуля.

Придя на Краснодарский НПЗ простым электриком, через несколько лет занял место мастера, а после ухода начальника электроцеха на пенсию, заступил на его должность. Так и пошло, как по накатанной дорожке, благо образование Сане позволяло не только браться за такие масштабные проекты как например, «Цифровизация системы мониторинга энергопотребления», но и доводить их до успешной точки завершения. Поэтому, когда действующий на то время главный энергетик, завёл разговор об уходе, то у ГенДира кандидатура уже была на примете.

И Саня, став Александром Григорьевичем, не подвёл. Под его спокойным, внимательным руководством огромная энергетика завода работала чётко, без сбоев. Это было его дело и он делал его честно. Он чувствовал завод, как хороший хозяин чувствует свой дом. Каждая магистраль, каждый мотор, каждый вентиль – все это было ему знакомо и близко. Он брался за дело спокойно, твердо, по-хозяйски. Его решения были простые и верные. Он умел найти выход, как умеют это делать только честные и умные люди. Он работал. И работал хорошо. Потому, что сам терпеть не мог лентяев и нытиков, тех, кто хитрил и отлынивал. Терпеть не мог несправедливости. Но к честным работягам, к тем, кто тянул лямку вместе со всеми, он был справедлив и по-свойски добр. Мог подсказать, помочь, поддержать. Его уважали. Не боялись, а именно уважали. Потому что видели: он свой парень, хоть и начальник. Он не кичился, не задирал нос. "Александр Григорьевич" – звучало тепло и уважительно. Не по приказу, а по-хорошему. Как зовут настоящего человека, большого мастера или верного товарища. Так зовут тех, на кого можно положиться. Саня для друзей. Александр Григорьевич для завода. И то, и другое – было правдой. Потому что он был настоящим. Большим и честным человеком.

И вот стоял сейчас этот большой и честный человек в полупустом фойе больницы им.Титова и думал – что же ему делать? Мысли бились, как перепуганные птицы в клетке. Отца, за день до Саниного приезда, забрала «скорая». Инсульт. Геморрагический. Врачи в городской больнице, куда едва успели довезти, лишь развели руками:

– Острейшая стадия. Обширное кровоизлияние. Кома. Давление скачет. Транспортировать – смерти подобно. Риск вклинения – огромный. Любая тряска, стресс….

В коридоре, усталая санитарка сказала Сане:

– Забирайте отца, если сможете. Завтра тут уже, может, и не будет никого. Или будет… кто похуже.

Она кивнула в сторону западных окраин.

Забрать? Как? Саня смотрел на отца, который лежал на старой кровати в палате. Бледный. Дышал тяжело, хрипло. Капельница, которую ему только что поставили, медленно капала. Запах лекарств смешивался с запахом пыли и страха. Он был все так же нетранспортабелен. Даже больше, чем вчера. Любая попытка вывезти его из города, под обстрелы, по разбитым дорогам, на блокпосты, где могли и задержать, и обыскать с пристрастием… Это было не спасение. Это было убийство. Медленное или мгновенное – от тряски, от скачка давления, от вклинения мозга. Да что там из города, его из больницы никуда нельзя перемещать.

Бросить? Оставить одного в этой больнице, без сознания, без ухода? Представить, как он, беспомощный, умирает на больничной койке… Саня сглотнул ком в горле. Нет. Это было не просто невозможно. Это было предательством. Предательством всего, что значил для него этот человек. Всего, чем был сам Саня – Александр Григорьевич Трофименко.

Саня повернулся от окна. Подошел к кровати. Поправил одеяло на отце, осторожно протер платочком уголок его рта. Руки больше не дрожали. Внутри было холодно и пусто, как в выключенном трансформаторе. Но решение пришло. Тихое и тяжелое, как кусок свинца.

Он достал из кармана мобильный телефон. Последние проценты заряда. Набрал номер жены в Краснодаре. Голос ее, полный слез и паники, резанул по слуху:

– Саш! Где ты?! Говорят, там уже… Выезжай! Немедленно! Есть..

– Лен… – его собственный голос прозвучал чужим, глухим. – Я не могу. Батю… Нет. Он… не переживет дорогу. Совсем. Физически не переживет. Я… остаюсь.

В трубке повисло молчание. Потом – рыдание, переходящее в истерику:

– Ты с ума сошёл?! Они же… Саша! Они убьют тебя! Всех! Ты слышишь?!

Он слышал. Слышал гул в стороне Северодонецка. Слышал хрип отца. Слышал вой жены в трубке. Слышал тихий голос внутри: Александр Григорьевич, на тебя можно положиться.

– Я должен остаться, Лен. Они с мамой одни. Совсем. Я не могу их бросить. И… я не могу убить его, пытаясь вывезти. Прости.

Он положил трубку. Выключил телефон. Заряда все равно не было. Заряда не было ни в чем. Только долг. Только холодная правда у кровати отца, в городе, который переставал быть своим.

Мать схватила Санину руку. Ее пальцы впивались в его кожу, холодные и сухие, как прутья.

– Саня... Санечка... – ее голос был не шепотом, а сдавленным криком отчаяния, заглушаемым грохотом за окном. – Уезжай. Сейчас же. Пока еще можно.

Она тряхнула его рукой с неожиданной силой. Глаза, обычно такие мягкие, горели лихорадочным блеском.

– Слушай меня! Папа, он... – она кивнула на мужа, и губы ее задрожали, – он уже там. Понимаешь? Уже не с нами. Капельница ... а его нет. Это... оболочка.

Слезы хлынули ручьём, но голос не дрогнул, закалённый материнским горем.

– А ты – живёшь. Ты – наш сын. Твоя Лена... наша внученька... Они ждут тебя! ТЫ им нужен! Живой! Уезжай, сынок! Ради Лены! Ради Катюши! Ради нас...

– А ты? – вырвалось у него хрипло – А ты, мам? Одна? Здесь? Как ты?...

– Я – остаюсь! – заявила она твердо, выпрямившись. Слезы ещё текли, но в позе появилась сталь. – Я – его жена. До конца. Я... буду рядом. Медсестры... те, что остались... помогут. А ты – должен уехать и ЖИТЬ! Ради нас. Ради себя. Ради них!

Она ткнула пальцем в воображаемый Краснодар.

– Это твой ДОЛГ теперь, Саня! Больше, чем сидеть тут и ждать непонятно чего вместе с нами!

Мольба в её глазах сменилась почти приказом. Материнский инстинкт самопожертвования заглушал все. Она готова была умереть здесь с мужем, но сын ДОЛЖЕН был спастись.

Саня закрыл глаза. В ушах стоял гул – то ли от разрывов, то ли от крови. Бежать? Бросить отца в коме, мать, готовую на смерть? Предать? Но и её слова о Лене, о Катюше... Они рвали душу. Она права: им он нужен живым.

Вечер опускался на Лисичанск подобно чёрному покрывалу, накинутому на умирающий костёр. Он стоял у окна и глядя на город вспоминал свою юность. Хотя... Какую там юность?! Ему самому только 38 лет!

Бывают моменты, когда человек должен выбирать: бежать от опасности или встретить её лицом к лицу. Александр знал, что каждый мужчина однажды сталкивается с испытанием, которое определяет его истинную сущность. Трофименко сжал в руке фотографию жены и дочери. Тонкий картон казался тяжелее свинца, но что-то более древнее и мощное, чем личное счастье, поднималось в его душе. Это была та же сила, что заставляла его деда идти в атаку во время Великой Отечественной, неукротимая воля к жизни, но не только к своей, а к жизни всего, что ты считаешь своим. История делалась здесь и сейчас, и он стал её частью — не по своей воле, но по зову крови.

Саня встал. Резко. Подошёл к отцу. Положил руку на его грудь.

– Держись, батя. Пошёл я… забой палить.

Старая шутка мастера-взрывника, которую отец всегда говорил перед каким ни будь сложным и важным делом. Теперь она звучала как клятва. Он повернулся и вышел из палаты, не оглядываясь.

Саня для матери уходил. Александр Григорьевич, для Краснодарского НПЗ, уходил наверное тоже.

Война пришла в Лисичанск. А Саня - в здание городского отдела милиции где располагался штаб народного ополчения Луганской Народной Республики в Лисичанске!