Из записок доктора Ватсона

Часть первая

Завтрак, которого не было

Я никогда не мог привыкнуть к тому, как мои утренние размышления прерываются вторжением чужой беды. В то утро, в конце января тысяча восемьсот девяносто пятого года, Лондон был окутан привычным сырым туманом, и я полагал, что день пройдёт спокойно — за чтением медицинских журналов и наблюдением за тем, как Холмс, по своему обыкновению, или играет на скрипке, или предаётся раздумьям у камина.

Однако уже в девять часов утра в прихожей послышались торопливые шаги миссис Хадсон, а вслед за ними — женский голос, взволнованный и срывающийся на слёзы.

— Мистер Холмс! — воскликнула наша хозяйка, приоткрыв дверь. — К вам дама, очень расстроена. Говорит, по срочному делу.

Холмс, сидевший в кресле с утренней газетой, поднял глаза и коротко кивнул. Я отложил журнал.

В гостиную вошла женщина лет сорока, одетая в строгое чёрное платье, явно наспех накинутое поверх домашнего платья. Лицо её было бледно, глаза красны от недавних слёз, но в осанке чувствовалась порода — та сдержанная гордость, которая свойственна женщинам из хороших семей, даже в минуты отчаяния.

— Мистер Холмс, — начала она, не дожидаясь приглашения сесть, — я вдова. Моего мужа нашли мёртвым сегодня утром. Полиция говорит — сердечный приступ. Но я... я не верю.

Холмс поднялся и жестом указал ей на кресло у камина.

— Присядьте, сударыня, и расскажите всё по порядку. Чем подробнее, тем лучше. Ватсон, будьте добры, запишите.

Я достал записную книжку. Это стало нашей привычкой за долгие годы.

Женщину звали Марта Блэквуд. Её муж, Саймон Блэквуд, был торговцем антиквариатом, человеком состоятельным и уважаемым в своём кругу. Они жили в собственном доме на Торнтон-стрит, в Кенсингтоне — тихом районе, где селились почтенные семьи.

— Вчера вечером муж был в обычном расположении духа, — рассказывала миссис Блэквуд, сжимая в руках кружевной платок. — Мы пили чай в гостиной, он говорил о каких-то старых часах, которые собирался продать одному коллекционеру. Около одиннадцати он сказал, что хочет спуститься в подвал — проверить кое-какие ящики перед завтрашним отъездом. Он собирался утром в Брайтон по делам.

— Он часто спускался в подвал по ночам? — спросил Холмс, прикрыв глаза, словно обдумывая каждое слово.

— Иногда. У него там хранились вещи, которые он разбирал. Но обычно он предупреждал меня, если задерживался. Вчера я уснула, не дождавшись его. Решила, что он, вероятно, задремал в своём кабинете на первом этаже — с ним иногда такое случалось, когда он работал допоздна.

Холмс кивнул, не перебивая.

— Утром, — продолжала вдова, — он не вышел к завтраку. Это было странно. Ровно в восемь он всегда спускался в столовую, пил кофе и просматривал почту. Я прождала полчаса, потом послала горничную постучать в спальню. Спальня оказалась пуста, постель не тронута.

— Вы обыскали дом?

— Да. Мы обошли все комнаты, включая кабинет. Кроме подвала. Дверь в подвал была заперта. Заперта изнутри на засов.

При этих словах Холмс чуть приоткрыл глаза. Я заметил этот его жест — знак того, что деталь его заинтересовала.

— Продолжайте, сударыня.

— Я послала кучера за слесарем. Мистер Грейвз, он живёт через две улицы, пришёл быстро. Осмотрел дверь и сказал, что проще взломать, чем отпирать. Они с кучером высадили дверь плечом.

— И что вы увидели?

Голос миссис Блэквуд дрогнул, но она справилась с собой.

— Мой муж сидел в старом кожаном кресле у стены. Голова опущена на грудь, руки сложены на коленях. Горела газовая лампа, прикреплённая к стене возле кресла, — свет был зажжён, хотя на улице уже давно рассвело. Я... я вскрикнула и потеряла сознание.

— Кто ещё был в подвале?

— Слесарь, кучер. Потом прибежал констебль, вызвали врача. Врач сказал — сердечный приступ. Дверь была заперта изнутри, следов насилия нет. Полиция составила протокол и собиралась закрыть дело. Но я... я не могу поверить, что он просто умер. Не так.

— Что вас смущает, сударыня? — мягко спросил Холмс.

— Доктор сказал, что смерть наступила около трёх часов ночи. Если муж спустился в подвал в одиннадцать, почему он оставался там четыре часа? Что он делал всё это время? И потом... констебль, когда осматривал подвал, сказал, что там всё чисто. Но я, когда спускалась следом за слесарем, мельком увидела у самой стены, возле кресла, что-то тёмное, похожее на пятно. Возможно, мне показалось — я была в таком состоянии... но я запомнила.

Холмс взглянул на меня, и я понял: мы едем.

Через полчаса мы уже стояли у дверей дома номер семнадцать по Торнтон-стрит — аккуратного трёхэтажного особняка из серого кирпича, с высокими окнами и чугунной оградой. Лондонское утро было сырым и серым, мостовые блестели от недавнего дождя, и запах влажного камня смешивался с дымом из печных труб.

Нас встретил констебль, дежуривший у входа. В доме царила та особенная тишина, которая бывает только после смерти, — приглушённые голоса, осторожные шаги, запах воска и лекарств.

Миссис Блэквуд провела нас вниз, по узкой лестнице, к двери подвала. Дверь была выломана и прислонена к стене. За ней открывалась каменная лестница, уходящая в полумрак.

Холмс зажёг небольшую лампу, которую захватил с собой, и первым спустился вниз. Я последовал за ним.

Подвал оказался просторным, с низким сводчатым потолком и стенами из старого кирпича. Вдоль стен стояли стеллажи с ящиками, коробками, свёртками — всё это было покрыто тонким слоем пыли. В углу, у стены, стояло то самое кресло — массивное, с высокой спинкой, обитое потрескавшейся кожей. В кресле никого не было — тело уже унесли, но на сиденье осталась вмятина, а на полу возле него — несколько окурков и пустая коробка от спичек.

Холмс медленно обвёл лучом лампы помещение. Он молчал, и я знал: сейчас он впитывает каждую деталь — запахи, звуки, расположение предметов.

Я тоже огляделся. Воздух был спёртым, пахло сыростью, старой бумагой и ещё чем-то неуловимым, что я не мог определить. Где-то в углу тикали часы — наверное, те самые, о которых говорила вдова. Газовая лампа у кресла была погашена — кто-то, вероятно полиция, затушил её после обнаружения тела.

— Вы ничего не трогали? — спросил Холмс у констебля, стоявшего на лестнице.

— Никак нет, сэр. Только тело вынесли, по распоряжению врача. Лампу погасили, потому что она горела без надобности.

Холмс опустился на корточки у стены, где стояло кресло. Он долго разглядывал что-то, потом достал лупу и увеличительное стекло. Я подошёл ближе.

— Что там, Холмс?

Он не ответил. Провёл пальцем по каменному полу, затем поднёс руку к свету моей лампы. На подушечке пальца темнела крошечная крупица — что-то похожее на грязь, но странного рыжеватого оттенка.

— Ватсон, взгляните, — сказал он наконец. — Вы видите это?

Я наклонился. Действительно, на полу, почти у самой стены, виднелся едва заметный отпечаток — не след, а именно одно-единственное пятнышко, словно кто-то стряхнул грязь с подошвы, и одна крупица упала отдельно.

— Грязь? — предположил я.

— Не просто грязь. Обратите внимание на цвет. Это не лондонская уличная грязь, которая после дождя становится чёрной и маслянистой. Здесь примесь красной глины. Такая встречается только в определённых местах — например, на строительных участках, где роют котлованы, или в старых погребах, если стены сложены из особого сорта кирпича.

— Но здесь стены из обычного лондонского кирпича, — заметил я, оглядев кладку.

— Совершенно верно. Этот кирпич — жёлтый, местный. А крупица — красная. Она принесена извне.

Холмс достал конверт, аккуратно смахнул в него крупицу и спрятал в карман.

— Больше ничего? — спросил я.

— Ни одного следа. Ни отпечатков обуви, ни других частиц грязи у входа. Только это. И это странно.

Он обошёл подвал, осмотрел стеллажи, заглянул за ящики, постучал по стенам. Особое внимание уделил той стене, у которой стояло кресло. Провёл рукой по кирпичной кладке, затем приложил ухо и постучал костяшками.

— Что-то не так? — спросил я.

— Здесь есть сквозняк, Ватсон. Очень слабый, но он есть. Чувствуете?

Я подставил ладонь к стене. Действительно, едва заметное движение воздуха — как будто где-то есть щель.

— Возможно, старая вентиляция, — предположил я.

— Возможно, — согласился Холмс, но в его голосе не было уверенности. — Однако вентиляционные отверстия обычно располагают под потолком, а не у самого пола. И потом, взгляните сюда.

Он указал на пол перед стеной. Пыль здесь лежала неровно — словно кто-то недавно сдвигал тяжёлый предмет, а потом поставил на место.

— Вы думаете... — начал я.

— Я пока ничего не думаю, Ватсон. Я собираю факты. Но миссис Блэквуд оказалась наблюдательнее, чем полагает. Пятно, которое она запомнила, существует. И оно ведёт к стене.

Он отошёл к лестнице и ещё раз окинул взглядом помещение.

— Завтра, — сказал он, — мы вернёмся сюда с инспектором Лестрейдом. А пока... у меня есть одна мысль.

— Какая?

— Вы помните, что сказала миссис Блэквуд? Муж собирался в Брайтон по делам. Торговец антиквариатом, старые вещи, коллекционеры... Здесь пахнет не только сыростью, Ватсон. Здесь пахнет тайной.

Он поднялся по лестнице, и я последовал за ним, оставив подвал в тишине и полумраке.

Часть вторая

Тайна старой стены

На следующее утро Лондон встретил нас ледяным туманом, тем особенным, зимним, который проникает сквозь шинель и оседает влагой на лице. Когда мы с Холмсом подъезжали на кэбе к дому миссис Блэквуд, я слышал, как копыта лошади глухо стучат по булыжной мостовой, а извозчик то и дело покашливал в кулак, пытаясь согреться.

У ворот нас уже ждали. Инспектор Лестрейд, закутанный в тёплое пальто с поднятым воротником, расхаживал взад и вперёд по тротуару, то и дело потирая озябшие руки. Рядом с ним стоял молодой констебль с красным от холода носом, держа под мышкой объёмистый кожаный портфель с бумагами.

— Мистер Холмс, доктор Ватсон, — приветствовал нас Лестрейд, и пар вырвался из его рта густым облаком. — Признаться, я не совсем понимаю, зачем понадобилось вновь беспокоить вдову. Дело предельно ясное: сердечный приступ, дверь заперта изнутри, никаких следов насилия.

— И всё же, инспектор, — спокойно ответил Холмс, расплачиваясь с извозчиком и пряча кошелёк во внутренний карман пальто, — я попросил бы вас уделить мне полчаса. Обещаю, если я не найду ничего существенного, мы уйдём и больше не потревожим ни вас, ни миссис Блэквуд.

Лестрейд вздохнул с таким видом, словно соглашался на заведомо безнадёжное предприятие, но кивнул и последовал за нами к двери.

В доме было тепло и тихо. В прихожей горела газовая лампа, отбрасывающая мягкий жёлтоватый свет на полированное дерево мебели и тёмные обои. Пахло воском и сушёной лавандой — хозяйка, видимо, старалась поддерживать обычный порядок, несмотря на постигшее её горе.

Миссис Блэквуд встретила нас в гостиной. Она была одета в строгое чёрное платье из плотного шёлка, глухо закрытое у горла, и держалась с достоинством, хотя тени под глазами выдавали бессонную ночь.

— Мистер Холмс, — тихо произнесла она, — я рада, что вы вернулись. Мне всё ещё не верится, что его смерть была просто случайностью.

— Я сделаю всё, что в моих силах, сударыня, — ответил Холмс, слегка поклонившись. — С вашего позволения, мы спустимся в подвал ещё раз. Инспектор Лестрейд составит нам компанию.

Она молча кивнула и жестом указала на лестницу.

Когда мы спустились в подвал, Холмс первым делом зажёг лампу, которую принёс с собой, и, не говоря ни слова, направился к стене, где накануне обнаружил загадочную крупицу грязи. Лестрейд, стоя у лестницы, скептически оглядывал помещение, то и дело покачивая головой.

— Ну и что здесь такого примечательного? — спросил он, достав записную книжку и карандаш. — Стены как стены, ящики, хлам старый. Умер человек — жаль, конечно, но ничего криминального.

Холмс не ответил. Он опустился на колени перед стеной и провёл ладонью по полу, затем поднёс руку к самой кладке и замер, прислушиваясь. Я заметил, как напряглась его спина — верный признак того, что он что-то нашёл.

— Ватсон, — позвал он негромко, — подойдите сюда и прислушайтесь.

Я подошёл вплотную к стене и затаил дыхание. Сначала я не слышал ничего, кроме собственного пульса, но затем, сквозь тишину подвала, до меня донёсся едва уловимый звук — слабое шипение, похожее на движение воздуха сквозь узкую щель.

— Сквозняк, — сказал я. — Но он очень слабый.

— Именно, — кивнул Холмс. — А теперь взгляните на кирпичи.

Он поднёс лампу вплотную к стене, и я увидел то, чего не замечал вчера: между несколькими кирпичами в нижнем ряду были чуть более широкие зазоры, чем следовало ожидать в старой, но аккуратной кладке. Сами кирпичи выглядели новее остальных — их цвет был темнее, словно их клали позже и из другого материала.

— Это не просто стена, — произнёс Холмс, вставая и отряхивая колени. — Это замурованный проём.

Лестрейд, услышав это, подошёл ближе, и его скептицизм, казалось, слегка поубавился.

— Замурованный проём? — переспросил он, хмуря лоб. — Но зачем кому-то замуровывать проход в подвале?

— Это мы и выясним, — ответил Холмс. — Будьте любезны, инспектор, распорядитесь, чтобы принесли лом и молоток. И, если можно, пошлите кого-нибудь за слесарем Грейвзом — тем самым, который взламывал дверь. Я хотел бы задать ему несколько вопросов.

Лестрейд кивнул констеблю, и тот поспешно удалился, громко топая по каменным ступеням.

Ожидание было недолгим, но насыщенным. Холмс, вооружившись лупой, тщательно осмотрел каждый дюйм пола вокруг стены, собрал ещё несколько пылинок в конверты и даже исследовал старый, полуистлевший коврик, лежавший у кресла покойного. Я же, следуя его примеру, пытался обнаружить хоть что-то, что могло бы пролить свет на происходящее, но, признаться, видел лишь хаотичное нагромождение старых вещей, покрытых пылью и паутиной.

Вернулся констебль в сопровождении невысокого коренастого человека в замасленной куртке и кепке, сдвинутой на затылок. Это и был мистер Грейвз, слесарь. От него пахло табаком, машинным маслом и ещё чем-то неуловимо мастеровым — смесью металла и пота.

— Звали, ваша честь? — спросил он, обращаясь к Лестрейду, но поглядывая на Холмса с любопытством.

— Мистер Грейвз, — начал Холмс, — вы взламывали дверь в этот подвал позавчера утром. Опишите, пожалуйста, что вы видели, когда вошли.

Слесарь почесал затылок, сдвинув кепку ещё дальше.

— Ну, дверь мы высадили с кучером вдвоём. Засов был задвинут крепко, пришлось плечом жать. Вошли — а он сидит в кресле. Я сразу понял — готов. Лицо белое, руки сложены. Лампа горит. Больше никого.

— Вы заметили что-нибудь необычное? Любые мелочи: запах, звук, положение предметов?

Грейвз наморщил лоб, припоминая.

— Запах? Пылью пахло, сыростью. Ещё табаком — он, видать, курил перед смертью. На полу окурки валялись. А больше... нет, вроде всё обычно.

— А эта стена? — Холмс указал на подозрительную кладку. — Вы обратили на неё внимание?

Слесарь подошёл, пригляделся.

— Стена как стена. Кирпич старый. Хотя... постойте-ка. — Он прищурился и провёл пальцем по швам. — А ведь свежая кладка-то. Года два-три, не больше. Я сразу не приметил, а теперь вижу: раствор другой, светлее.

Холмс удовлетворённо кивнул и взглянул на Лестрейда.

— Видите, инспектор? Даже непрофессиональный глаз замечает разницу. Здесь явно что-то скрыто.

Лестрейд только крякнул, но ничего не сказал.

Через четверть часа принесли лом и молоток. Холмс сам взялся за дело, но после нескольких ударов стало ясно, что кладка поддаётся легко — раствор оказался не таким прочным, как в старых стенах. Уже через несколько минут в стене образовалось отверстие, достаточное, чтобы в него мог пролезть человек.

Оттуда потянуло холодом и затхлостью — тем особенным запахом подземелья, который не спутаешь ни с чем. Я невольно отступил на шаг, но Холмс, ни секунды не колеблясь, просунул в отверстие лампу и осветил пространство за стеной.

— Там ход, — сказал он спокойно. — Узкий, но проходимый.

Лестрейд присвистнул.

— Чёрт возьми, Холмс. Вы были правы. Но куда он ведёт?

— Это мы сейчас выясним.

Холмс первым протиснулся в отверстие, и я последовал за ним, стараясь не отставать. Лестрейд, ворча себе под нос, полез следом, прихватив с собой полицейский фонарь.

За стеной открылся узкий коридор, выложенный старым кирпичом, местами осыпавшимся. Пол был земляной, сырой, и наши шаги звучали глухо, почти без эха. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пахло гнилью и ещё чем-то неуловимо металлическим. Где-то далеко капала вода — мерное, успокаивающее «кап-кап-кап», которое в этом мрачном месте казалось зловещим.

Холмс двигался медленно, освещая путь лампой и внимательно разглядывая стены. Я заметил, что на земле кое-где виднелись следы — нечёткие отпечатки обуви, почти стёртые временем и сыростью, но всё же различимые.

— Здесь кто-то ходил, — тихо сказал я. — И не раз.

— Да, Ватсон. И, судя по состоянию следов, не так давно. Возможно, в ту самую ночь.

Мы прошли шагов двадцать, когда коридор сделал поворот и упёрся в деревянную дверь, обитую проржавевшим железом. Дверь была приоткрыта — щель достаточно широкая, чтобы просунуть руку.

Холмс осторожно толкнул её плечом, и она подалась с жутким скрипом, от которого у меня мороз пробежал по коже.

За дверью оказалось небольшое помещение — что-то вроде старого погреба, но явно не относящегося к дому Блэквуда. Здесь стояли пустые деревянные ящики, валялись какие-то тряпки, а в углу, на грубо сколоченном столе, горела свеча — догоревшая почти до основания, с длинным нагарём.

— Кто-то был здесь совсем недавно, — прошептал Лестрейд, и в его голосе впервые за всё утро прозвучало неподдельное волнение. — Свеча ещё не успела остыть.

Холмс подошёл к столу и взял свечу в руки, внимательно осмотрев оплывший воск и застывшие потёки.

— Этой свечи хватило бы часа на три-четыре. Если предположить, что её зажгли около полуночи, то погасла она примерно в три-четыре утра. — Он поднял глаза на нас. — Время смерти Блэквуда.

— Значит, здесь кто-то был в ту ночь, — произнёс я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Но кто? И откуда он пришёл?

— Это мы узнаем, Ватсон. — Холмс обвёл лампой помещение и указал на противоположную стену, где виднелась ещё одна дверь, на этот раз обитая свежим железом. — Выход там. И, судя по всему, он ведёт на поверхность.

Лестрейд двинулся было к двери, но Холмс остановил его жестом.

— Не торопитесь, инспектор. Прежде чем мы выйдем наружу, нужно осмотреть всё здесь с величайшей тщательностью. Каждая деталь может оказаться важной.

Я понимал его осторожность. Мы стояли в помещении, которое явно использовалось кем-то тайно, возможно годами. Пыль на ящиках, старая мебель, свеча — всё это говорило о том, что хозяин дома, Саймон Блэквуд, либо знал об этом ходе, либо сам им пользовался. Но тогда почему он умер в кресле, в запертом подвале, а не здесь, в этом тайном убежище?

Вопросы множились, а ответов пока не было.

Холмс тем временем методично обыскивал помещение. Он открывал ящики, перебирал тряпьё, заглядывал во все углы. В одном из ящиков он обнаружил несколько старых писем, перевязанных выцветшей лентой, и, бегло просмотрев их, спрятал во внутренний карман. В другом — пустой флакон из-под лекарства, на котором ещё сохранилась аптечная наклейка.

— Что это? — спросил я, заглядывая через его плечо.

— Склянка из-под настойки опия, — ответил Холмс, поднося её к свету. — Аптека на Оксфорд-стрит. Но пузырёк совершенно сухой, значит, его содержимое использовали недавно.

— Опий? — переспросил Лестрейд. — Вы думаете, его отравили?

— Я пока ничего не думаю, инспектор. Я собираю улики.

Он аккуратно завернул флакон в носовой платок и положил в карман, после чего направился ко второй двери.

— Теперь, пожалуй, можно выйти наружу. Будьте осторожны — мы не знаем, что нас ждёт.

Дверь открылась легко, без скрипа — петли были недавно смазаны. За ней оказался короткий коридор, заканчивающийся крутой лестницей, сложенной из грубого камня. Мы поднялись по ней, и через несколько минут упёрлись в ещё одну дверь, на этот раз деревянную, обитую войлоком для звукоизоляции.

Холмс толкнул её, и мы вышли... в пустой дом.

Это был явно жилой, но давно покинутый особняк. В комнатах, куда мы попали, царил полумрак — окна были заколочены досками, мебель накрыта чехлами, на полу толстый слой пыли. Пахло запустением, мышами и ещё чем-то неуловимо горьким.

— Где мы? — спросил Лестрейд, озираясь по сторонам.

— Судя по планировке и расположению, — ответил Холмс, — это дом, стоящий через два участка от владения Блэквуда. Я обратил внимание на него, когда мы подъезжали. Он давно продаётся, и, насколько я знаю, уже несколько лет пустует.

— Но если он пустует, — начал я, — то как...

— То, что дом пустует официально, Ватсон, не означает, что в него никто не заходит. Напротив, пустующие дома — идеальное место для тайных встреч, укрытий и... иных дел.

Холмс прошёл через комнату, стараясь не поднимать пыли, и выглянул в окно сквозь щель между досками.

— Да, я не ошибся. Мы на Грейт-Торнтон-стрит, дом двадцать три. От дома Блэквуда нас отделяют два участка. Подземный ход соединяет их.

— Но зачем? — вырвалось у меня. — Зачем мистеру Блэквуду нужен был тайный ход в пустой дом?

— А вот это, дорогой друг, и есть главный вопрос. И ответ на него, смею предположить, кроется в тех письмах, которые я нашёл.

Он достал из кармана перевязанные лентой конверты и показал мне.

— Взгляните на почерк, Ватсон. Он принадлежит явно не самому Блэквуду. И адресованы они не ему. Это письма к некоей миссис Элинор Грейвз, проживавшей, судя по обратному адресу, где-то в Суссексе. Датированы они началом восьмидесятых годов.

— Грейвз? — переспросил я. — Та же фамилия, что у слесаря?

— Совпадение или нет — пока рано судить. Но то, что слесарь Грейвз появился в этом деле не случайно, я начинаю подозревать всё сильнее.

Лестрейд, всё это время молчавший, наконец не выдержал.

— Холмс, вы хотите сказать, что смерть Блэквуда — не сердечный приступ? Что его убили?

— Я хочу сказать, инспектор, — медленно произнёс Холмс, пряча письма обратно в карман, — что здесь пахнет не просто смертью. Здесь пахнет тайной, которую скрывали много лет. И, возможно, именно эта тайна и стала причиной того, что Саймон Блэквуд сидит сейчас в морге, а не пьёт утренний кофе в своей столовой.

Он направился к выходу из пустого дома, и мы последовали за ним, оставив позади и подземный ход, и старые письма, и вопросы, на которые ещё предстояло найти ответы.

Часть третья

Письма из прошлого

Два следующих дня прошли в напряжённом ожидании. Холмс, как это часто с ним случалось в разгар расследования, почти не выходил из комнаты, погружённый в изучение писем, найденных в подземном ходе, и каких-то старых справочников, которые он принёс из библиотеки на Рассел-сквер. Я же, напротив, пытался вести обычную жизнь — принимал пациентов, делал записи в дневнике, но мысли мои то и дело возвращались к таинственному подвалу и пустому дому на Грейт-Торнтон-стрит.

Помню, вечером второго дня, когда за окнами уже сгустились сумерки и газовые фонари на Бейкер-стрит зажглись тусклым оранжевым светом, Холмс вдруг отложил скрипку, на которой играл уже битый час какие-то меланхоличные мелодии, и резко обернулся ко мне.

— Ватсон, — сказал он, и в голосе его звучало то знакомое возбуждение, которое всегда предвещало прорыв в расследовании, — я, кажется, понял, куда нам следует направиться завтра утром.

— Куда же? — спросил я, откладывая газету.

— К слесарю Грейвзу. И не просто к слесарю, а к его прошлому. Эти письма, которые я нашёл... они адресованы женщине по фамилии Грейвз. Элинор Грейвз. А наш слесарь, мистер Томас Грейвз, как значится в адресной книге, проживает на Торнтон-стрит уже пятнадцать лет. И он женат. На женщине по имени Элинор.

Я присвистнул.

— Вы думаете, это его жена?

— Не думаю, Ватсон. Я почти уверен. Но уверенность — не знание. Нам нужно поговорить с ней. Или с ним. Или с ними обоими.

Он подошёл к камину и, глядя на пляшущие языки пламени, задумчиво произнёс:

— В этих письмах, датированных восемьдесят третьим годом, речь идёт о некоем ребёнке, которого Элинор Грейвз вынуждена была отдать на воспитание в чужую семью. Отец ребёнка, судя по всему, был человеком состоятельным, но женатым, и не мог признать своё отцовство. Имени его в письмах не указано — только инициалы «С.Б.».

— С.Б.? — переспросил я, и внезапно меня осенило. — Саймон Блэквуд?

— Именно так, Ватсон. Саймон Блэквуд. Торговец антиквариатом, который, как выясняется, в молодости имел связь с женщиной не своего круга. Элинор Грейвз тогда была, судя по письмам, горничной в доме его родителей. Ребёнка, мальчика, отдали в другую семью, а Элинор вскоре вышла замуж за человека своей среды — слесаря Томаса Грейвза.

— И этот мальчик... — начал я, но Холмс перебил меня жестом.

— Этот мальчик, Ватсон, должен был сейчас быть примерно двадцати трёх — двадцати четырёх лет. Ровесник того молодого человека, который, как я выяснил, последние полгода работал в антикварной лавке Блэквуда помощником.

Я вскочил с кресла.

— Вы хотите сказать, что Блэквуд взял на работу собственного незаконного сына? И не знал об этом?

— Или знал, Ватсон. Или догадывался. А может быть, именно поэтому и взял. Люди часто, сами того не осознавая, тянутся к тем, кто связан с ними кровными узами. Это одна из тех иррациональных сил, которые движут человеческими поступками вопреки логике и расчёту.

Он помолчал, затем добавил тише:

— Но есть и другая возможность. Молодой человек мог сам узнать правду. И тогда его появление в лавке Блэквуда — не случайность, а тщательно спланированный шаг. Шаг, целью которого могло быть что угодно: от желания сблизиться с отцом до... до мести.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шипением газа в рожках и потрескиванием углей в камине. Где-то на улице прогрохотал кэб, и стук копыт по булыжной мостовой прозвучал неожиданно громко, словно напоминая о том, что Лондон живёт своей обычной жизнью, не подозревая о драмах, разворачивающихся в его тихих домах.

На следующее утро мы отправились на Торнтон-стрит, но не к дому Блэквуда, а к скромному двухэтажному домику в конце улицы, где, согласно адресной книге, проживал слесарь Томас Грейвз с супругой.

Утро было морозным, но ясным. Солнце, редкий гость в зимнем Лондоне, пробивалось сквозь тучи и освещало фасады домов, делая их почти нарядными. Из печных труб поднимался ровный дым, и воздух пах углём и свежестью одновременно.

Дверь нам открыла женщина лет пятидесяти, с усталым, но ещё красивым лицом и седыми прядями в тёмных волосах, убранных в строгий пучок. Одета она была в простое шерстяное платье с высоким воротом и белоснежный фартук — видно, что к порядку привыкла с молодости.

— Миссис Грейвз? — спросил Холмс, снимая шляпу.

Она посмотрела на нас с настороженностью, но профессиональным взглядом женщины, привыкшей к неожиданным визитам.

— Да. А вы кто будете?

— Меня зовут Шерлок Холмс. Это мой коллега, доктор Ватсон. Мы хотели бы поговорить с вами о деле, связанном с мистером Блэквудом.

При звуке этой фамилии лицо её дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки и, посторонившись, пригласила нас войти.

— Проходите. Томас на работе, но я вас выслушаю.

Мы оказались в небольшой, но чистой гостиной, обставленной просто, но со вкусом. В углу тикали высокие напольные часы, на каминной полке стояли фотографии в рамках — свадебные, семейные, детские. Одна из них привлекла внимание Холмса: молодой человек лет двадцати, в форме клерка, с умными, чуть грустными глазами.

— Ваш сын? — спросил Холмс, кивая на фотографию.

Миссис Грейвз замерла на мгновение, затем ответила глухо:

— Да. Наш приёмный сын. Джеймс.

— Приёмный? — переспросил Холмс мягко. — Вы взяли его в семью, когда он был совсем маленьким?

Она молча кивнула, и я заметил, как дрогнули её руки, сжимающие край фартука.

— Миссис Грейвз, — продолжал Холмс, всё так же мягко, но настойчиво, — я не собираюсь вмешиваться в вашу семейную жизнь. Но то, что произошло с мистером Блэквудом, может быть связано с прошлым. С прошлым, которое вы, вероятно, хранили в тайне много лет.

Она подняла на него глаза — в них стояли слёзы, но голос оставался твёрдым.

— Я никого не убивала. И Томас не убивал. Мы честные люди, мистер Холмс.

— Я и не говорю, что убили вы. Но кто-то, возможно, знал правду. И эта правда могла стать причиной.

Она долго молчала, глядя в окно, за которым проезжали редкие экипажи и шли по своим делам лондонцы. Затем, глубоко вздохнув, произнесла:

— Да, у меня был ребёнок. В восемьдесят третьем году. Я служила горничной в доме Блэквудов, в их старом поместье в Суссексе. Молодой Саймон... он был красивый, галантный. Я была глупая девчонка. А когда я забеременела, его отец дал мне денег и велел уехать. Ребёнка я должна была отдать в другую семью, чтобы не позорить их имя.

— И вы отдали?

— А что мне оставалось? — в голосе её прозвучала горечь. — Я была одна, без средств, без родных. Томас, он хороший человек, он взял меня замуж, зная всё. И мальчика мы взяли назад, когда ему было три года. Те женщины, которым его отдали сначала, оказались пьяницами. Томас сам поехал и забрал его. Мы вырастили его как родного. Он и не знал ни о чём до недавнего времени.

— До недавнего? — быстро переспросил Холмс. — Когда он узнал?

— Полгода назад. К нам пришёл человек. Какой-то частный сыщик, нанятый, как он сказал, «по поручению заинтересованной стороны». Он разыскал нас, задавал вопросы. Джеймс тогда всё услышал. Он очень переживал. А потом... потом он устроился на работу к мистеру Блэквуду. Сказал, что хочет посмотреть на него, узнать, что за человек его настоящий отец.

— И вы позволили?

— А как я могла запретить? Он уже взрослый. Ему двадцать три года. Я только просила его быть осторожным. И держаться подальше от всего этого.

Она замолчала, и в тишине я снова услышал мерное тиканье часов, словно они отсчитывали последние минуты перед чем-то неизбежным.

— Где сейчас ваш сын, миссис Грейвз? — спросил Холмс.

— Не знаю. Третьего дня он ушёл и не вернулся. Я думала, может, на работе задержался, но в лавке сказали, что его нет. Я уже и в полицию хотела заявить, да Томас отговорил — сказал, что малый взрослый, может, просто решил побыть один.

Холмс и я переглянулись. Третьего дня — это как раз день смерти Блэквуда.

Мы покинули дом Грейвзов в тяжёлом молчании. На улице уже начал накрапывать мелкий дождь, и капли звонко стучали по козырьку нашего кэба, когда мы ехали обратно на Бейкер-стрит.

— Что думаете, Ватсон? — спросил Холмс, глядя на проплывающие мимо серые фасады.

— Думаю, что этот Джеймс — главный подозреваемый. Он узнал правду, пришёл к отцу, возможно, между ними произошла ссора... и Блэквуд умер. Но дверь была заперта изнутри. Как он вышел?

— Через тайный ход, — спокойно ответил Холмс. — Который, как мы выяснили, ведёт в пустой дом. Если Джеймс знал о существовании этого хода — а он мог узнать о нём от матери, которая служила в доме Блэквудов много лет назад, — то он мог войти и выйти, не оставив следов, кроме одной-единственной крупицы грязи, которую мы нашли.

— Но зачем ему убивать отца? Из мести?

— Возможно. А возможно, из страха. Или из отчаяния. Мы не знаем, что произошло между ними в ту ночь. Но теперь, Ватсон, нам нужно найти самого Джеймса. И как можно скорее.

Однако найти молодого человека оказалось не так просто. В антикварной лавке на Оксфорд-стрит, где он работал, нам сообщили, что Джеймс не появлялся уже три дня. Хозяин лавки, пожилой еврей с умными глазами и седой бородкой, только разводил руками:

— Хороший был работник, тихий, старательный. Но в последнее время сам не свой ходил. Я думал, может, болен.

— Он говорил с кем-нибудь? Встречался с кем-то после работы? — допытывался Холмс.

— Не знаю, господин. Людей у нас много ходит. Коллекционеры, перекупщики, просто любопытные. Может, и встречался. Но мне не докладывал.

Холмс поблагодарил и вышел на улицу. Дождь уже кончился, но воздух оставался сырым и холодным. Где-то неподалёку разносчик газет выкрикивал заголовки вечерних выпусков, и его голос смешивался с грохотом омнибусов и цоканьем копыт.

— Ватсон, — сказал вдруг Холмс, останавливаясь, — нам нужно вернуться в подвал. И в пустой дом. Сегодня же.

— Зачем? — удивился я.

— Потому что Джеймс Грейвз, если он не убивал, может прятаться там. А если убил — тем более. У него нет других убежищ. Домой он не вернулся, в лавке не появляется. Где ещё можно спрятаться в Лондоне человеку без денег и связей? Только там, где он уже был и где его не найдут.

— Но полиция уже осмотрела пустой дом, — возразил я.

— Полиция осмотрела, но не обыскала. Лестрейд искал явные улики, а не человека. А человек, если он хочет спрятаться, умеет это делать лучше, чем полицейские — искать.

Он махнул рукой, останавливая кэб, и через минуту мы уже катили обратно в Кенсингтон.

В пустой дом мы проникли тем же путём, что и в прошлый раз — через подвал Блэквуда и подземный ход. Холмс настоял на том, чтобы не привлекать внимания и не заходить с улицы, где нас мог заметить случайный прохожий или, что хуже, полицейский патруль.

В подземном ходе было по-прежнему сыро и темно. Наши шаги звучали глухо, и я слышал, как где-то вдалеке капает вода — тот же мерный, успокаивающий звук, который теперь казался мне зловещим предвестником.

В пустом доме ничего не изменилось — те же заколоченные окна, та же пыль на полу. Но Холмс, пройдя через комнату, вдруг остановился и поднял руку, призывая к тишине.

— Слышите? — прошептал он.

Я прислушался. Сначала ничего не было слышно, кроме собственного дыхания и далёкого шума города. Но затем, откуда-то сверху, донёсся слабый звук — словно кто-то двигал мебель или ходил по полу.

— Там кто-то есть, — одними губами произнёс Холмс.

Мы осторожно поднялись по лестнице на второй этаж. Звуки становились отчётливее — шаги, потом скрип половиц, потом тихий, едва слышный стон.

Холмс толкнул дверь одной из комнат.

За дверью оказалась небольшая спальня, когда-то, видимо, хозяйская. У стены стояла кровать, застеленная пыльным покрывалом, а на кровати, скорчившись в три погибели, лежал молодой человек в мятой одежде. Лицо его было бледным, под глазами тёмные круги, на щеках — небритая щетина.

Он поднял голову и уставился на нас испуганным взглядом.

— Кто вы? — хрипло спросил он.

— Меня зовут Шерлок Холмс. А это доктор Ватсон. Мы ищем Джеймса Грейвза.

Молодой человек медленно сел, проведя рукой по лицу.

— Это я, — сказал он тихо. — Вы от полиции?

— Нет, — ответил Холмс, подходя ближе и внимательно разглядывая юношу. — Мы частные лица. Ваша мать очень беспокоится о вас.

При упоминании матери лицо Джеймса дрогнуло.

— Мама... она знает, где я?

— Нет. Но она сказала нам, что вы не появлялись дома три дня. С той самой ночи, когда умер ваш отец.

При слове «отец» Джеймс вздрогнул, словно от удара хлыстом.

— Он не был моим отцом, — глухо сказал он. — Не был. Он просто... он просто сделал мою мать несчастной, а потом бросил.

— Вы видели его в ту ночь? — спросил Холмс, садясь на ветхий стул напротив кровати.

Джеймс долго молчал. За окном, сквозь щели в досках, пробивался тусклый свет уличных фонарей, и в этом полумраке его лицо казалось маской — застывшей и чужой.

— Видел, — наконец сказал он. — Я пришёл к нему через подземный ход. Мать рассказывала, что в старом доме Блэквудов есть такой ход — его прорыли ещё в прошлом веке контрабандисты. Я нашёл его, когда работал в лавке. Думал, что смогу... смогу поговорить с ним наедине.

— О чём?

— Обо всём. О том, почему он бросил мою мать. Почему никогда не интересовался мной. Почему я должен был расти в чужой семье и только случайно узнал правду. Я хотел... я хотел просто посмотреть ему в глаза и спросить.

Голос его дрогнул, но он справился с собой.

— И что произошло?

— Он сидел в кресле, курил. Когда я вышел из-за стены, он сначала испугался, потом узнал меня — я несколько раз приходил к нему в лавку с поручениями от хозяина. Он сказал: «Джеймс? Что ты здесь делаешь?». А я ответил: «Я ваш сын». И он... он засмеялся.

— Засмеялся? — переспросил я невольно.

— Да. Он засмеялся и сказал: «Мальчик мой, у меня нет и не было никаких сыновей. Твоя мать, видно, напутала что-то. Или просто хочет денег. Вы все хотите только денег». — Джеймс сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я сказал ему, что у меня есть письма. Письма, которые моя мать хранила все эти годы. А он... он выхватил их у меня из рук, посмотрел и бросил в камин.

— В камин? — Холмс нахмурился. — Но в подвале нет камина.

— Там есть небольшая печка, в углу, для тепла. Он держал там уголь. Я не успел ничего сделать — письма сгорели за секунду. А он сидел и улыбался. Сказал: «Теперь у тебя нет никаких доказательств. Убирайся, пока я не вызвал полицию».

— И вы ушли?

— Я... я не помню. Помню только, что у меня всё плыло перед глазами. Я хотел его ударить, но не мог пошевелиться. А потом он вдруг схватился за сердце, лицо его перекосилось, и он начал падать из кресла. Я подхватил его, усадил обратно, но он уже не дышал. Совсем.

Джеймс закрыл лицо руками, и плечи его затряслись.

— Я не убивал его. Клянусь, я не убивал. Он сам... у него было больное сердце, я знал это от матери. Но я не мог оставаться там. Я испугался. Выбежал через ход, вернулся сюда и сижу тут три дня, не зная, что делать.

В комнате повисла тишина. Где-то далеко прогудел паровой катер на Темзе, и этот низкий звук показался мне голосом самого города — равнодушного и огромного.

Холмс поднялся и подошёл к окну, глядя в щель между досками на улицу.

— Вы сказали, что он бросил письма в печку. Но я нашёл письма в подземном ходе, в ящике стола.

Джеймс поднял голову, и в глазах его мелькнуло недоумение.

— Не может быть. Я видел, как они сгорели. Все до одного.

— Значит, — медленно произнёс Холмс, — те письма, что сгорели, были подделкой. А настоящие хранились в другом месте. И тот, кто их туда положил, знал, что рано или поздно они будут найдены.

Он обернулся к нам, и в глазах его горел тот холодный огонь, который я видел только в минуты величайшего напряжения мысли.

— Ватсон, вы понимаете, что это значит? Блэквуд знал, что у него есть сын. Знал и хранил письма как доказательство. Но кому-то понадобилось, чтобы Джеймс пришёл к нему именно в ту ночь и стал свидетелем смерти. Кто-то подстроил эту встречу. И этот кто-то — настоящий убийца.

Холмс снова повернулся к Джеймсу:

— Мистер Грейвз, я хочу, чтобы вы вспомнили всё, до мельчайших подробностей. Вы сказали, что письма, которые вы показали отцу, сгорели в печке. Откуда вы их взяли?

— Мать отдала мне их несколько месяцев назад, когда я сказал, что хочу найти отца. Она долго не хотела, но потом согласилась. Сказала, что хранила их все эти годы, на всякий случай.

— И вы уверены, что это были именно те письма, которые вы нашли в её вещах? Никаких сомнений?

Джеймс нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Почерк был тот же... женский, аккуратный. Бумага старая, пожелтевшая. Да, я уверен.

— А теперь скажите: когда вы в последний раз видели эти письма до того, как показали их отцу?

— Вечером того же дня. Я достал их из кармана, перечитал ещё раз, сидя в пустом доме, перед тем как спуститься в подвал. Хотел удостовериться, что не ошибаюсь.

— И они были в вашем кармане, когда вы вошли к Блэквуду?

— Да. Я достал их сразу, как только он засмеялся. Протянул ему, чтобы он сам прочитал.

Холмс подался вперёд.

— И он взял их?

— Да. Вырвал у меня из рук. Посмотрел, усмехнулся и бросил в печку. Я даже не успел ничего сделать — они вспыхнули мгновенно.

— А до того, как вы их достали, вы не выпускали их из рук? Может, клали куда-то, пока ждали?

Джеймс задумался, и вдруг лицо его изменилось.

— Был один момент. Когда я шёл по подземному ходу, мне показалось, что сзади кто-то есть. Я обернулся, прислушался — но ничего не услышал, кроме мерного капанья воды где-то в глубине и слабого гула воздуха, тянущего из щелей. Я поставил фонарь на пол, положил письма на ящик, чтобы поправить куртку, — всего на несколько секунд. Шум воды и ветра заглушал все остальные звуки, и я, признаться, даже не подумал, что кто-то может быть рядом.

Холмс удовлетворённо кивнул и взглянул на меня.

— Вот оно, Ватсон. В те несколько секунд, в темноте подземного хода, кто-то подменил письма. Подложил фальшивку, а настоящие забрал. А потом, когда Блэквуд сжёг подделку, этот человек получил то, что хотел: настоящие письма оказались у него, а Джеймс — главным подозреваемым.

Часть четвёртая

Вдова и тень

Мы привезли Джеймса Грейвза на Бейкер-стрит. Миссис Хадсон, взглянув на бледного, измождённого юношу, ахнула и немедленно принялась хлопотать — принесла горячий чай, разогрела суп, достала свежеиспечённый хлеб. Джеймс ел жадно, словно не пробовал горячей пищи несколько дней, и я подумал, что, вероятно, так оно и было — в пустом доме не найти ни еды, ни тепла, только сырость и пыль.

Холмс тем временем сидел в своём кресле, полузакрыв глаза и сложив кончики пальцев вместе. Я знал этот его жест — он обдумывал услышанное, раскладывал по полочкам каждую деталь, каждое слово, каждый взгляд.

Ночь я провёл беспокойно. Ворочался, прислушивался к шагам Холмса в соседней комнате — он долго ходил взад и вперёд, потом заиграл на скрипке что-то грустное и тягучее. Джеймса уложили в моей спальне, а я устроился на диване в гостиной, но сон не шёл.

Где-то около трёх часов ночи, когда за окнами стихли последние экипажи и Лондон погрузился в ту особенную предрассветную тишину, я услышал, как Холмс остановился у двери и тихо произнёс:

— Спокойной ночи, Ватсон. Завтра будет долгий день.

Я хотел ответить, но не успел — сон наконец сморил меня.

Утро встретило нас плотным туманом, тем самым знаменитым лондонским супом, который проникает в лёгкие и заставляет чихать даже самых здоровых людей. Когда мы вышли на улицу, фонари ещё горели, хотя было уже около девяти, и их жёлтые огни расплывались в молочной мгле призрачными пятнами.

Миссис Блэквуд приняла нас в той же гостиной, где мы видели её в первый раз. Сегодня она была одета в траурное платье из тяжёлого чёрного крепа, и лицо её казалось ещё бледнее на фоне тёмной ткани. В комнате пахло ладаном и сушёными цветами — обычный запах дома, где недавно побывала смерть.

— Мистер Холмс, доктор Ватсон, — приветствовала она нас сдержанным кивком. — Вы нашли что-то новое?

— Нашли, сударыня, — ответил Холмс, усаживаясь в кресло и принимая свою обычную позу — кончики пальцев вместе, взгляд внимательный, чуть прищуренный. — И теперь у меня есть к вам несколько вопросов, на которые я очень надеюсь получить честные ответы.

— Я всегда говорю правду, — холодно произнесла она.

— В таком случае, скажите: знали ли вы о существовании подземного хода, соединяющего ваш подвал с пустующим домом по соседству?

На мгновение в её глазах мелькнуло что-то — испуг? растерянность? — но она быстро взяла себя в руки. Я заметил, как дрогнули её пальцы, сжимающие кружевной платок, но Холмс не стал давить. Возможно, он уже тогда понимал, что она лжёт, но лжёт не из злого умысла, а из страха — страха скандала, страха за репутацию семьи, страха перед правдой.

— Нет, — ответила она ровным голосом. — Я не знала. Муж никогда не говорил мне о нём.

— Странно, — задумчиво произнёс Холмс. — Очень странно. Потому что, судя по некоторым документам, которые попали мне в руки, этот ход был прорыт ещё в прошлом веке, и семья Блэквудов всегда знала о его существовании. Ваш муж, будучи главой семьи, не мог не знать. И если он скрыл это от вас, значит, у него были на то причины.

— Я не знаю, мистер Холмс. Может быть, он считал это неважным.

— Неважным? Тайный ход, ведущий в пустой дом? Позвольте усомниться.

Он помолчал, потом достал из кармана конверт и положил на стол.

— Эти письма, сударыня, я нашёл в подземном ходе. Они адресованы некоей Элинор Грейвз и касаются ребёнка, рождённого вашим мужем от этой женщины много лет назад. Вы знали об этом?

Миссис Блэквуд побледнела так сильно, что я испугался — не упадёт ли она в обморок. Но она справилась, сжала подлокотники кресла до побелевших костяшек и ответила глухо:

— Знала.

— Знали? — переспросил Холмс, и в голосе его прозвучало искреннее удивление. — И вы ничего не сказали нам, когда мы начинали расследование?

— А какое это имеет отношение к смерти моего мужа? — вскинулась она. — То было давно, до нашей свадьбы. Он покаялся мне, когда мы обручились. Я простила. У всех есть прошлое.

— Да, у всех есть прошлое, — согласился Холмс. — Но иногда это прошлое возвращается. Особенно если кто-то очень хочет, чтобы оно вернулось.

Он встал и подошёл к камину, где горел огонь, отбрасывающий тёплые блики на полированное дерево мебели.

— Скажите, сударыня, вы знаете молодого человека по имени Джеймс Грейвз?

— Нет, — ответила она слишком быстро.

— А между тем он работал в лавке вашего мужа последние полгода. Вы никогда не видели его?

— Я редко бывала в лавке. Это мужское дело.

— Понимаю. А скажите, вы помните, где вы были в ночь смерти вашего мужа?

Миссис Блэквуд встала, и глаза её сверкнули гневом.

— Вы смеете подозревать меня? Я спала в своей спальне. Одна. Горничная может подтвердить — она будила меня утром.

— Горничная может подтвердить, что вы были в спальне утром, — спокойно возразил Холмс. — Но ночью... ночью она спала, как и все. Не так ли?

— Вы не имеете права!

— Я имею право искать убийцу, сударыня. И пока я не исключил ни одной возможности.

Он снова сел и, помолчав, заговорил мягче:

— Простите, если я причинил вам боль. Но поверьте, я делаю это не из праздного любопытства. В деле появились новые обстоятельства, и я обязан проверить всё.

Она медленно опустилась в кресло, и я заметил, как дрожат её руки.

— Какие обстоятельства? — спросила она тихо.

— Сегодня утром мы нашли молодого человека, который был в подвале в ночь смерти вашего мужа. Он не убивал его — смерть наступила от сердечного приступа, как и сказал врач. Но этот молодой человек — сын вашего мужа от той самой женщины, Элинор Грейвз.

Миссис Блэквуд замерла.

— И он пришёл в ту ночь, чтобы поговорить с отцом. Показать ему письма, доказывающие его происхождение. Но кто-то подменил эти письма фальшивками, а настоящие забрал. И этот кто-то, сударыня, знал о встрече. Знал о подземном ходе. Знал, где лежат настоящие письма. И знал, что после ссоры с отцом молодой человек станет главным подозреваемым.

В комнате повисла мёртвая тишина. Даже часы на камине, казалось, перестали тикать.

— Вы понимаете, что это значит? — продолжал Холмс. — Это значит, что убийца — не тот, кто нанёс удар, а тот, кто создал обстоятельства. Тот, кто хотел, чтобы Саймон Блэквуд умер именно в ту ночь, именно от сердечного приступа, вызванного сильным волнением. И чтобы у него была на то причина.

Миссис Блэквуд молчала, и я видел, как борются в ней разные чувства — страх, гнев, отчаяние.

— Вы знаете, кто это мог быть? — спросил Холмс.

Она долго молчала, потом подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Знаю, — сказала она тихо. — Это мой брат.

— Ваш брат? — воскликнул я, не сдержав удивления.

— Да, — прошептала она. — Мой младший брат, Ричард. Он всегда ненавидел Саймона. Считал, что тот женился на мне из-за денег нашей семьи. И после смерти отца, когда выяснилось, что Саймон управляет всем нашим состоянием, Ричард пришёл в ярость. Он требовал раздела, грозился судом, но Саймон откупался небольшими суммами, чтобы избежать скандала.

— Откуда вы знаете, что это он?

— Потому что он знал о подземном ходе. Мы играли там детьми, когда дом ещё принадлежал нашей семье. Ричард часто лазил в пустой дом — мы называли его «дом с привидениями». И потом, когда я вышла замуж, он несколько раз намекал, что если захочет, то сможет проникнуть к нам незаметно.

— Где он сейчас? — быстро спросил Холмс.

— Не знаю. Я не видела его несколько месяцев. Он уехал из Лондона после очередной ссоры с Саймоном. Но на прошлой неделе я получила от него письмо. Короткое. Он писал, что скоро вернётся и тогда «всё изменится».

— Письмо сохранилось?

— Да. Я храню его в секретере.

Она подошла к старинному письменному столу красного дерева, открыла ящик и достала конверт. Холмс взял его, внимательно осмотрел почерк, понюхал бумагу, поднёс к свету.

— Отправлено из Портсмута пять дней назад, — сказал он. — Значит, он был недалеко. И мог вернуться в Лондон в любую минуту.

Он повернулся к миссис Блэквуд:

— У вас есть его фотография?

— Есть. Старая, пятилетней давности.

Она достала из того же ящика небольшой снимок в картонной рамке и протянула Холмсу. На фотографии был молодой человек лет тридцати, с тонкими чертами лица и светлыми волосами, одетый в сюртук по последней моде.

— Благодарю вас, сударыня. — Холмс спрятал фотографию в карман. — И ещё один вопрос: ваш муж хранил какие-нибудь важные бумаги в доме? Документы, завещание, деловые записи?

— Да, у него был сейф в кабинете. Но полиция его осмотрела — там только деловые бумаги, ничего особенного.

— А в подвале? Он держал что-нибудь в подвале, кроме старых вещей?

Миссис Блэквуд задумалась.

— Иногда он приносил туда новые приобретения, разбирал их. Но я никогда не спускалась туда без надобности. Это была его территория.

Холмс кивнул, поблагодарил и поднялся.

— Мы продолжим расследование. Если ваш брат объявится, немедленно дайте мне знать. И ради бога, будьте осторожны. Если это действительно он, он может быть опасен.

Мы вышли на улицу. Туман начал рассеиваться, и сквозь белую пелену уже проглядывали серые фасады домов и мокрые мостовые. Где-то неподалёку заиграл шарманщик, и его унылая мелодия смешивалась с грохотом проезжающего омнибуса.

— Холмс, — спросил я, когда мы сели в кэб, — вы верите ей?

— Верю? — переспросил он, глядя в окно на проплывающие улицы. — Ватсон, я не верю никому. Я проверяю. И сейчас мы проверим каждое её слово.

— Каким образом?

— Очень простым. Если Ричард действительно был в Портсмуте пять дней назад, это можно подтвердить. Если он вернулся в Лондон, его кто-то мог видеть. И если он — убийца, то у него должны быть настоящие письма. А значит, он либо хранит их где-то, либо уже уничтожил. Но уничтожить улику, которая так нужна, — на это способен не каждый.

— Вы думаете, он попытается связаться с Джеймсом?

— Не исключено. Джеймс — единственный, кроме нас, кто знает о письмах. И если Ричард считает, что Джеймс опасен, он может попытаться... устранить его.

— Значит, Джеймс в опасности?

— Именно поэтому я оставил его на Бейкер-стрит, под присмотром миссис Хадсон и констебля, которого попросил Лестрейда приставить к дому. Но надолго его там не удержишь. Нам нужно найти Ричарда раньше, чем он найдёт Джеймса.

Весь следующий день Холмс провёл в разъездах. Он побывал в Портсмуте, наведался в антикварную лавку, опросил соседей пустующего дома. Вернулся он поздно вечером, усталый, но с довольным выражением лица.

— Ватсон, — сказал он, сбрасывая пальто и протягивая руки к камину, — всё сходится. Ричард действительно был в Портсмуте — его видели в гостинице. Оттуда он уехал три дня назад, как раз накануне смерти Блэквуда. И сегодня утром его заметили на вокзале Ватерлоо. Он в Лондоне.

— Значит, он здесь?

— Здесь. И, судя по всему, уже успел побывать в пустом доме. Я нашёл там свежие следы — его ботинки оставили отпечатки в пыли. Он искал что-то. Возможно, письма.

— Но письма мы забрали, — напомнил я.

— Да. И теперь, если он не нашёл их, он будет искать того, у кого они. А кто, по его мнению, мог их найти? Только тот, кто был в подвале в ту ночь.

— Джеймс.

— Именно.

Холмс подошёл к двери, ведущей в мою спальню, где мы устроили Джеймса, и приоткрыл её. Юноша спал, свернувшись калачиком, и вид у него был такой беззащитный, что у меня сжалось сердце.

— Мы не можем держать его здесь вечно, — тихо сказал Холмс. — Завтра утром я отвезу его в безопасное место. А сам займусь ловлей нашего убийцы.

— Куда вы его отвезёте?

— К миссис Грейвз. К его матери. Ричард не знает, где она живёт — по крайней мере, я надеюсь, что не знает. А если и знает, то мы успеем предупредить полицию.

Он закрыл дверь и вернулся к камину.

— Завтра, Ватсон, завтра всё решится. Я чувствую это.

Но всё решилось раньше, чем мы думали.

Около полуночи, когда я уже задремал на диване, а Холмс сидел в кресле с книгой, раздался резкий стук в дверь. Миссис Хадсон, видимо, уже спала, потому что стук повторился, настойчивее и громче.

Холмс мгновенно вскочил и, жестом велев мне оставаться на месте, сам пошёл открывать.

Через минуту он вернулся в гостиную, и с ним была женщина — растрёпанная, бледная, в накинутом на плечи платке. Я узнал миссис Грейвз.

— Мистер Холмс! — воскликнула она, задыхаясь. — Там... там человек... он пришёл к нам домой. Спрашивал Джеймса. Томас сказал, что мы не знаем, где он, а этот человек... он ударил Томаса и обыскал весь дом.

— Где ваш муж? — быстро спросил Холмс.

— В больнице. Соседи вызвали карету. У него сломана рука и, кажется, сотрясение. А этот человек... он искал какие-то письма. Кричал, что мы должны отдать их, что они его.

— Вы описали бы его?

— Да. Молодой, лет тридцати, светлые волосы, одет хорошо. И шрам на левой щеке — маленький, но заметный.

Холмс и я переглянулись. Шрам — этой детали не было на старой фотографии.

— Ричард, — сказал Холмс. — Он изменил внешность. Или фотография была нечёткой.

Он повернулся к миссис Грейвз:

— Где он сейчас?

— Не знаю. Обыскал дом, ничего не нашёл и ушёл. Я сразу побежала к вам.

— Джеймс у нас, он в безопасности. Но этот человек, видимо, понял, что письма у кого-то другого. И теперь он будет искать дальше.

Холмс задумался на мгновение, потом решительно надел пальто.

— Ватсон, вы остаётесь здесь с Джеймсом. Никуда не выходите, никого не впускайте, кроме меня или Лестрейда. Миссис Грейвз, вы поедете со мной — покажете, где это произошло, и потом в участок, заявить о нападении.

— А вы? — спросил я.

— А я пойду по следу. У меня есть одна догадка, куда он мог направиться.

Он вышел, и через минуту я услышал стук копыт удаляющегося кэба.

Я остался один с Джеймсом и миссис Хадсон, которая, разбуженная шумом, поднялась наверх и теперь сидела в кресле, сжимая в руках распятие и читая молитвы. Джеймс проснулся и, узнав о случившемся, хотел бежать к матери, но я удержал его.

— Холмс прав, — сказал я. — Сейчас вы нужны ей живым и здоровым. А если попадётесь этому человеку, ничего не исправите.

Он сел на диван, закрыл лицо руками и заплакал. Я положил руку ему на плечо и молчал — слова здесь были бессильны.

Так прошёл час. Потом второй. За окнами начало светать, и серый предрассветный сумрак залил комнату. Миссис Хадсон задремала в кресле, Джеймс тоже уснул, обессиленный переживаниями. Я сидел у окна и смотрел, как зажигаются первые утренние фонари, как просыпается Лондон, огромный и равнодушный к нашим маленьким драмам.

Около семи утра дверь отворилась, и вошёл Холмс.

Он был бледен, пальто забрызгано грязью, но глаза горели торжеством.

— Всё кончено, Ватсон, — тихо сказал он, чтобы не разбудить спящих. — Ричард арестован. Он попался в ловушку, которую сам же и приготовил.

— Где? Как?

— В пустом доме. Я знал, что он вернётся туда — искать письма, которые, как он думал, Джеймс мог спрятать. Я ждал его там с Лестрейдом и двумя констеблями. Он вошёл около трёх часов ночи, и мы взяли его с поличным — при нём были фальшивые письма, которые он изготовил для подмены, и даже тот самый пузырёк из-под опия, который мы нашли в подземном ходе.

Часть пятая

То, что осталось в архиве

— Опий? Но при чём здесь опий? — спросил я.

— А при том, Ватсон, что Блэквуд не просто умер от сердечного приступа. Ему помогли. В чай, который он пил в подвале, подмешали небольшую дозу опия — не смертельную, но достаточную, чтобы замедлить пульс, притупить реакции и вызвать состояние полусна-полубодрствования. Ричард рассчитал всё тонко: человек с больным сердцем, внезапно разбуженный среди ночи появлением незваного гостя, испытывает резкий выброс адреналина. Но на фоне опия, который уже подействовал, сердце не может справиться с этой нагрузкой — оно не ускоряется, а, напротив, останавливается от перенапряжения. Не каждый врач знает такой эффект, но Ричард, видимо, изучил вопрос. А потом, когда пришёл Джеймс и началась ссора, сердце Блэквуда не выдержало.

Я смотрел на Холмса и не верил своим ушам. Всё это время мы искали убийцу, а он был рядом — в тени, в прошлом, в мельчайших деталях, которые только Холмс умел замечать.

— Но позвольте, — сказал я, — как Ричард осмелился вернуться в подвал после того, как Джеймс убежал? Ведь Джеймс мог в любой момент воротиться или позвать кого-то.

— В том-то и дело, Ватсон, что Джеймс бежал в панике, не разбирая дороги. Ричард, всё это время стоявший за стеной в нескольких шагах, не мог выйти раньше: Джеймс находился прямо у кресла, и любое движение выдало бы убийцу. Ему пришлось ждать, пока юноша скроется в темноте коридора, и только тогда, убедившись, что путь свободен, он проник в подвал. Он проверил, действительно ли старик мёртв, забрал фальшивые письма, которые не успели сгореть полностью, и скрылся. Идеальное преступление, если бы не одна мелочь.

— Какая?

— Крупица красной глины, которую он принёс на подошве. Он работал в Портсмуте, на стройке, скрываясь от кредиторов. Красная глина — та, что остаётся после рытья котлованов под фундаменты. Он стряхнул её, когда переобувался в пустом доме, но одна крупица застряла в складках брюк и упала в подвале, когда он наклонялся над телом, проверяя, умер ли Блэквуд.

— И письма? — спросил я. — Настоящие письма?

— У него. Он хранил их как доказательство, чтобы потом шантажировать вдову. Но теперь они у Лестрейда. И завтра, Ватсон, завтра я расскажу вам всю историю до конца. А сейчас — спать. Мы заслужили отдых.

Он улыбнулся своей редкой, тёплой улыбкой и, сняв пальто, опустился в кресло.

Я смотрел на него и думал о том, как много тайн хранит этот человек, как умеет видеть невидимое и находить истину там, где другие видят только хаос. И как хорошо, что в этом мире есть такие, как он — те, кто не даёт тьме окончательно победить.

Я проснулся поздно — солнце уже стояло высоко, и его бледные зимние лучи пробивались сквозь запотевшие окна, рисуя на полу размытые золотистые пятна. В камине весело потрескивал огонь, а из столовой доносился запах свежезаваренного кофе и поджаренного хлеба.

Когда я вошёл в гостиную, Холмс уже сидел за столом, заваленным бумагами, и пил кофе из большой фаянсовой чашки. Вид у него был свежий и отдохнувший — словно не он провёл бессонную ночь в пустом доме, ожидая убийцу.

— Доброе утро, Ватсон, — приветствовал он меня, откладывая перо. — Садитесь, завтрак ждёт. Миссис Хадсон превзошла себя — яичница с беконом, горячие булочки и, заметьте, даже апельсиновый джем, который вы так любите.

Я сел за стол и с наслаждением принялся за еду. Джеймс Грейвз уже позавтракал и теперь сидел у окна, задумчиво глядя на улицу. Он был чисто выбрит, одет в свежую рубашку, которую Холмс одолжил ему из своего гардероба, и выглядел куда лучше, чем вчера.

— Мистер Холмс рассказал мне всё, — тихо произнёс он, обернувшись. — О Ричарде, о письмах, о том, что произошло в ту ночь. Я до сих пор не могу поверить, что человек способен на такое хладнокровие.

— Способен, — ответил Холмс, наливая себе вторую чашку кофе. — Когда речь идёт о деньгах, о наследстве, о ненависти, люди становятся способны на многое. Ваш... — он запнулся, подбирая слово, — ваш отец, мистер Блэквуд, был богатым человеком. После его смерти состояние должно было перейти к вдове. А она, в свою очередь, собиралась выделить часть средств брату — Ричарду. Но только часть. Ричарду же нужны были все деньги. Или, по крайней мере, контроль над ними.

— Но как он собирался получить контроль? — спросил я, жуя булочку.

— Очень просто, Ватсон. Если бы Джеймса признали виновным в убийстве, он как сын потерял бы все права на наследство. Если бы подозрение пало на вдову — тоже. В любом случае, Ричард оставался единственным близким родственником, который мог претендовать на состояние. А письма, настоящие письма, он хранил как козырь — чтобы в нужный момент либо шантажировать вдову, либо, если понадобится, доказать, что Джеймс — самозванец.

— Но ведь Джеймс действительно сын Блэквуда, — возразил я.

— Да. Но без писем это было лишь слово против слова. А Ричард мог предъявить подделки, сожжённые при свидетеле, и объявить, что настоящих писем никогда не существовало. Умный план, ничего не скажешь.

Холмс откинулся на спинку стула и закурил трубку, пуская к потолку ровные кольца дыма.

— Всё было продумано до мелочей. Ричард знал о больном сердце Блэквуда — вдова рассказывала ему об этом в письмах. Знал о существовании Джеймса — мать мальчика, Элинор Грейвз, несколько лет назад обращалась к Блэквуду с просьбой о помощи, и тот, будучи человеком не злым, помогал ей тайно. Ричард проследил за ней и узнал, где живёт Джеймс. А потом нанял частного сыщика, чтобы тот «случайно» раскрыл юноше правду о его происхождении. Джеймс, как и ожидалось, захотел встретиться с отцом.

— И Ричард подстроил эту встречу именно в ту ночь, — подхватил я.

— Именно. Он знал, что Блэквуд собирается в Брайтон утром, и что вечером тот наверняка спустится в подвал — разбирать вещи перед отъездом. Ричард пробрался через подземный ход, подсыпал опий в чай, который Блэквуд всегда пил по вечерам (пузырёк мы нашли — опий был куплен в Портсмуте, в аптеке, где Ричарда запомнили), а затем спрятался в пустом доме, ожидая Джеймса.

— Но как он узнал, что Джеймс придёт именно в тот вечер?

— Очень просто. Он сам назначил ему встречу. Под именем Блэквуда. Джеймс получил записку, якобы от отца, с просьбой прийти в подвал в полночь, чтобы поговорить наедине. Записку эту Джеймс, к сожалению, сжёг после смерти Блэквуда, испугавшись, что она станет уликой против него.

Холмс вздохнул.

— Люди в страхе совершают глупости. Это одна из аксиом моей профессии.

Джеймс, слушавший этот разговор, опустил голову.

— Простите, мистер Холмс. Я действительно сжёг ту записку. Мне казалось, что если её найдут, меня обвинят в убийстве.

— Не корите себя, молодой человек. Вы поступили так, как подсказывал вам инстинкт самосохранения. К счастью, нам хватило других улик.

Он помолчал, раскуривая погасшую трубку, и продолжил:

— Ричард дождался, пока Джеймс войдёт в подвал, затем, когда они с Блэквудом начали разговаривать, прокрался по ходу и подменил письма. Настоящие забрал, фальшивые оставил в кармане куртки Джеймса, которую тот снял и повесил на ящик. Потом вернулся в пустой дом и стал ждать развязки.

— А когда Блэквуд умер...

— Когда Блэквуд умер, Джеймс в ужасе подхватил его, пытался усадить обратно в кресло, потом, осознав, что отец не дышит, в панике бросился прочь — обратно в подземный ход. Ричард, всё это время стоявший за стеной в нескольких шагах, не мог выйти раньше: Джеймс находился прямо у кресла, и любое движение выдало бы убийцу. Ему пришлось ждать, пока юноша скроется в темноте коридора, и только тогда, убедившись, что путь свободен, он проник в подвал. Он проверил, действительно ли старик мёртв, забрал фальшивые письма, которые не успели сгореть полностью, и скрылся.

Я покачал головой, поражённый хладнокровием и расчётливостью этого человека.

— И что теперь с ним будет?

— Суд, Ватсон. Лестрейд взял его с поличным — при нём были и настоящие письма, и фальшивки, и даже записная книжка, где он вёл все свои расчёты. Убийство, покушение на убийство, подлог, нападение на Томаса Грейвза — ему грозит как минимум пожизненная каторга. А учитывая, что он пытался оговорить невиновного, присяжные вряд ли проявят снисхождение.

Холмс встал и подошёл к окну.

— Но есть в этой истории одна деталь, которая тревожит меня, — сказал он задумчиво. — Вдова. Миссис Блэквуд.

— А что с ней?

— Она знала больше, чем говорила. Она знала о письмах, о сыне мужа, о ненависти брата. Знала и молчала. Почему?

Я задумался.

— Возможно, она боялась? Или надеялась, что всё обойдётся?

— Возможно. Но есть и другая версия. Что она не просто знала, а... допускала. Что смерть мужа, пусть и не по её воле, решила бы многие её проблемы. Блэквуд, судя по всему, был человеком тяжёлым, властным. Вдова могла устать от этого брака. И когда брат предложил ей... не будем говорить «помощь», скажем «избавление», она могла не отказаться, но и не помешать. Когда ход был найден, она уже не могла признаться, что знала о нём с детства, — это выглядело бы прямым соучастием. Вот и молчала, надеясь, что мы сами докопаемся до истины и не станем её судить.

— Вы думаете, она была в сговоре с Ричардом?

— Нет, Ватсон. В сговоре — нет. Но она могла создать условия. Рассказать брату о слабом сердце мужа, о его привычке пить чай по вечерам, о поездке в Брайтон. Могла невольно подтолкнуть его к мысли, что смерть Блэквуда будет... удобна.

Он помолчал.

— Но доказать это невозможно. И я не уверен, что нужно пытаться. Иногда правда, если она не служит справедливости, должна оставаться в тени.

Я посмотрел на Холмса с удивлением — такие слова редко слетали с его губ.

— Вы хотите сказать, что мы оставим это как есть?

— Я хочу сказать, что у нас есть убийца. Ричард арестован, письма возвращены законной владелице — миссис Грейвз, Джеймс свободен от подозрений. Вдова... что ж, пусть живёт с тем, что знает. Это, возможно, будет для неё худшим наказанием, чем любой суд.

Он обернулся к Джеймсу.

— А вы, молодой человек, что намерены делать дальше?

Джеймс поднял голову. В глазах его уже не было того отчаяния, что вчера — только усталость и какая-то новая, только зарождающаяся твёрдость.

— Поеду к матери. Помогу отцу — он в больнице, рука сломана, надолго. А потом... потом, наверное, уеду из Лондона. Здесь слишком много всего случилось.

— Разумное решение, — одобрил Холмс. — Лондон — город, который не прощает слабых. Вам нужно время, чтобы прийти в себя.

Он протянул юноше руку.

— Если когда-нибудь понадобится помощь — обращайтесь. Вы знаете, где меня найти.

Джеймс пожал его руку, потом мою, и вышел. Мы остались вдвоём.

Вечером того же дня мы сидели у камина, и Холмс, по своему обыкновению, играл на скрипке. Мелодия была грустной, но светлой — как воспоминание о чём-то, что уже прошло и больше не вернётся.

Я листал свои записи, восстанавливая ход событий для будущих мемуаров.

— Холмс, — спросил я, когда он закончил играть, — а что будет с подземным ходом? И с пустым домом?

— Пустой дом, насколько я знаю, купила вдова Блэквуда. Вероятно, закроет ход — замурует стену, как и было раньше. А может, оставит — как память. Не нам судить.

— А письма? Настоящие письма Элинор Грейвз?

— Они у неё. И я надеюсь, она их сожжёт. Это письма не должны больше никому причинять боль.

Он закурил трубку и долго смотрел на огонь.

— Знаете, Ватсон, — сказал он наконец, — в этом деле было всё, что я люблю: тайна, логика, неожиданный поворот. Но было и то, что я не люблю — человеческая глупость и жестокость. Ричард мог бы получить свою долю наследства честно, если бы подождал. Джеймс мог бы узнать правду от отца, если бы тот не был таким трусом. Вдова могла бы остановить брата, если бы захотела. Но никто ничего не сделал. И в результате — три разрушенные жизни и одна смерть.

— Вы говорите так, словно жалеете их, — заметил я.

— Я не жалею, Ватсон. Я понимаю. А понимание — это не жалость. Это просто знание того, как устроен мир.

Он встал и подошёл к окну. За стёклами горели огни Лондона, тысячи и тысячи огней, каждый из которых скрывал чью-то жизнь, чью-то тайну, чью-то боль.

— Завтра, — сказал он, — я возьмусь за новое дело. Миссис Хадсон уже говорила о каком-то письме из Норфолка, где происходят странные вещи. А сегодня... сегодня пусть всё остаётся как есть.

Я кивнул, понимая его настроение. В такие минуты Холмс становился особенно близок мне — не гениальный сыщик, не холодный аналитик, а просто человек, уставший от человеческих трагедий.

Мы долго сидели в тишине, слушая, как потрескивают угли в камине, как шипит газ в рожках, как где-то далеко, за окнами, шумит огромный город, равнодушный к нашим маленьким победам и поражениям.

А потом Холмс поднялся, пожелал мне спокойной ночи и ушёл к себе.

Я остался один, дописывая последние строки этого дела, которое, уверен, ещё не раз всплывёт в моей памяти — как напоминание о том, что даже в самых тёмных подвалах человеческой души иногда можно найти свет, если знать, где искать.