Из записок моего отца

На снимке 2005 года я с отцом Георгием Михайловичем

и мамой Тамарой Яковлевной.

Мой отец родился 20 апреля 1926 года в селе Тарасовке. Сейчас это село, принадлежащее к Брянской области, совершенно обезлюдило, а в те времена было довольно населённым, имело свою церковь, в которой мой дед Михаил был руководителем хора, а прадед звонарём.

Отец (по крещению Егор, по паспорту Георгий) перед войной окончил первый курс Стародубского педучилища. Война прервала учёбу. Оккупация, участие в боевых действиях после освобождения родной деревни Красной армией. В родное училище он вернулся только через пять лет. Окончив его, уехал учительствовать в Брянск. Заочно получил высшее образование. В школах Брянска (учитель словесности, завуч, директор школы, воспитатель в спортивном классе) проработал до глубокой старости. Эти воспоминания он написал по моей настоятельной просьбе.

***

ВОСПОМИНАНИЯ МОЕГО ОТЦА

Мое родное село

Село Тарасовка, где я 20 апреля 1926 года родился, где провел детские, юношеские годы и с которым в 1948 году навсегда простился, в тридцатые годы прошлого века считалось по меркам центральной России средним. До войны в нем насчитывалось что-то около трехсот дворов.

Сейчас Тарасовка совсем обезлюдила. Тарасовский сельсовет упразднен, а его населенные пункты вошли в состав Мишковского сельсовета. Относится же она к Стародубскому району Брянской области.

Я всегда гордился моей малой родиной. Стародубщина - край древний. В городе много исторических мест и памятников, немало церквей. Это западный казацкий форпост России.

Стародуб относился когда-то к Черниговской губернии. После 1917 года входил в состав Западной области РСФСР (центр - город Смоленск), потом в состав Орловской области (центр - город Орел), с 5 июля 1944 года Стародубщина Брянская.

Трудно определить этнографические истоки местного народонаселения. Здесь на стыке поселения трех восточнославянских народов, в месте где сталкивались политические интересы сильных государств прошлого России, Великого Княжества Литовского, Речи Посполитой сложился свой особый уклад, свой говор. Будто бы здесь были и казацкие поселения. Во всяком случае казацкое стародубское войско упоминается в военных действиях войны 1812 года. Может быть отсюда и изобилие в наших краях странных фамилий, больше напоминающих прозвища. И еще в Тарасовке и окрестных селах говорили на своеобразном русском языке. Это была смесь древне-русского, старославянского, украинского и белорусского языков. Например, если хотели сказать: "Мы не видим, куда нам теперь идти, каким путем. Нет хорошего руководителя", говорили: "Мы ня вачим, куды нам тяперь идить, якой дарогай! Нима добрага павадыря".

Земли в наших краях добрые, плодородные. Хлеборобы здесь всегда были отменные. Помню, что на стародубских колхозных ярмарках было изобилие.

Когда приходил сельский вечер (за исключением больших морозов) над селом взвивалась чудесная песня. Это наша певунья Настя Бельченкова (по-тарасовски Настья) начинала сельский "молодежный час". Красавица, голос чистый, звонкий. К ней чуть позже присоединялись и другие девушки, но все они уступали Насте в ее таланте. Ее голос был вечерней визиткой нашего села.

Наш род

Немного расскажу о наших родовых корнях. Дедом моим был Григорий Ка́рман. Ударение в нашей фамилии падает на первый слог. Отчества его не помню. Бабушка - его жена - Ульяна Парфеновна Карманова. (Так было заведено, что у мужчин нашей округи фамилии были без окончаний, у их жен и дочерей - с окончаниями. Старики говорили, что это такая казацкая традиция). Было у них пять сыновей: Михаил, Иван, Конон, Сергей и Андрей. Михаил был моим отцом.

Дедушка Гришка (так звали его по-тарасовски) был глубоко верующим человеком. В селе, хоть и небольшая, но церковь была. Называлась она Церковь Вознесения Христова. Дедушка служил там пономарем. Звонил в колокола. Мне рассказывали, что звонил он очень хорошо: его колокольный звон узнавали издалека прихожане нашего и окрестных сел. На сороковой день Пасхи отмечается праздник Вознесения Христова. Значит, в Тарасовке это престольный праздник. Бывало, съезжались, сходились в этот день к нам в Тарасовку родственники. Ко всем. К каждому. Было очень празднично. Песни, веселье, игры, танцы, гармоника, бубны. До поздней ночи. Ведь и время - расцвет весны.

Сыновья дедушкины - мои дядюшки - с детства пели в церковном хоре. А потом - их жены, их дети (правда, не все) тоже посещали хор, церковные службы. Мои старшие сестры - Поля и Анюта - тоже пели некоторое время. Моя мама Варвара Федоровна не пела, только молилась. Она "не знала грамоту", потому и не вдавалась в суть и содержание церковного пения.

Михаил Григорьевич - мой отец - был самый грамотный среди братьев. Родился он, кажется, в 1892 году. Читал церковную литературу: ее много осталось после его смерти. Знал порядок церковной службы, молебнов.

После революции его грамотность была использована и востребована: он побывал учителем (начальная школа была в бывшем доме попа). Когда в селе открыли лавку, отец стал лавочником. Потом взяли его в церковь псаломщиком, и "дослужился" он там до должности дьячка. Из-за этого ко мне на все детство и приклеилось прозвище "Дьячок", а если грубо надо было назвать, говорили "Дьяк". На местном наречии произносилось "Д^ак" - "Дяк". Отсюда получилось прозвище-перевертыш Кидя.

Отца в селе уважали. После его смерти (отец умел в 1930 году, когда мне было 3 года) его друзья уделяли мне внимание, помогали. Особенно заботился обо мне Филипп Волков - лучший друг отца. В селе он работал почтальоном. Всегда давал мне детские газеты: "Колхозные ребята", "Пионерскую правду". Или специально приходил в школу, чтобы после уроков подстричь мои патлы.

Отец, как рассказывали мне сестры, был добрым, отзывчивым. Никогда не обижал маму и вообще никого. Выглядел по деревенским меркам очень культурно: зимой носил аккуратный белый полушубок и подшитые валенки. Был общительным, любил быть с людьми. В селе о нем, насколько я знаю, сохранились только хорошие вспоминали. Был он отзывчивым, что сердило маму, потому что часто не умел отказать в просьбе. Мать была посильней характером и руководила им во всех делах. Он ее уважал и ни разу, как она говорила, не обидел. Она же на него поругивалась иногда. Мне рассказывала мама, что, когда ездили они за покупками в Стародуб, то отец часто останавливал лошадь на улице и принимался читать объявления и вывески. И сколько бы ему их не попалось, обязательно все прочитывал. Маму это сердило.

Из всех моих дядьев самого высокого положения достиг Андрей Карман - военный человек, авиатор. Офицером стал еще до войны. А во время войны был каким-то начальником на военном аэродроме. В 1943 году при освобождении Тарасовки заезжал в село на грузовике с охраной. Мы, пацаны, в это время решили перезахоронить казненного палицаями молодого партизана Васю, зарытого возле реки, в грязи. На сельском кладбище состоялся митинг. Дядя Андрей сказал речь и дал мощный салют из пулеметной "счетверенки", установленной в кузове автомобиля. А вечером разрешил и мне пустить трассированную очередь. Здорово!

Еще один дядька - Иван по прозвищу Курлэшко (так он был прозван в честь какого-то местного стародавнего разбойника) так же был человек в своем роде выдающийся. Имел своеобразный характер, вел себя свободно, независимо. При любом удобном случае подчеркивал, что он личность и потому имеет право поступать вопреки общему мнению или установленному порядку. И никто не возражал. Я помню только один случай, указывающий на это его своеобразие. Пришло однажды указание из района организовать коллективное посещение кинотеатра в Стародубе. Шел фильм "Великий гражданин". О ком-то из политбюро. Кажется, о Кирове.

Объявили: раньше уйти с поля с работы, приготовиться и собраться у клуба. Там будет готовы грузовики колхозные с дощатыми сиденьями. Собрались. Гармонист и бубенщик с ними, женщины в пестрых одеждах, мужчины в смазанных дегтем сапогах - чоботАх. И отправились.

На первом же повороте машина остановилась, ей загородил собою проезд дядька Иван. Прямо с поля: в лаптях, с грязными онучами-портянками, в суконном армяке и рваной шапке с опущенными ушами. Забрался в кузов. Никто и ничто не могло его заставить образумиться. "Я советский колхозник, трудящийся. Мой костюм рабочий - не позор, а гордость!" - заявил он в ответ на увещевания. Такой вот был человек. Откалывал он номера и похлеще, но здесь я не хочу об этом вспоминать.

Раз уж заговорил о дядьке Иване, то уместно будет упомянуть и еще одного своеобразного человека - его тестя Галича, закоренелого хозяина-собственника, скупого до потери человечности. Когда его дочь Агафья вышла за Ивана, Галич тут же мысленно вывел ее из своей семьи. Однажды она в обеденный перерыв забежала к родителям и по привычке заглянула в шкафчик, где раньше всегда находила что-нибудь схватить и отправить в рот. Галич грозно нахмурился и с нажимом на каждом слове произнес: "Иде работаешь, там и жри!".

Родственников по материнской линии помню хуже. Дедушку Федора, отца матери, не помню и совсем мало о нем знаю. Бабушку Настю, мамину маму, смутно помню. Сохранилось в памяти, что любил ей свою голову совать в колени.

У них были дети: Варвара (моя мать), Меланья, Агафья, Настя. Был еще сын Яков, который погиб в 1914 году во время империалистической войны.

Мать моя - Варвара Федоровна Шершень - (нас потом в деревне звали "Шершневы") родилась в 1893 году около Дня Святой Варвары, который отмечается 27 декабря. Работящая была и этим славилась. Но абсолютно неграмотная. Знала только одну букву "о". Бывало, спрашиваю: "Почему, мама?" "А она кругленькая", - отвечает. Много работала по дому. Чтобы заработать на жизнь, батрачила у богачей, часто нанималась на работу в другие села за десятки километров. Карманам, родителям отца моего, за трудолюбие она и понравилась.

В 1913 году родители - Карманы и Шершни - договорились о сватовстве, о женитьбе Мишки Кармана на Варьке Шершневой. Послали нарочного за Варей к богачу, у которого она тогда работала, километров за 30. Нарочный (родственник) привел ее пешком, да еще подшутил над ней. На обратном пути нашел тяжелый точильный камень и заставил ее нести эту тяжесть. А когда пришли домой, подтрунивал над ней, говорил всем, что Варя сама нагрузила себя добровольно на радостях, когда узнала, что ее сватает Мишка Карман. В 1914 году родилась сестра Поля, в 1916-ом - Анюта, в 1924 - Митя (умер), в 1926- мы с Мишей. Мой брат-близнец в скором времени умер.

Старшая сестра Поля в 1934 году вышла замуж за Федора Руденка (фамилия самая распространенная в Тарасовке). Жил Федор с матерью-инвалидом: у нее из-за болезни ноги отнялись. "Хромиха", как звали ее в селе, была из-за своей инвалидности человеком тяжелым, лютым, и сестра Поля часто приходила к нам плакать от горя и обиды. А вот меня эта калека очень жаловала, баловала. Особенно когда у них в хате появились дети. Я всегда по дороге из школы забегал к ним и играл с детьми.

В апреле 1930 года отец наш умер в Стародубской больнице от тифа. Тогда он занимал какую-то должность в сельсовете (церковь уже к тому времени закрыли). Перед болезнью с селянами ездил за лесоматериалом для строительства школы в лес. Ее построили из тех бревен в 1935 году, и я заканчивал в ней 7 классов. Там в поездке, отец и подхватил болезнь. Мы в семье тоже все переболели тифом, не перенес болезни только он. Отца я помню плохо. Вспоминается, что любил он меня угощать конфетками. Если бывал в Стародубе, то обязательно покупал и прятал где-нибудь на чердаке. А потом по одной выдавал. Это было лакомство-диковинка для меня.

В день его похорон меня посадили на телегу возле гроба. Помню, как в могилу бросали жестяные кресты с изображением распятия Христа. Как мне потом рассказала сестра, за несколько дней до этого на кладбище была совершена антирелигиозная акция. Должно быть, комсомольцы ее проводили. Сорвали со всех деревянных крестов маленькие жестяные распятия и побросали их наземь. Вот во время ближайших похорон, а это были как раз похороны моего отца, набожные люди и побросали их в могилку, чтобы не попирались они ногами. Потом мы с мамой ходили некоторое время ежедневно на кладбище. Помню: однажды маленький зверек выскочил из отверстия в насыпи могилы. Мать сказала мне, что это батькина душа нам знак подала.

Начало учебы

В этот год шла в селе коллективизация. Мать вынуждена была вступить в колхоз. Назывался он "Красный Коммунар". Разобрали и увезли с нашей усадьбы, со двора, сарай, амбар. Из разобранных построек селян в колхозе строили скотники, амбары для зерна, склады. Помню, как наш конь Иванчик часто забегал домой, удирая из колхозной конюшни.

Анюта, сестра моя, училась в семилетней школе в селе Мишковка, что за 7 километров от Тарасовки. Осенью и весной ходила пешком туда ежедневно, а зимой в Мишковке жила у знакомых на квартире. Я все время торчал около нее, пока она готовила уроки, возле нее и научился читать.

В 1933 году, на год раньше срока, пошел учиться. В то время в школу детей набирали с 8 лет. Но... 1 сентября все мои друзья, а так получилось, что они были старше меня на год, ушли на занятия. Я остался один. В ноябре случились заморозки, и я захотел исследовать первый ледок на нашей речушке Глинке. Исследовал... да так, что с головой окунулся. А возле нас речка была глубокая. Вытащили меня соседи. Вечером вернулась мать с работы, расплакалась. Дескать, "пропадет хлопчик, сиротинушка моя". Посоветовалась с людьми и утром взяла мать меня за руку и повела в школу. Учительница первоклашек Евгения Александровна (говорила она с заметным противным дефектом, отчего не всегда разборчиво, за что ее прозвали "Кулдычка") маму и слушать поначалу не хотела: ведь шла вторая учебная четверть. Но когда проверила, как я читаю, как считаю, взяла. Выдали мне книжки, тетради, карандаши.

И пошла учеба. Сестра Анюта вечером возвращалась из Мишковской школы, а я заранее в окно, что выходило из хаты на улицу, выставлял ей для отчета свою раскрытую тетрадь с выполненной домашней работой. Она останавливалась, прямо через стекло проверяла, забегала в хату, хвалила меня, радовалась, ласкала.

В 1934 году Анюта закончила семилетку. Дядя Андрей взял ее в Гомель. Мама снарядила ее по бедности и отправила с дядей, с надеждой, что она там будет учиться дальше. Обещал дядя помочь, но Аня стала у него в доме нянькой для малых его детей...

Остались мы с мамой вдвоем. Сестра Поля (в деревне ее звали Палажка или Палага) жила отдельно.

Поля с детьми.

Муж ее Федор, с которым мы дружили, был направлен в Стародубскую МТС на курсы трактористов. Прозвище у Федора в деревне было "Бохан" или "Боганец" (так у нас называли буханку круглого деревенского хлеба). К Федору это прозвище очень подходило: он был такой приятный, справный. Стал он трактористом. Работал в тракторной бригаде, которая обслуживала несколько колхозов. Я часто бегал к нему километров за пять-шесть. Он останавливал трактор, я залезал к нему.

Бохан (в галстуке) с членами тракторной бригады.

Трактор "ХТЗ" (харьковского завода) был еще без кабины. Согнувшись, я сидел возле зятя. Пыль, грохот, гарь. Но я был так доволен. Иногда на ровной борозде давал "порулить". Для мальчишки это было счастье, ну предмет гордости. Друзья, у которых были отцы, завидовали мне, что у меня такой зять.

Чтение

Я много читал. Прочитывал все, что попадалось. Но книг тогда было мало. Выручали друзья, односельчане. Даже знакомые из соседних деревень давали мне книги. То что было в школьной библиотеке, а состояла она из одного шкафа, я прочитал быстро, и сам не заметил как. Это были мои первые книги. Среди их авторов Гюго, Твен, Скотт, Верн и др. Очень любил газеты. Первой из них была детская газета "Колхозные ребята". Издавалась она при "Крестьянской газете". Мне она была родной, понятной. Позже привязался к "Пионерской правде". Просил мать подписаться на эти издания. Непросто это было сделать: денег-то в доме не было! Но мама меня понимала и газеты выписывала. Помню, как она берегла каждый номер и как мне попадало, если я свои газеты разбрасывал. Тяга к прессе у меня была большая. Если я заходил к своим друзьям, родители которых выписывали газету, даже взрослую, меня от чтения трудно было оторвать. У Павки Лозовского мать всегда новую газету вешала на стену в качестве украшения. По деревенским понятиям газета и была украшением: там были картинки, рисунки. И вот я, бывало, приду, разуюсь, становлюсь на лавку и, задрав голову, долго читаю.

Завидовал я ребятам-авторам. Ведь подписи под заметками - это фамилии моих ровесников. Решил как-то и сам попробовать написать заметку. Рассказал, что в нашем классе есть хорошие ученики, но есть и плохие. Кляуза такая получилась. Из редакции ответили письмом, аж мама перепугалась: думала что из Гомеля от дяди что-то нехорошее. Мне написали, что такое есть в каждом классе, в каждой школе. Посоветовали, о чем надо писать, как писать, пригласили в юнкоры. И когда семиклассники нашей школы подготовили к поступлению в зооветтехникум полуслепого взрослого колхозника, я написал об этом в газету. Напечатали. Это был мой первый "прорыв" в прессу. Случилось это, кажется, в 1936 году.

В 1935 году в селе построили школу-семилетку. Из того, когда-то завезенного отцом, леса. Приехали новые учителя. Школьная жизнь мне стал нравиться еще больше. Был постоянно в отличниках. К праздникам и знаменательным датам за отличную учебу и активную общественную работу меня всегда премировали. То ботинки выдадут, то новую фуражку. А однажды ситчику на рубашку вручили. Но он так понравился сестре Поле, что мне пришлось поплакать, но уступить материал племянникам. Помню, были в школе ходики. Висели они в седьмом классе. Уроки начинались строго по часам: когда в школу собирались ученики со всей округи, директор ставил стрелки на 9.00 и велел звонить в колокольчик! Помню, когда уже учились в выпускном классе, иной раз шалили: во время урока за спиной учителя указкой сдвигали минутную стрелку и так сокращали на несколько минут занятия.

Как только в колхозе открылся клуб, я сразу же стал участвовать в самодеятельности. Читал на вечерах стихи, играл в пьесках, пел в хоре и сольно "По долинам и по взморьям", другие революционные песни. А потом и почетное поручение: по вечерам в колхозном клубе для колхозников читать вслух газеты, журналы. Особенно хорошими слушателями были старики. Бывало, прихожу, а они ожидают: "Ну-ка, Егорушка, поведай нам, что там в какой державке делается!" Помню, один из них послушал, как я читаю, а потом по голове меня погладил и сказал: "Вот бы отец твой порадовался".

Обновление деревни

В эти годы в село бурно вживалось все новое: появились тракторы, сложные молотилки, сеялки и другие сельхозмашины. Эти перемены, нас селян, удивляли и радовали. Но если одни осторожно присматривался к новшествам, другие стремились быть в гуще этих изменений. Очень активным был колхозник Алексей Сапенок. Любил всегда быть впереди. Особенно в новшествах. Вот купили новую молотилку. Установили, начали молотить. И видим, вместо "барабанщика" (так назывался человек, подающий снопы во вращающийся барабан), уже Алексей "шурует". И не пускает к себе никого. И так везде. И прозвище он получил "Летело". А сыновья его - мои друзья, тоже носили это прозвище.