Из плесени и соплей

— Коллега! Это… это! — А-в Шестой взволновался настолько, что перетёк в четырёхмерный светящийся гиперкуб и начал излучать сейсмические волны.

А-е Девятый укоризненно погасил колебания и поправил геометрию пространства, заодно вернув Шестого в приличное для исследователя состояние конуса, и выжидательно молчал.

Шестой какое-то время боролся с собой: сквозь глухую черноту конуса пытался прорваться мигающий огоньками гиперкуб. Справился и начал с подобающей неторопливостью:

— Коллега, я всегда думал, что байки про Тринадцатого — всего лишь выдумки, чтобы развлечься и ужаснуться во время астрономических бурь, когда иные занятия недоступны…

А-е Девятый отреагировал одобрительным гамма-излучением, но, видя, что Шестой несогласен, скучающе озвучил:

— Байки и есть. Тринадцатого зазвездили, я полагаю, за тайные, но вовсе не такие чудовищные деяния, как ему приписывают.

— Нет! Я видел, коллега! — Шестой снова замигал. — Помните, про Тринадцатого говорили, что он как-то от скуки заразил ни в чём неповинную живую планету органикой?! Навалил гнили и мусора, а сверху высморкался…

Девятый скучливо перебил:

— Ну да, ну да: «…вылил на скалы безжизненной планеты шесть бочек заплесневелого желатинового клея и два ведра испорченной альбуминовой пасты, подсыпал туда забродившей рыбозы, пентозы и левуллозы и, словно мало было всех этих гадостей, добавил три больших бидона с раствором прокисших аминокислот, а получившееся месиво взболтал угольной лопатой, скособоченной влево, и кочергой, скрученной в ту же сторону…», — и, поняв, что Шестой согласно подрагивает: — Ну голубчик, это же известные страшилки, и даже не нами придуманные, у леманцев своровали. Там тоже есть некий Осмонд Левое Щупальце, создавший тошняков, а у эридан…

Тут Шестой отмер и посторонился:

— Смотрите сами, коллега, — и конус его ехидно заискрил.

Девятый подплыл и тоже уставился в пространственную линзу, и умолк. Шестой же, наоборот, запричитал:

— Планета молоденькая, четыре миллиарда лет всего… и ТАКОЕ! И ведь смотри, они уже всю поверхность захватили, а дальше что? Если она, голубушка, себя осознает со временем, это ж как ей неудобно будет, какой позор на все Галактики!

Девятый вглядывался со всё большим интересом:

— А ведь какая эволюция… живут всего ничего, и такой рост!

Шестой огорчённо замигал:

— Да-да, очень агрессивны. Еле ходят на своих ложноножках, но нагадить успевают по-крупному! И ведь сколь отвратительна органическая жизнь, каким надо быть извращенцем, чтобы создать подобное! Из соплей! Нет, не зря Тринадцатого зазвездили.

Девятый захихикал:

— Да, эти левовращающиеся белки, эта солёная водянистость… курьёз, конечно. Смешные.

Шестой скорбно поджал края конуса:

— Коллега, это вы от ужаса. Я понимаю, очень страшно, но… — и тут же сам снова стал гиперкубом и заверещал на ультразвуке: — И ведь дохнут, не успев родиться, а войны ведут масштаба, совершенно не соответствующего их ничтожности! А плодятся так, что и это не помогает! Сопротивление не осознающей себя планеты, все эти промывания, сиречь потопы, и извержения никак не подействовали! О, ужас! Галактика ещё не видела такой отвратительной живучей плесени!

Девятый деловито помог Шестому вернуться в приличное состояние и слегка досадливо спросил:

— Что, так ужасает?

Шестой мигал, отходя от приступа, и еле выдавил:

— Омерзительно, омерзительно! Нужно как можно скорее избавить ни в чём неповинную планету от соплей Тринадцатого! Срамник!

Девятый снова подошёл к линзе:

— Знаете, коллега, продолжительность жизни у них действительно… кхм… чуть ли не отрицательная, но сколько гениев рождается! И как это они своими белковыми мозгами додумались до логики как науки, поразительно!

Шестой тоже посмотрел:

— Да, логика изящная, — и, вглядевшись получше, — особенно четвёртый закон. Но посмотрите, как они это выворачивают: обладая логикой, только органика может поступать алогично! Ой, не могу, сейчас снова затесерракчусь! — и он отвернулся во избежание.

Огоньки, опоясывающие конус, побагровели и стали мутными.

Девятый упоённо, как будто не слыша, продолжал:

— И ведь какую философию создали. Обратите внимание, коллега, на революционные понятия любви, а также ада и Царства Небесного! Восхитительно! — и, с застенчивостью: — Ещё дефиниции мне у них очень нравятся.

Шестой уже настраивал астрономический скальпель и был слегка рассеян:

— Да, вот дефиниции жаль, конечно… а вырезать придётся всё подчистую, и в ментальном пространстве тоже. Там Царствием Небесным напакощено. Сейчас-сейчас, уничтожим со всеми дефинициями, и следа не останется.

Прицелился как следует и нажал на кнопку. Скальпель запищал, но тут же как подавился, и всё сущее исчезло для Шестого в ослепительной вспышке.

Ш-ы Тринадцатый разогнал шупальцем пыль и счастливо потянулся:

— Хорошо-то как! Всё-таки собратья несколько консервативны в своём желании принимать простые геометрические формы… так и до космической пыли недалеко, — и он гадко захихикал, глядя на радужную посверкивающую взвесь, стоящую в лаборатории — всё, что осталось от коллеги, А-в Шестого. Как и когда-то от А-е Девятого, чью форму предпочитал принимать Тринадцатый с тех пор, как его якобы зазвездили.

И снова уставился в линзу с живым интересом, бурча:

— «Сопли, сопли»… Что было, из того и создал! — и добавил ободряюще: — Не бои́сь, плесень, ты у меня ещё в космос полетишь!

* В рассказе использованы цитата из Станислав Лема, «Звездные дневники Ийона Тихого. Путешествие восьмое» и очевидные аллюзии на «Хирургию» Евгения Лукина. А также и неочевидные: на великих и ужасных Михаила Харитонова и Говарда Филлипса Лавкрафта.