Избранный

Часть Первая

Герой и титан

Три недели они добирались до этого места.

Обжигающий ветер гулял меж скал, и над Долиной Скорби стоял плачущий, навевающий смертную тоску гул.

— Жди меня здесь! — Клейдом спрыгнул с лошади на каменистую землю.

— Господин, стоит ли идти туда одному? — Фемандр спешился следом. — Об этом злодее ходят разные слухи. Он хитер и коварен и обведет вокруг пальца даже небожителя, что уж говорить о простых смертных…

— Я не простой смертный! — рявкнул Клейдом и, видя, как Фемандр невольно отступил на шаг, ухмыльнулся.

Его верный телохранитель, загорелый и мускулистый, казалось, был высечен из бронзы. Лицо — грубое, но не лишенное мысли — заросло черной щетиной. Шлем с конским гребнем отбрасывал тень на глаза, в которых никогда не пылала ярость, а лишь глухая каменная решимость умереть за своего господина и его великую цель.

Клейдом не сомневался в этом, а потому, взяв в руки вплетенную в гриву боевого коня женскую косу соломенного цвета и вдохнув ее терпкий запах, повторил уже без раздражения:

— Жди меня здесь, — и направился к расщелине.

Пещера начиналась узким каменным зевом, и солнечные лучи не проникали туда даже на два локтя. Потусторонняя чернота безжалостно пожирала свет этого мира. Спину Клейдома окатила ледяная волна, как будто скала предупреждающе вздохнула в ответ на его намерение. Руки невольно затряслись. Такого волнения он не ощущал даже тогда, когда к нему впервые явился Гермес во всем своем величии.

— Я Избранный! — прошептал Клейдом и шагнул в ледяную тьму.

Ветер снаружи мгновенно стих, уступив место глухой, вязкой тишине. Лишь редкие капли падали откуда-то сверху, срываясь со сталактитов.

Клейдом шел медленно, воздух был плотным и тягучим, но чернота оказалась не столь ужасающей, как это мнилось перед входом. Когда глаза привыкли к темноте, стали угадываться влажные стены — неровные и с редкими трещинами, в которых порой вспыхивали призрачные светло-синие фосфорические огоньки, как память о чем-то древнем, доолимпийском.

Под ногами скрипел рассыпавшийся камень, но, вопреки ожиданиям, эхо отсутствовало. Лишь в висках бешено стучало, а в груди болезненно и приятно ныло от предвкушения. Местами потолок понижался, и Клейдому приходилось пригибаться, словно сам проход заставлял склониться перед тем, что ждало в конце.

Мысль об этом немного злила, но отступить сейчас из-за неуместной гордости означало отвергнуть собственную судьбу.

Пахло серой и плесенью, и то и дело возникало странное ощущение, что он бредет по иному, непостижимому смертному уму измерению — не сквозь гигантскую каменную могилу, а через саму плоть мира.

Вдруг впереди замаячил бледный, едва уловимый свет. Он казался холодным и угрожающим, но Клейдом знал, что это лишь обманка, морок про́клятого титана, и потому лишь ускорился.

И вот — еще один шаг, последний изгиб — и перед ним распахнулась сумеречная долина, окруженная настолько высокими скалами, что не всякий солнечный луч достигал дна этого инфернального колодца.

Оглядевшись, Клейдом заметил фигуру, не подвластную времени, — трикстера, навсегда прикованного к несокрушимой горной породе, опутанного цепями, выкованными в сердце самого горячего вулкана.

Он не был похож ни на бога, ни на человека. Высокий, как древо, иссохший, но все еще не сломленный. На теле виднелись следы пыток, проступали толстые шрамы, будто сама вечность выжигала на его загрубелой коже свои, только ей одной понятные, знаки. Руки были натянуты так высоко, что пальцы, чудилось, судорожно вонзались в небо. Ноги — прикованы к скале. Он был как знамя боли, как икона дерзости, обращенная к самому Олимпу.

Цепи, темные и тусклые, врастали в кости, но он не висел на них — он стоял, несмотря на невозможность стоять.

И его лицо…

Оно было не старым и не юным — как у тех, кто давно забыл смерть, но и не познал покой. Лоб — как карнизы храмов. Губы потрескались, но не молчали: Клейдом видел, что он что-то шепчет. Кому? Себе ли, богам ли или смертным — тайна сия была велика.

Да и незачем это было знать Избранному, а потому Клейдом прорычал:

— Прометей!

Титан даже не вздрогнул — медленно открыл глаза. Не было в этом взгляде ни страха, ни удивления. Ни немого вопроса: «Кто ты?» — он все уже знал.

Веки его были тяжелы, как золотые небесные врата между мирами, но за ними — огонь, не потухший за века. Взгляд его не пронзал — взвешивал. И когда их глаза встретились, Клейдом впервые почувствовал, что его собственная душа читаема, как свиток в старом храме, давно хранимый, в котором написан приговор и поставлена печать.

— Значит, не врали о тебе, — прошептал военачальник. — Ты провидец.

Хриплый смех разлетелся над скалами, а затем до ушей Клейдома донесся тихий въедливый голос:

— Все возвращается на круги своя. Трудно не стать провидцем, когда ты прожил сотни кругов.

— Говоришь загадками, — усмехнулся Клейдом, — но я пришел не за этим. Меня прислал к тебе сам Гермес. Я пришел за…

— Моей печенью… Сегодня Бессмертный Орел останется без обеда, — титан глухо засмеялся.

— Верно, провидец, — Клейдом развел руками, — ничего личного, отведать часть твоей плоти требует моя великая цель. Съев твою печень, я смогу видеть динамис, циркулирующий в природе, смогу понимать зверей, птиц и ползучих гадов. Наконец, моя душа…

— Сольется с духом Гермеса после решающей победы, — титан вновь перебил военачальника, — и твердой рукой ты объединишь всю ойкумену, где когда-то враждующие полисы подчинятся единому и нерушимому порядку. И хаос будет повержен, и бла-бла-бла…

— Вот видишь, ты все знаешь сам и все прекрасно понимаешь. Наша многострадальная ойкумена вышла из темных веков, и мое предназначение — сделать все возможное, чтобы темные века не наступили вновь.

— Все возвращается на круги своя, — сказал Прометей. — А тебе я посоветовал бы уменьшить пафос в своих речах.

На этот раз засмеялся Клейдом:

— Не в твоем положении давать советы!

— А, по-моему, как раз в моем, — возразил титан. — Ты никогда не думал, что случится, когда твоя душа сольется с духом бога? Ты окончательно потеряешь себя, ты будешь пустой оболочкой в образе царя мира… и это в лучшем случае.

— Когда моя душа сольется с Гермесом, я стану человекобогом и приобщусь к небесным наслаждениям, Гермес же станет богочеловеком в моем обличье. Иногда богам становится скучно, и они желают испытать более низменные удовольствия, нежели вечное блаженство на Небесном Олимпе. Это называется энтеос — взаимовыгодное сотрудничество.

— Слова-то какие умные, — лицо Прометея оставалось каменным, но в голосе скользнула неприкрытая ирония. — Все возвращается на круги своя. Может, пора этот круг разорвать?

— Что ты имеешь в виду?

— Освободи меня, — произнес титан абсолютно бесстрастно, без всякой надежды, — и вместе мы сможем сделать то, на что не способен ни один великий правитель и тем более бессмертный бог. Мы изменим циркуляцию динамиса в мире, а ты станешь легендой среди людей. Обретя динамис, люди сами станут как боги, только маленькие.

— Гермес предупреждал, что ты отец лжи, — Клейдом погрозил пальцем, — что ты попытаешься совратить меня с пути, захочешь снова похитить огонь, как когда-то!

— Не о себе я забочусь, а о других, — кажется, Прометей попытался улыбнуться. — И о тебе тоже. Подумай о своей участи. Неважно, выиграешь ты решающую битву или проиграешь. Ты неудачник, раз безоговорочно следуешь стезей, уготованной тебе богами.

— Заткнись! — вскипел Клейдом. — Я Избранный, и доказательство сему — мои победы! Тебе ли, навечно прикованному, рассуждать о неудачах! Я разгромил Меланкла Пепельного, уничтожил всю его личную гвардию из живых мертвецов! И ожерелье из его зубов теперь согревает мою грудь. А не знающий пощады Скеларий Смертоносный! Где он теперь? Его скальп украшает мой щит. А слышал ли ты о царице амазонок Фрасилее Кровогубой? Слышал?

Клейдом метнул яростный взгляд на прикованного титана. Лицо Прометея оставалось безжизненно спокойным.

— Ни один мужчина не смог пережить ночь в ее объятиях, кроме меня! — военачальник расхохотался. — Все ее волчицы были перебиты, все до единой! А она сама попала в плен! И после ночи любви наступило утро жертвоприношения великому Гермесу. Ее коса теперь вплетена в гриву моего боевого коня. И вот наступает момент истины. Очень скоро я разобью в прах ублюдка Дамарха, и ойкумена, наконец, обретет мир и процветание! И не тебе, многажды униженному, учить меня жизни!

— Все возвращается на круги своя, — Прометей покачал головой. — Хочешь, я предскажу твою судьбу в случае победы и в случае поражения?

— Мне не нужны твои предсказания, я и так знаю, что стану повелителем мира, — Клейдом извлек меч из ножен, — а теперь пора обедать! Можешь кричать — это будет усладой для моих ушей!

Часть Вторая

Герой и бог

Три месяца прошло с тех пор, как Клейдом обрел дар сверхвидения, и ход войны резко изменился. Он одержал четыре подряд победы, и теперь, наконец, сам Дамарх Железнорукий шел к нему навстречу со своим основным войском.

Клейдом вглядывался в небо — ослепительно синее, без единой тучки. Воздух дрожал от жары, а в вышине, где царствовала тишина, мелькнуло еле заметное пятнышко, которое быстро приближалось и, нещадно разрезая лазурь, обретало черты хищной птицы.

То был сокол.

Он спустился стремительно, почти вертикально, и в последний миг расправил крылья — вихрь пыли взметнулся у ног Клейдома, когда птица мягко опустилась на протянутую руку.

Когти скользнули по кожаной перевязи на запястье. Глаза сокола — желтые и яростные — уставились на хозяина с безмолвной тревогой.

— Что там? — нетерпеливо прорычал Клейдом.

Сокол издал пронзительный клекот, и в голове вспыхнул ответ:

«Противник в одном переходе к северу от нас. Завтра будет здесь».

— Хорошо, — ухмыльнулся Клейдом. — Побеждает тот, кто лучше информирован. Продолжай наблюдение.

Сокол вздрогнул, оттолкнулся — и несколько мгновений спустя исчез в небе, а Клейдом устремил свой взор к подножию холма, где располагался лагерь его воинства.

В центре стояли шатры офицеров и жрецов, туго натянутые и строгие. Над ними — штандарты с крыльями Гермеса, вялые на дневном ветру. По южному краю располагалась тяжелая пехота — гоплиты, восседавшие у своих копий. Их бронзовые кирасы отражали солнце мутным блеском изношенного металла, а округлые щиты стояли воткнутыми в землю, словно сотня миниатюрных бастионов.

Ближе к подножию, где трава еще не успела выгореть под нещадными лучами солнца, разместились пельтасты и дротикометатели — легкая пехота, гибкая, как сам ветер. Они не носили доспехов, только кожаные жилеты и наброшенные на плечи щиты-пельты. Их смех звенел в воздухе — так они пытались обмануть и отпугнуть саму смерть.

Чуть поодаль, у выгона, возвышались катафракты — тяжелая конница. Люди примеряли на бока коней медную чешую.

И, как тень перед огнем, за пределами лагеря, в низине, располагалась легкая конница. Беспокойные, нетерпеливые, с глазами охотничьих птиц, эти всадники носили только мечи и короткие копья. Они ждали сигнала — они искали повод. Их кони были быстры, как проклятие, и в их легкости сквозила такая же опасность, как в молнии: легко пронзает — трудно удержать.

Все это было не армия, а единый механизм, созданный для беспощадного истребления врага и обреченный на победу.

И Клейдом знал: стоит только слову слететь с его губ — и бронза, и кожа, и плоть загремят в едином, неостановимом порыве.

На холм поднимался Фемандр.

— Все сделано, как я велел? — спросил Клейдом, когда телохранитель оказался рядом с ним.

— Засады с лучниками выставлены, волчьи ямы вырыты и замаскированы меж рощ Хлородримии, — кивнул Фемандр, — в тех местах, где должна пойти конница и кентавры Дамарха.

— Ты свободен, — удовлетворенно произнес Клейдом, — скоро нам предстоит напрячь все силы. Иди, отдохни.

— Я бы предпочел охранять ваш покой, мой господин, — возразил Фемандр, — враг может подослать лазутчиков, чтобы убить вас. К тому же говорят, к Дамарху присоединилась пылкоокая Атрагона — дочь Фрасилеи Кровогубой. Она жаждет мести.

— Даже так, — Клейдом хохотнул и облизал губы, — в таком случае я не откажусь еще от одного трофея в виде юной и дерзкой амазонки. Ладно, оставайся здесь. Не хочу, чтобы ты трепал себе нервы почем зря.

Клейдом направился к шатру. По бокам, по две с каждой стороны, торчали пики с нанизанными на них головами военачальников Дамарха. Скоро понадобится пятая пика. Клейдом не сомневался в этом.

Он откинул полог шатра и вошел в полумрак. Внутри было прохладно. На небольшом столе — карты, кубок с водой, кусок хлеба. Все, как всегда, — ничто не нарушало порядка.

Клейдом подошел к столу, чуть отпил из кубка — поморщился. Прошло три месяца, а странная горечь на языке от печени Прометея все еще не давала как следует насладиться пищей и напитками. Приходилось пить обычную воду — она казалась наименее отвратительной на вкус. Что ж, не столь грандиозная плата за власть над ойкуменой.

Клейдом подошел к ложу, снял меч. Легонько потянул за плечевой ремешок — и в этот миг завибрировало само пространство.

— Мы как никогда близки к цели, — послышался вкрадчивый голос.

Клейдом содрогнулся всем телом, но не обернулся сразу. Он сделал глубокий вдох, взглянул на свои руки, дождался момента, когда дрожь в пальцах утихнет, и только тогда оглянулся.

Невысокий, сухощавый мужчина, облаченный в дорожный плащ цвета выжженной оливы, стоял возле стола. Его лицо казалось неприметным, если не смотреть в глаза. А если посмотреть — то сразу будто проваливаешься в неизъяснимую синеву, в светлую бездну, которая мгновенно парализует волю.

Мужчина улыбнулся жутковатой улыбкой, и противоестественный холод возник в груди Клейдома.

— Приветствую тебя, Великий и Всеблагой Гермес! — сказал военачальник, потупив взор.

— Я тоже приветствую тебя, Клейдомос Неукротимый! — ответил бог и засмеялся — звонко, но как-то совсем невесело.

— Очень скоро твоя воля будет исполнена, о Серебряноязыкий, и враги твои да будут повержены к твоим крылатым ступням!

— Что там тебе советовал наш общий друг Прометей? Уменьшить пафос в речах? — Гермес снова засмеялся.

— Я лишь жажду воздать должное великому олимпийцу, — сказал Клейдом, стараясь не пересекаться взглядом с богом.

— Я искренне тронут. Ты действительно выполнил все мои указания, и мы уже почти победили, — Гермес сделал ударение на слове «почти». — Осталась только самая малость, которую тебе непременно нужно исполнить.

— Всегда к твоим услугам, о Смеющийся в сумерках!

— Печень Злокозненного даровала тебе силу. Скажи мне, ты ведь теперь видишь динамис? Видишь то, чего не видят даже жрецы с залитыми кровью глазами?

— Да, мой бог, вижу, — Клейдом слегка склонил голову. — Особенно после битвы. Синие полупрозрачные всполохи исходят из трупов павших солдат и устремляются к небесам.

Гермес приподнял брови:

— Небесам? Ах, ты все еще думаешь, что сила просто уходит вверх, как пар из чаши?

Он провел рукой в воздухе, и на миг полог шатра будто заплясал тенями.

— Динамис — не дым. Это кровь самой судьбы. Она не поднимается. Она возвращается.

— Куда? — спросил Клейдом.

— Туда, откуда была взята. К олимпийскому огню.

Гермес подошел ближе. Теперь его лицо было почти рядом. Его улыбка стала тоньше, и в ней не осталось даже видимости человеческой теплоты.

— Ты хочешь, чтобы победа была абсолютной? Ты хочешь, чтобы цепь замкнулась? Чтобы огонь, который ты разжег, не рассеялся, а вошел в тебя?

— Да.

— Тогда он должен быть направлен. В жертву — добровольную, чистую, избранную. Того, кто носил твой щит и жил твоей тенью.

Клейдом молчал.

Гермес продолжил:

— Когда ты получишь динамис Фемандра — добровольно отданный, не вырванный, — он не уйдет. Он войдет в тебя. Он останется с тобой в каждом взмахе меча и в каждом слове, даже произнесенном во хмелю.

— И тогда я одержу победу?

Гермес рассмеялся, легко, по-птичьи.

— Ты уже почти победил. Осталось только... завершиться.

Он провел пальцем по воздуху.

— Без жертвы ты просто победитель. С ней — ты станешь судьбой.

— Я не совсем понимаю, зачем это, о Быстрокрылый?

— Да что же тут непонятного? — Гермес нетерпеливо взмахнул рукой, и легкая рябь пошла вдоль ткани шатра. — Динамис — это жизненная сила, питающая вселенную. Она уходит вверх, кормит огонь Небесного Олимпа, который в свою очередь выплескивает динамис обратно на землю, и благодаря этому все живое остается живым. Тебе же нужно задержать часть динамиса, аккумулировать в своем теле, чтобы усилить свой собственный дух, чтобы твоя сущность выдержала тот момент, когда я сольюсь с ней.

— Кажется, теперь понимаю, — произнес Клейдом, и голос его дрогнул.

— Вижу, что еще не совсем понимаешь, — Гермес вернулся к столу и присел на его краешек, — в тебя может войти только динамис, отданный добровольно. Только такой динамис не вернется к олимпийскому огню. И для такого благородного дела лучшая кандидатура из всех — Фемандр.

— Но он предан мне как собака! — вскричал Клейдом.

— Вот именно поэтому он — лучший претендент, — Гермес перешел на резкий шепот. — Ничто так не накапливает динамис, как слепая преданность. Так ты согласен исполнить мое указание?

— Да… — прохрипел Клейдом.

— Я не слышу тебя, Неукротимый, не слышу, — шепот бога, казалось, сочился отовсюду, заполнял собой пространство шатра, превращался в густую, невидимую глазу удушливую смесь. — Не слышу тебя, ответь мне, хочешь ли ты править ойкуменой, готов ли ты ради этой великой цели сделать то, что тебе велено?

— Да! Да, черт возьми! — Клейдом закрыл лицо руками.

— Мой господин, ты кричал? — в шатер с мечом наголо ворвался Фемандр.

Клейдом растерянно осмотрелся. Возле стола никого не было, и только вязкий шепот все еще стоял в ушах.

— Я… да, все в порядке.

— Я буду стоять на страже возле входа, — Фемандр собрался было уже уйти, но Клейдом окликнул его:

— Подожди, пожалуйста! У меня к тебе очень важный разговор. Пожалуйста, останься!

Фемандр вложил меч в ножны. Глаза его округлились, а рот непроизвольно открылся. Видимо, услышать от своего господина слово «пожалуйста» было сродни лицезрению Тифона, вырвавшегося из Тартара, или еще какому-нибудь чуду.

Клейдом сделал глубокий вдох, сглотнул тяжелый ком и заговорил:

— Понимаешь, друг, иногда великие цели требуют великих жертв…

Часть Третья

Только герои

Три дня прошло с тех пор, как два войска стояли друг напротив друга, и никто не решался первым начать атаку. Гоплиты и катафракты изнывали от жары. Легкая конница рвалась в бой, и только угроза жестокой расправы над командирами в случае ослушания сдерживала яростный порыв всадников немедленно ввязаться в драку. И даже пельтасты больше не смеялись, не отпугивали смерть, ибо ожидание и неопределенность хуже самой смерти.

Но Клейдом знал, что путь к победе — умение ждать.

Здешние пологие холмы разделялись довольно широкими долинами. С трех сторон место битвы было окружено густыми рощами. Непростая местность для баталии. Преимущество окажется у того, кто будет обороняться, кто не растратит силы в первой атаке, кто сохранит основной ударный кулак, чтобы потом прикончить потрепанного врага.

Позавчера сокол принес весть, что отряд недобитых амазонок, легкую конницу и кентавров Дамарх поручил возглавлять Атрагоне.

— Слабое звено, — пробормотал Клейдом и, усмехнувшись, схватил соломенную женскую косу, вплетенную в гриву боевого коня, поднес ее к носу и сделал глубокий вдох.

Потом посмотрел вдаль. Он отослал гонца с восковой таблицей, на которой были выписаны изощренные оскорбления в адрес покойной Фрасилеи Кровогубой. Клейдом очень надеялся, что это спровоцирует Атрагону ослушаться приказа Дамарха и напасть первой.

Гонец ускакал давно и до сих пор не вернулся. Может, его казнили? Ну, казнили и казнили — с кем не бывает, главное, чтобы донес послание.

— Он ведь не из моих бойцов, он хочет отомстить за Паллантиада, как Атрагона мечтает отомстить за свою мать. Он никто, в отличие от тебя, друг, — пробормотал Клейдом и потрепал за жесткие волосы голову, висящую на боку коня.

— Я теперь всегда буду называть тебя другом. И когда я одержу победу, тебя забальзамируют, а в центре новой столицы великой империи тебе поставят памятник из лучшего мрамора. Твое имя будет на устах юнцов, грезящих о воинской славе. Матери будут рассказывать своим детям легенду о великом самопожертвовании. Ты переживешь века. Обещаю, друг!

Клейдом снова посмотрел вдаль. Войско неприятеля образовывало три боевые линии: авангард, состоящий из легкой кавалерии и кентавров, пехота и резерв из гоплитов. Катафракты Дамарха — самая опасная часть его войска — стояли на правом фланге третьей линии.

Армия Клейдома выстроилась в две линии. Сам же он возглавлял резерв, находясь на вершине небольшого холма. Клейдом оглянулся:

«Здесь только лучшие», — подумал он, любуясь бронированными воинами.

Их кони были облачены в чешуйчатые попоны из бронзы и меди. На лицах всадников — закрытые шлемы с хищными насадками в виде волчьих и львиных морд. Под ними — свирепое молчание.

За их спинами свисали пурпурные плащи, и каждый развевался по-своему: одни вились, как пламя, другие висели тяжело, как отягощенное кровью врагов лезвие. В руках — длинные копья с бронзовыми наконечниками, отточенными до зеркального блеска. Щиты их были гладкие, украшенные только резной эмблемой — крыльями Гермеса.

Один из воинов вдруг вскинул руку, и Клейдом посмотрел туда, куда тот указал. Это был гонец. Он мчался на всех парах к своему военачальнику.

— Ты передал то, что велено? — прорычал Клейдом, когда юнец, неровно дыша, поравнялся с ним.

— Да, — кивнул гонец и протянул деревянную дощечку, в углублении которой был залит воск, — она написала ответ.

Клейдом выхватил дощечку. Вверху было выдавлено его собственное послание:

«Атрагона, я, милостью Гермеса, пощажу тебя, если ты придешь смиренно, с опущенной головой и, встав на колени, положишь к моим ногам свой меч. Тогда я сделаю тебя любимой наложницей. Искренне надеюсь, что ты будешь так же хороша, как твоя покойная матушка. Лоно ее было подобно дикой малине из самой гущи леса. От чресл ее исходил такой жар, что я не мог насытиться всю ночь, что была нам уготована Мойрами. Влага ее не отпускала меня, пока я трижды не заполнил ее своей влагой. Приди же ко мне, Атрагона, и докажи, что способна ублажить будущего повелителя ойкумены не хуже своей матери!»

Внизу дощечки было кое-как нацарапано:

«Только ничтожный трус и смердящий некрофил может надругаться над мертвой амазонкой».

— Ты грамотен? — спросил Клейдом. — Как там тебя?

— Никомах, — сказал юноша. — Меня зовут Никомах! Я владею грамотой.

— Вот-вот, бери стилос, напишешь ответ, — Клейдом швырнул гонцу дощечку. — Сотри написанное, пиши по новой.

— Она сказала, что кастрирует меня, а потом посадит на кол, если я снова появлюсь, — юноша потупился.

Клейдому захотелось ударить пацана по лицу, но он сдержался. Сдержанность — путь к победе.

— Послушай, сынок, ублюдок Дамарх убил Паллантиада, твоего господина… или кто он там тебе. Раненого добил своим молотом. Когда ты явился ко мне, ты божился, что готов на все, чтобы негодяй получил по заслугам. Есть великая цель — отправить мерзавца за Стикс, чтобы, наконец, восторжествовал мир на земле. И без жертв для достижения этой цели не обойтись! Ты понял меня? Так кто ты — трус или герой?

Юноша покраснел и, потупившись, пробормотал:

— Прошу прощения за мое малодушие. Я все исполню.

— Пиши, давай! Пиши! — рявкнул Клейдом. — Значит… э-э-э… отвечу так: «Нет, Атрагона, твоя матушка была жива, когда делила со мной ложе. Несмотря на то, что Фрасилея была уже не первой свежести, выгибалась она и стонала, как молодая сука на собачьей свадьбе…»

Вдруг послышались возбужденные выкрики воинов:

«Идут! Идут!»

Клейдом резко поднял голову и расхохотался:

— Наконец-то! Не выдержала, маменькина стерва!

На горизонте зашевелилась живая масса. Сначала — тонкая пыльная линия, потом — блеск металла, будто сама земля, снедаемая острым предвкушением, заискрилась и загрохотала.

Вдали по левому флангу, между двумя курганами, мчались всадники — они скакали низко, почти вжимаясь в спины лошадей, как ястребы, вцепившиеся в ветер. Их копья поблескивали, и видно было: это не разведка. Это клинок, выпущенный из ножен, готовый кромсать, пока не сломается.

Чуть позади, в пыльном мареве, неслись те, чье приближение невозможно было спутать ни с чем и ни с кем: кентавры — величественные и чудовищные. По их рифленым туловищам змеились черные полосы, выведенные сажей, размешанной с вином, и кровавые знаки охры — древние руны давно забытых эпох.

Один из кентавров держал штандарт — копыто, попирающее человеческий череп.

— Что встал, как истукан! — прорычал Клейдом. — Выкинь ты эту дощечку и мигом к линии Антимаха! Передай приказ: выдержать атаку любой ценой, выдержать столько накатов, сколько нужно, а когда они измотаются и больше не смогут атаковать — бросить на них катафрактов.

Юный гонец умчался, а Клейдом потрепал голову, висящую на боку коня:

— Смотри, Фемандр! Смотри, друг! Миг нашей славы приходит!

Копыта грохотали грозовыми раскатами. Первая волна всадников надвигалась с дикими, леденящими душу выкриками — пыль клубилась у их ног, и, казалось, даже сами боги не в состоянии остановить этот безудержный напор. Но едва они достигли пределов низины — земля разверзлась под ними.

Волчьи ямы, замаскированные прутьями и травой, принимали свою жатву. Кони визжали, ломая ноги, всадники с воплями летели вниз — на колья, острые и жадные до свежей плоти. И живые становились мертвыми в один вдох.

И тут же, из тени рощиц, разбросанных по склонам, взметнулся рой коротких стрел.

Они осыпали строй неприятеля. Впрочем, строя уже не было — был хаос. Кони вставали на дыбы, сбрасывая седоков, раненые кентавры валились на бок, хрипели, захлебываясь в пыли.

Вражеские воины метались в поисках цели, но найти ее не могли. Только ветер качал листву, и чудилось — сами деревья плюются смертью.

Клейдом ухмыльнулся нескрываемой самодовольной ухмылкой.

Но вдруг взгляд его зацепился за пятно цвета охры среди мятущихся всадников. На вздыбленном гнедом скакала девушка с копьем в руках, луком и стрелами за спиной — стройная, гибкая, с косой, перевитой красными лентами. Она стояла в стременах, возвышаясь над остальными, и копье ее чертило в воздухе знаки — короткие, четкие, властные.

— Атрагона, — выдохнул Клейдом.

Пожалуй, она была единственной, кто не растерялся в этой мясорубке. Один ее жест — и отряды, будто подчиненные невидимой и неведомой магии, начали размыкать строй. Всадники уходили в стороны, как вода под напором, обтекали рощицы, перестраивались полукругом, избегая новых ловушек.

Она спасла авангард.

— Неплохо, дочь Кровогубой! — Клейдом сжал рукоять меча. — Но это тебя не спасет.

Выхваченные из плена ловушек, выведенные из-под стрел, остатки неприятельского войска, кое-как перестроившись, продолжили наступление. Кентавры теперь бежали впереди — с пеной у рта и с копьями наперевес.

За ними скакали всадники — неорганизованно, но с остервенением. Они не ждали приказа, они надвигались неуправляемой лавиной, готовые смести любого, кто попадется им на пути, и погибнуть сами.

Клейдом смотрел туда, где должен был находиться Антимах — на коне, с правого фланга и чуть позади пешего строя, во главе катафрактов. Гоплиты, ощетинившись копьями, стояли плотно — щит к щиту.

Кентавры ударились о строй, и грянул гул.

Звенели щиты, ломались древки, тела сплетались в жгучем смерче. Но фаланга не дрогнула.

Однако с левого боку один из всадников умудрился проскочить — и его тут же сразили топором. Кентавр на мгновение прорвал строй — и получил несколько коротких копий в грудь от пельтастов, стоявших за державшими оборону гоплитами. Атака захлебнулась, и передовые ряды неприятеля начали пятиться, дыша смертью и паникой.

Послышался звук боевого горна, сигналящего о наступлении, и бронированные всадники приливной волной, сотканной из металла и кожи, ринулись на врага. Они атаковали без крика, со звериными масками на лицах — и тем наводили еще больший ужас.

Враг не выдержал и пустился наутек.

Атрагона пыталась сдержать строй — знаками, криками, разворотами, — но ее не слышали. Кентавры, сквернословя, пятились, всадники разворачивали коней, а штандарт с копытом, попирающим череп, рухнул в истоптанную траву — и теперь сам был попран.

Катафракты с неукротимой беспощадностью сеяли смерть. И земля снова дрожала — но теперь под копытами тяжелой конницы. К ней присоединилась легкая кавалерия, и они погнали врага туда, откуда он пришел. Пешие же воины первой линии двинулись в атаку на основные силы неприятеля.

— Труби второй линии, отправляй Телекла в бой! — прорычал Клейдом. — Атрагона разбита, пришло время заняться Дамархом.

Горнист вскинул трубу, и ее голос, медный и злой, проревел над пылающими в лучах немилосердного солнца шлемами — врагов и союзников.

Воины Телекла, выстроенные в широкую линию, тронулись. Их щиты поблескивали, копья склонились вперед. Они пошли следом за первой линией пехотинцев.

Там их ждали основные силы Дамарха. Эхо боевого рева разнеслось над полянами и рощицами — вражьи гоплиты, облаченные в бронзу, окруженные лучниками и метателями дротиков, тоже двинулись вперед. Накат шел на накат, и Клейдом устремил взор в то место, где два войска должны были сойтись в смертельной схватке.

Раздался гул — это щиты ударились о щиты. Яростные крики огласили поле и устремились к небесам, и будто сама земля взвыла, не выдержав тяжести человеческой вражды.

Клейдом видел, как линию сгибает, но не ломает, как бронированные люди сталкиваются друг с другом, как копья, дротики и мечи входят в плоть, а раненые, истекая кровью, не отступают и продолжают отчаянно биться, пока силы окончательно не оставят их.

Никто не хотел уступать. Не было маневров. Бой шел примитивно и без затей — стенка на стенку. Иногда случается патовая ситуация, в которой твой хитрый ход, сделанный первым, грозит только ухудшить положение дел, поскольку ответ на него может оказаться еще более коварным.

Клейдом сжал кулак. Он мог бы ввести резерв, свою гвардию, лично повести их в атаку, но у Дамарха имелась еще третья линия с тяжелой конницей на правом фланге, которую он также не спешил использовать.

Вдруг из-за холма, с левого фланга, затрубил горн — гулкий и протяжный, как раскат грома.

— Антимах! — улыбнулся Клейдом. — Ты отправил легкую конницу в погоню, а сам вернулся!

И в самом деле, минуту спустя в облаках пыли появились катафракты, возглавляемые своим командиром с мечом наголо.

Катафракты ударили во фланг неприятеля. Они сметали обескураженных, не успевших перестроиться гоплитов, топтали обезумевших пельтастов, с легкостью насаживали их на копья, и крики погибающих ласкали слух.

— Теперь ему придется ответить, — сказал Клейдом, не отводя взгляда. — Времени у него нет.

И Дамарх ответил.

Его третья линия — свежие, выжидавшие, не участвовавшие в схватке силы — вышла из тени холма ровной и тяжелой поступью. Бронзовые шлемы, длинные копья, тела, сведённые в идеальный порядок, шагали без криков, без ревущих труб. А их уже обгоняла тяжелая конница — среди них, с боевым молотом, мчался сам Дамарх, а рядом скакал оруженосец со штандартом, на котором были изображены раскаленные щипцы, держащие молнию.

Клейдом усмехнулся.

— Спасибо, что наконец раскрылся, — пробормотал он. — А теперь — наша очередь. Да, друг?

Он, погладив голову, висящую на коне, обернулся к гвардии, поднял щит, на вершине которого красовался смоляной скальп Скелария Смертоносного, и, вытащив меч — медленно и торжественно, — проорал:

— Я, Клейдомос Неукротимый, избранный самим Гермесом, чтобы стать властелином мира, веду вас к великой славе! Сегодня мы положим конец хаосу и установим вечный порядок! Низвергнем же мерзкую хтонь обратно в Тартар, и мир ляжет не только к моим, но и к вашим ногам. С нами бог! С нами Гермес! Вперед!

Клейдом подстегнул коня, а сзади разразился яростный клич, и земля затряслась под глухим гулом сотен копыт.

Передний ряд вражеских воинов был обречен. Щиты летели в стороны, тела опрокидывались под копыта. Лошади ржали, рвали строй в клочья.

Клейдом, почти не защищаясь щитом, вставая в стременах, рубил справа и слева, и клинок, преодолевая сопротивление металла, плоти и кости, пел в его руках. Трое или четверо были уже сражены им, и еще больше будет сражено. И словно шепот самого Гермеса прорывался сквозь грохот щитов, лязг оружия и стоны раненых, повторяя одни и те же слова: «Разве кто-то посмеет остановить Избранного?»

Вдруг из клубов пыли вынырнул всадник в черном панцире, на шлеме — алый, как свежая кровь, гребень. Он держал длинное копье и мчался прямо на Клейдома, чуть наклонившись к шее коня.

Клейдом отбил копье щитом — металл плаксиво скрежетнул, а сам, повернув коня вбок, нанес рубящий удар. Противник успел поднять щит, но ярость меча пришлась на древко копья и перерубила его. Чернопанцирный всадник, зарычав, выхватил меч и ударил снизу, целя в бок. Клейдом откинулся назад, удар прошел в воздухе, и в ту же секунду он развернул клинок обратным движением, полоснув по шее.

Всадник, булькнув, начал заваливаться набок, увлекая за собой коня, а Клейдом уже мчался дальше — врагов было еще слишком много.

Он сшиб пращника, воткнул меч в лицо высокорослому пельтасту и вдруг замер. Не сразу понял почему. А потом осознал: над полем взвился клич — протяжный и звонкий, будто натянутые струны небесной арфы, не выдержав напряженной игры, лопнули одновременно.

Словно из ниоткуда появились кентавры — кто-то с копьями наперевес, кто-то с уже натянутыми луками. Туча стрел посыпалась на гвардейцев. Следом, легкой, но стремительной волной, неслась конница. Среди всадников он заметил женский силуэт с косой, украшенной красными лентами.

— Атрагона?! — вырвалось у Клейдома.

Она бежала с поля боя, но сейчас вернулась. Она обманула погоню, сделав крюк, или, может, просто перебила его легкую кавалерию, заманив в засаду. Неважно — она пыталась изменить ход судьбы, которую невозможно изменить.

К легкой коннице и кентаврам присоединились катафракты Дамарха, неприятельские гоплиты, перестроившись, ощетинившись копьями, вновь пошли в наступление. Все смешалось: кентавры били из луков, конница врезалась в разорванные ряды, а тяжелая пехота Телекла беспорядочно отступала.

Где-то послышался вопль, полный ужаса и отчаянья:

— Антимах убит!

Клейдом стиснул зубы и сквозь них прошептал с надрывом:

— Тебе не изменить судьбу! Я — Избранный!

Он резко повернул коня, поднял меч и проорал:

— За мной! Прямо к горлу Дамарха!

Гвардейцы мгновенно сомкнулись в плотный клин и двинулись в сторону маячившего над шлемами и щитами штандарта с раскаленными щипцами и молнией. Нескольким кентаврам не повезло попасться на их пути — зверолюдей без труда закололи копьями и затоптали.

Сбоку то и дело налетали конники Атрагоны. Ее воины, ловко маневрируя, били короткими копьями и тут же ускользали, но бронированным гвардейцам эти комариные укусы были нипочем. Они проломили строй гоплитов и вышли на простор, где им преградила дорогу личная охрана Дамарха.

То была стена из черных панцирей — мрачных воинов, закованных с головы до пят, с массивными шлемами без гребней, гладкими, как камень, и узкими прорезями для глаз. Щиты у них были овальные, окованные бронзой, а в руках — длинные клевцы и мечи-ксифосы. На черных плащах едва заметно серебром мерцал знак щипцов, сжимающих молнию.

Гвардейцы врезались в них с яростным кличем, и поле вновь взорвалось металлическим лязгом. Пыль, смешанная с потом и кровью, застилала глаза. Воины Клейдома и стража Дамарха перемешались в бурлящую мясорубку — удары, блоки, крики раненых и визг надломленных клинков.

Клейдом не бросился в этот хаос. Он, едва ряды сцепились, резко потянул поводья вбок, выведя коня из гущи сражения. Пока его гвардия отвлекала и сковывала стражу, он проскочил в узкую щель между дерущимися, обогнул сражающиеся ряды и, чуть пригнувшись, устремился прямо к тому месту, где на жеребце черной масти восседал Дамарх.

Ветер хлестал в лицо, а в груди и внизу живота разрасталось тепло, и сводящая с ума эйфория захлестнула его. Это чувство возникало каждый раз в шаге от окончательной победы: когда он перерезал глотку Меланклу Пепельному, и когда снимал скальп со Скелария Смертоносного, и когда пленил Фрасилею Кровогубую. И вот сейчас пришла очередь Дамарха Железнорукого.

Дамарх был широкоплеч и массивен, словно выточен из цельного куска камня. Его бронзовые доспехи потемнели от времени, с глубокими вмятинами от старых ударов, а шлем венчал гребень из черных конских волос. Маска отсутствовала. Лицо — суровое, с белесой полосой шрама, пересекающей щеку и губу, — устрашало сильнее любой насадки со звериной мордой. В руках он держал огромный боевой молот, голова которого была усеяна шипами.

Клейдом не стал сближаться напрямую — он взял чуть левее, резко натянул поводья и в последний миг бросил коня в боковой таран. Щит с глухим ударом врезался в Дамарха.

Тот, пошатнувшись, удержался в седле. Конь его взвился на дыбы, а сам Железнорукий уже размахивал молотом, метя противнику в голову. Клейдом, подняв щит, отпрянул. Удар прошел по скользящей, щит зазвенел — руку обожгла горячая волна боли.

Они кружили верхом, едва не задевая друг друга — каждый пытался поймать момент для решающего удара. Кони, покрытые потом, рвали воздух хриплым дыханием, копыта вырывали комья дерна. Дамарх снова атаковал — на этот раз снизу, целясь в бок коня, но Клейдом перехватил удар щитом и сам рванул вперед.

Металл блеснул в воздухе, но Дамарх уклонился, и клинок лишь срезал кисть гребня с его шлема. Разъяренный, Железнорукий поднял молот обеими руками. Клейдом рванулся к неприятелю, изо всех сил двинул его щитом, и конь Дамарха споткнулся. Второй толчок — и всадник, потеряв равновесие, вылетел из седла, глухо ударившись о землю.

— Все даже проще, чем я предполагал, — засмеявшись, Клейдом спрыгнул с седла.

Меч в его руках взвился к небу, заискрился в ослепительных лучах солнца, словно призывая в свидетели своего триумфа олимпийских богов.

— Никогда не стой на пути Избранного! — выкрикнул Клейдом, и вдруг… что-то поменялось.

Ржание гнедой лошади. Красные ленты в косе. Перекошенное от ненависти девичье лицо. Натянутый лук — и стрела, подобная молнии. И далее — темнота.

И ликующий выкрик Дамарха:

— С нами бог! С нами Гефест!

И полный кровожадного счастья женский смех:

— Мой избранный, мой император!

Клейдом сконцентрировался — снова обрел зрение. Он хотел сделать отчаянный вдох, но дышать было нечем. Он обнаружил себя внутри люминесцирующего синеватого потока, который, будто пушинку, уносил его вверх. А внизу ликующий Дамарх, обхватив за талию девицу с косой, украшенной красными лентами, кружил ее на месте и кричал:

— Моя избранница! Моя императрица!

А рядом лежал он — навзничь, со стрелой в горле.

Клейдом хотел проорать, что так не может быть, что должен был победить он, но орать было нечем. Он готов был разрыдаться, но заплакать тоже не смог. А потом концентрация ослабла, и он провалился в синеватую мглу.

Часть Четвертая

Только боги

Лишь три мгновения прошло с тех пор, как Клейдом забылся во всполохах динамиса. Теперь он оказался посередине просторного зала внутри огня. Но огонь не жег, а, казалось, постепенно растворял его сущность. Клейдом осмотрелся, точнее, он как бы видел все сразу со всех сторон.

Своды зала терялись в ослепительном сиянии, колонны были выточены из цельных столпов янтаря и живого иссиня-багрового пламени с пульсирующими искрами внутри. Вместо пола — расплавленное золото, по которому можно было идти, не ощущая жара. Воздух был густ от запаха вина, жареного мяса и благовоний, и в нем, как в прозрачной воде, плавали никогда не знавшие увядания листья лавра.

Под высоким сводом, затянутым серебристой дымкой, тянулись ряды низких лож, устланных пурпурными и шафрановыми тканями. На них возлежали боги.

Клейдом не сомневался, куда он попал, и почему-то точно знал, где какой бог возлежит.

Перед каждым бессмертным стоял трапезий — низкий столик из слоновой кости, на котором покоились роскошные блюда с жареным мясом, фруктами и хлебами, кувшины с вином и чаши, из которых источался густой аромат меда и трав.

Музыка лиры и авлоса мягко струилась по залу, перемежаясь смехом, спорами и звоном кубков.

В центре, на широком ложе, устланном шкурами, возлежал сам Зевс. Перед ним стоял большой трапезий, на котором, среди кувшинов и золотых блюд, размещалась доска, заставленная миниатюрными фигурками: воины, кони, кентавры и стены городов. Доска как будто имела пределы, но в то же время была необъятна, вмещая на своем поле всю ойкумену.

Фигурки двигались сами, отражая события только что прошедших битв. Вот крошечный Клейдом прорубается к Дамарху, вот летит стрела Атрагоны, и фигурка падает.

— Что ж! — громогласно произнес Зевс. — Олимпийским чемпионом сто девяносто пятого круга объявляется Гефест и его избранный Дамарх.

Боги, не поднимаясь с мест, поздравили победителя, пригубив кубки.

— Честно говоря, когда я узнала, что твоим избранным стал сын кузнеца, я думала, он вылетит в отборочном турнире, — сказала Афина. — А он в полуфинале сокрушил моего Паллантиада. Но я умею проигрывать и воздаю тебе заслуженную славу, о Огнедел, кующий молнии.

— Благодарю тебя, Промыслительница, — кивнул Гефест. — Твой избранный был достойным соперником. Но мне жаль больше даже не его, а того парнишку… как его звали?

— Никомах, — сказала Афина. — Он грезил отомстить, убить твоего Дамарха. Кстати, где он сейчас?

— Пал героем в общей свалке, — Зевс лениво посмотрел на доску. — Вон он, кажется. Какой-то кентавр намерен сделать себе плащ из его кожи.

— Да, — задумчиво протянула Артемида, — далеко не всем героям ставят памятники. Большинству не ставят. Меня немного утешает то, что старшая дочь моей избранной станет императрицей, а младшей воздвигнут храм в центре столицы новой империи — как пример великого самопожертвования.

— Мне и девчонку-амазонку немного жаль, — сказал Гефест, протяжно зевнув, — добровольно отдала себя в жертву перед решающей битвой. Но ведь не зря! Не зря! От ее сестры теперь пойдет династия великих правителей.

— Таков удел всех финалистов, — вмешался в разговор Аполлон, — пожирать печень Злокозненного и приносить в жертву самых преданных. Иначе как олимпийский чемпион воплотится в избранного?

— Тут главное, чтоб финалисты не пришли в гости к Прометею в один день, — Дионис расхохотался, отпил из чаши, затем бросил насмешливо-хмельной взгляд на невысокого бога, возлежавшего рядом. — Ты расстроен, о Крылоногий?

— Да чего мне расстраиваться, Ягодоносный? — засмеялся Гермес. — В конце концов, я дошел до финала. В одной восьмой одолел протеже самого Аида, в одной четвертой оставил без скальпа любимчика Ареса, а в полуфинале, перед смертью, провел через унижение и муки избранную Артемиды. И по результатам игр я получу самую большую долю динамиса, после великого Зевса и Гефеста, разумеется.

— А как ты собираешься распорядиться излишками динамиса? — Афродита кокетливо улыбнулась.

— Как обычно, — пожал плечами Гермес, — когда Гефест воплотится в Дамарха, а потом и дальше будет воплощаться в детях, внуках и правнуках своего избранного, пока не выжмет весь динамис из ойкумены, и когда неизбежно наступит кризис, а следом — темные века, я через олимпийский огонь проинвестирую свой личный динамис в опустошенную землю, в рост, усилю свое влияние и, может, наконец, в следующем круге найду достойного избранного, а не полудурка, который спотыкается на ровном месте в шаге от победы.

— Тебе пора, Гефест! — пророкотал Зевс, созерцая доску. — Свадебный пир подходит к концу. Дамарх и Атрагона пьют из чаши, сделанной из черепа финалиста, и готовятся возлечь на брачном ложе.

Гефест поставил кубок на столик и, грузно крякнув, поднялся со своего места.

— Я буду скучать по тебе, любимый, — Афродита послала воздушный поцелуй.

— Не волнуйся, мы проследим за твоей женушкой, найдем, чем ее развлечь и утешить в твое отсутствие, — сказал Гермес.

Арес и Дионис заржали в голос.

На мгновение лицо Гефеста скривилось, но потом он махнул рукой и, засмеявшись, заговорил весело и непринужденно:

— Да ну вас! Занимайтесь здесь чем хотите! В ближайшие пару сотен лет вы меня точно не увидите! Через меня к олимпийскому огню будет течь весь динамис ойкумены! Просто подумайте об этом и сглотните. Сами знаете, выше этого наслаждения ничего не может быть. Так что завидуйте молча!

Прихрамывая, Гефест приблизился к огню и пересекся взглядом с Клейдомом.

— Мне даже немного жаль тебя… забыл твое имя, — тихо произнес он, улыбаясь. — Но тут, как говорится, ничего личного — динамис должен течь.

А потом Гефест вошел в огонь.

Клейдом вдруг ощутил, как вся его сущность будто стала полым сосудом, узким каналом, через который хлынуло что-то невообразимо мощное и тяжелое. Это было черное пламя, плотное, как расплавленный металл, и в нем мерцали крупицы света, словно крошечные солнца. Оно текло через него вниз, туда, где на брачном ложе праздновали свое воцарение избранный сто девяносто пятого круга и его возлюбленная амазонка.

Каждая искра немилосердно оплавляла его сущность. Огонь проникал во все уголки сознания, вытесняя мысли, воспоминания и даже боль. Он воспламенился черными всполохами, вибрирующий треск оглушил, привел на грань беспамятства, и уже на самом краю бездны, за которым клубилась одна только вечная тьма забвения, Клейдом в немом отчаянии попытался выкрикнуть:

«Гермес, я верно служил тебе!»

Но крика не было, потому что нечем было кричать.

Смех и голоса богов постепенно удалялись, превращались в гул, в шум далекого моря. Последнее, что он увидел, — Гефеста, ступившего вниз, исчезающего в раскаленной глубине, и в тот же миг черный огонь сомкнулся, и его сознание навсегда угасло, как угасает искра, потерявшая связь с костром.

Часть Пятая

Только титан

Три круга прошло с тех пор. Трижды великие царства создавались и трижды низвергались в прах. Трижды темные века опускались на ойкумену и трижды наступало время великого возрождения. Дважды финалисты приходили за его печенью. Очень скоро они придут к нему в третий раз.

— Все возвращается на круги своя, — шепчет он, не поднимая век.

Он предпочитает не открывать глаза. Слишком много земной и небесной мерзости он лицезрел за эти сто девяносто восемь олимпийских кругов, а потому знал наперед, что будет: случится то, что случалось уже сто девяносто семь раз.

На той стороне пещеры, возле входа, уже стоит очередной избранный. Скоро он окажется здесь и позовет его по имени, и ему придется открыть глаза и взглянуть в лицо самодовольного смертного, возомнившего себя венцом человечества. Потом глупец представится: «Я, Ликорг Непревзойденный, пришел сюда по поручению Аполлона. Пришел, чтобы отведать часть твоей плоти. Очень скоро я разобью в прах ублюдка Гиппоклоса Неистового, и ойкумена, наконец, обретет мир и процветание!»

А потом, неделю спустя, придет Гиппоклос Неистовый по поручению Посейдона и пообещает обезглавить мерзавца Ликорга. Тоже во имя мира и процветания.

А он напомнит обоим смертным, что все возвращается на круги своя, и предложит — без всякой надежды — разорвать этот порочный круг. И оба, разумеется, откажутся, ведь они мнят себя на особом счету у олимпийцев.

«Когда-нибудь, — шепчет прикованный титан, — придет тот, кто осмелится освободить меня, и я снова похищу огонь, и динамис более не будет идти снизу вверх, но растечется по всей ойкумене, и никто не будет обижен. Когда-нибудь это случится… а пока… иди же смелей ко мне, избранный! Моя печень уже отросла».