Избушка на краю мироздания

Как водится, самые невероятные приключения подстерегают нас тогда, когда мы остаёмся в полном одиночестве. И у самых значительных, самых пронзительных историй редко бывают свидетели.

Уже третий час пробирался я сквозь таёжную глухомань. Термобелье отпотело и прилипло к телу. Волоча за собой пластиковые сани с провизией и тяжело ступая в снегоступах, я срывал с еловых лап комья слежавшегося снега и утолял ими жажду. Навигатор тускло светился, указывая направление и расстояние. Скоро, вот-вот, из-за деревьев должен был показаться голый скальный плавник — возле него и должна была стоять та самая избушка, наводку на которую мне дал шаман.

Третий год встречал я первое января в полном одиночестве, без связи, без людей. На сей раз я забрался так далеко, что вряд ли отыскал бы меня и самый осведомлённый о житие моем человек. Так уж вышло, что третий год подряд компанию в новогоднюю ночь составляли мне молчаливые ели, пугливые звери да безмолвные птицы. А ещё — загадочные союзники. На этот раз в роли такого союзника выступала литровая бутыль с настойкой мухомора, что зовётся шаманской сомой.

Мысли путались, в ушах стоял звон от усталости, и вдруг, сквозь частокол стволов, предо мной возникла она — та самая скала, к которой я держал путь.

«Отдохнуть бы, хоть немного…» — промелькнуло в голове, словно спасительная мысль о передышке.

Я отстегнул ремни, сковывавшие меня с санями, достал термос, присел на их краешек, налил в крышку-чашку густого, тёмного пуэра — им меня накануне снабдил Дмитрий Павлович, — сделал обжигающий глоток и замер, вперившись в открывшуюся картину Уральской тайги.

На опушке, у которой я вышел, змеился и искрился на солнце «Живой» ручей. Название он получил за то, что никогда не замерзал, даже в самые лютые морозы. За ручьём вздымался лысый, без единого деревца, подъём к скале. Местные звали его Лысой горой, будто и впрямь это было место силы для нечисти како́й. Подъём упирался в стену скалы вышиной саженей в двадцать — не то горб, не то плавник. Оттого и скалу прозвали «Щучьим плавником». Ветер и дожди за многие века пробили в каменной плоти узкий проход, смахивавший на разинутую волчью пасть. Если приглядеться, можно было даже различить подобие клыков. Говорили, что, пройдя сквозь этот проход, словно сквозь незримую завесу, попадаешь на другую сторону плавника, на другую сторону мироздания. Ну а на самом деле, после прохода до избушки рукой подать.

Ходили, впрочем, и такие слухи — будто избушка эта и не охотничья вовсе, а срубил её когда-то некий отшельник. И что ночевать в ней боязно — чудится людям разная нечисть, слышатся небыличные звуки, а может, и быличные.

Но душа моя, уставшая от людей, жаждала именно такого приключения. Постояв ещё немного, я спрятал термос, застегнулся, снова впрягся в сани и побрёл дальше.

Минут через сорок я миновал каменную пасть и очутился по ту сторону плавника. И словно в другую действительность попал. Редкие, могучие кедры-одиночки возвышались над чахлым подлеском и куртинами шиповника. Всё было усыпано исполинскими валунами — казалось, будто великан, впав в задумчивость, разбросал свои каменные игрушки. Среди этого застывшего, заснеженного хаоса чернела своим срубом маленькая, кривобокая избушка с покосившейся дверью и покривившейся печной трубой.

Спуск от плавника выдался на удивление лёгким. Уже через десять минут я поставил сани у стены избушки и, прежде чем войти, медленно обошёл её кругом, осматриваясь.

Почерневшие стены, развороченный дровяник, сани с провизией — и я, в роли капитана сего неказистого судна, затерянного посреди снежного океана. Ещё миновав скальный проём, я с удивлением обнаружил полный штиль. И словно бы само время замерло по эту сторону плавника, отгороженное от всего живого каменной грядой.

Распаковав сани и приготовив всё к разгрузке, я, наконец, со скрипом отворил дверь избушки. За нею оказался невысокий порог, сколоченный из досок — наспех, а может, и в насмешку, — а за порогом виднелась вторая дверь. Открыв и её, я провалился в сумрак своего нового жилища. Избушка промёрзла насквозь, и всю её утварь покрывал пушистый, седой иней. Посреди комнаты стояла, обложенная камнями, ржавая буржуйка, её труба уходила в закопчённое отверстие на потолке. Слева темнело подобие кровати, сбитое из толстых веток, с соломой вместо матраца; справа — такой же грубый стол и единственный стул. Все это убранство скупо освещалось крошечным окошком, в которое и головы не просунешь. Но, к удивлению, стёкла в нём были целы и даже, казалось, недавно вымыты — будто кто-то совсем недавно здесь наводил порядок. «Ну-с, — мысленно вздохнул я, — будем заселяться».

Для начала, отложив разгрузку, я поспешил к разваленному дровянику. В три ходки, запыхавшись, натаскал охапки замёрзших поленьев, растопил печь — и жилище медленно наполнилось едким, но в то же время удивительно приятным запахом дыма. Уже лучше. На душе сразу полегчало, едва лишь огонь жадно охватил топливо.

Разгрузка заняла не более десяти минут. Сани я пристроил у входа, плотно прикрыл обе двери и принялся греть воду для чая. В животе заурчало, настойчиво призывая к трапезе. Три с лишним часа скитаний по тайге давали о себе знать. Ужасно хотелось есть, а послеобеденный сон — тем паче после утомительной дороги — сам собою напрашивался.

Долго размышлять не пришлось. Котелок с кипятком был уже под рукой. В железную миску я высыпал содержимое пакета с сублимированной гречневой кашей и уткой, поставил её на печь. Остатки воды и чаинки из термоса выплеснул в импровизированное помойное ведро, что отыскалось тут же, едва я переступил порог, а на их место залил свежий кипяток и три щедрые ложки смолотого кофе, заготовленного ещё с утра. Ибо кофе не свежего помола — всё равно что лох, предстающий пред Богом, не узревший главного творения Его — моря.

Пик-пик-пик. Часы на руке пропищали три часа пополудни. Каша с уткой уже мирно устроилась у меня в желудке, а я потягивал ароматный кофе, сидя на лиственничном стуле и устремив взгляд в то самое малое окошко.

Кофе разогнало усталость, и навязчивое желание погрузиться в сон как рукой сняло. Решив заняться делами насущными, я мысленно набросал план: разобрать вещи, устроить спальное место, навести небольшой порядок, запасти дров на несколько дней и, пока не наступили сумерки, расчистить от снега территорию вокруг избушки.

Покончив с вещами и обустроив себе ложе, я отыскал в углу истлевший веник и принялся за уборку. Смахнул паутину с потолка, обмел стены. Расставил мебель по-своему: стол подвинул поближе к окну, кровать пристроил у печки, соблюдая, впрочем, безопасное расстояние. На полках вытер пыль и принялся перебирать пожелтевшие от времени журналы и старые книги. Вдруг что-то звякнуло о пол, блеснуло в скупом свете от окна и покатилось под основание печи, в нагромождение камней. «Кольцо, не иначе», — мелькнуло у меня в голове.

Я отложил веник, встал на четвереньки и протянул руку в тёмную щель под печью. Нашёл. Выудив находку, я разжал ладонь. Действительно, кольцо.

Оно было идеально правильной формы, без единой царапины или потёртости, словно положили его на эту полку прямиком из ювелирной лавки. Диковинная вещица лежала на моей ладони, холодная и тяжёлая, и играла на свету глянцевым золотым блеском.

Откуда оно здесь? Кто принёс его сюда и с какой целью? Казалось маловероятным, чтобы его просто забыли. Хотя, конечно, я допускал, что кто-то его обронил, потом кто-то нашёл и положил на полку, рядом с книгами, — в надежде, что хозяин вернётся за утратой. А потом другой кто-то наставил сверху стопки журналов, и кольцо пролежало в своём тайнике доныне, пока моя неосторожная рука не спугнула его с насиженного места.

Впрочем, вариантов было множество, вплоть до самых невероятных, мистических, словно из того знаменитого фильма — «Властелин Колец». Но почему же оно выглядело как новое? Вопрос этот повис в промёрзшем воздухе избушки, не находя ответа.

Найденную вещицу я вернул на полку, но поставил на самое видное место. Всё-таки красивая безделушка, пусть хоть своим благородным видом разбавляет это скудное убранство.

Вернувшись к делам, я ещё с час наводил марафет, пока избушка не приняла такой вид, что, кажется, хоть сейчас гостей принимай. Ещё через час я расчистил от снега территорию вокруг, а в наступающих сумерках разобрал дровяник, аккуратно переложил поленья, накрыл их листом железа, а часть занёс в избу — пусть топливо просохнет да по горячее будет.

Когда все дела были окончены, я, отогревшись и допив остатки кофе, сбросил с себя одежду, выскочил босиком на мороз и с наслаждением повалился в сугроб. Этакая моржевая баня... Вернувшись в избу, я насухо обтёрся жёстким полотенцем. Суровый душ был принят. Натянув сухое термобельё, я зажёг яркий кемпинговый фонарь, устроился на ложе, укутался в спальный мешок и, достав книгу, погрузился в чтение.

Время за чтением потянулось так быстро, что я и опомниться не успел, как на часах оказалось около десяти. Пора было ужинать. Я запустил неспешный процесс праздничной готовки: ранее я заготовил говядину с болгарским перцем, картошкой и соусом пармезан. Вспомнился мне сюжет из книги, где главный герой полагал, что «пармезан» — это отнюдь не сыр, а некая таинственная, загадочная раса.

За окном висела луна, озаряя своим фосфорическим светом, словно смотритель с фонарем, на заброшенной станции, сказочное пространство вокруг избушки. Повалил снег, густо засыпая всё кругом крупными, пушистыми хлопьями, которые мерцали и переливались в ночной тьме, точно искры от далёкого, невидимого костра.

Около полуночи я принялся за свой праздничный ужин. Третий Новый год встречаю в полном одиночестве, и, знаете, я этому почти рад. Не потому, что не люблю людей, — люди мне нравятся, иной раз с ними даже поговорить есть о чём. Но, к сожалению, найти себе компанию на всю оставшуюся жизнь мне так и не довелось. А потому я оставил эти тщетные поиски и научился наслаждаться обществом самого себя и своего внутреннего мира.

Часы пропищали один раз. «С новым годом, мир», — пробормотал я и, демонстративно подняв чашку с чаем, сделал обжигающий губы и нёбо глоток. Новый год начался. И, пожалуй, веселее было бы встретить его с помощью шаманской сомы. Дав пище немного улечься, я налил в ту же опустевшую чашку грамм сто настойки и выпил залпом. Минут через десять повторил, а спустя ещё столько же — вновь.

Тепло медленно поползло по телу, поднялось к голове и разлилось тяжёлой, густой волной, в ушах зашумело. Стены избушки задышали ровно и глубоко, а всё пространство вокруг преобразилось, стало зыбким и призрачным, словно яркий, но неясный сон.

Вдруг за дверью что-то оглушительно грохнуло, так что я вздрогнул и подпрыгнул на стуле. «Что это?» — мелькнуло в опьяневшем сознании. Я подошёл к двери и распахнул её. В узком тамбуре царил хаос: доски, лежавшие на полу, будто взметнулись в воздух и теперь застыли в нелепой, дикой куче-мале. Что здесь произошло? И кто во всём этом виноват?

Стало жутко и не по себе. За второй дверью я явственно ощущал чьё-то незримое присутствие. Дрожащей рукой я приоткрыл и её. Снег, шедший уже третий час, нежно укутывал всё вокруг белым покрывалом. Всюду было белым-бело — ни единого следа, ни души.

Вдруг из-за угла избушки показалась чёрная усатая морда. Скорее, целая головища. Затем подтянулось и тело с огромным пушистым хвостом. Исполинский кот, размером с кавказскую овчарку, медленно, словно изучая меня, бесшумно ступая по снегу, подошёл вплотную. Он воззрился на меня огромными фосфоресцирующими глазами, и мне почудилось, что он заглянул в самую мою душу. Затем, не спеша, кот проследовал в избушку. Я, опешивший от неожиданности, ужаса и изумления, попятился и замер, наблюдая за этим видением. Кот вошёл внутрь, свернул за буржуйку и растворился в тенях.

«Вот уж напиток богов... Нежданно-негаданно», — прошептал я. Сон это или явь — разобрать было уже невозможно.

Забравшись обратно в избу и наглухо захлопнув обе двери, я рухнул на стул. Выдохнул и сдавленно произнёс: «Вот так дела…» Налил в чашку простой воды. С сомой я, видимо, и впрямь перебрал. Состояние всё ещё было сновиденым, и, судя по всему, продлится оно не один час. Хотя от испуга ритм сердца сменился — теперь оно колотилось бешено, выстукивая адреналиновую дрожь.

— Кот, выходи, кем бы ты ни был, — громко прошептал я в пустоту. — Будем знакомиться.

Из-за печки послышался лёгкий шелест, шуршание. Тень шагнула навстречу и материализовалась в того самого исполинского кота, с шерстью темнее ночи и глазами-блюдцами. Он сделал несколько бесшумных шагов, затем сел и принялся меня разглядывать.

«Если он нападёт, я не жилец», — пронеслось в голове.

— Нет в том необходимости, — проронил гость голосом, в котором сплелись мурлыканье, мяуканье и нечто человеческое. — Кем бы ты ни был, путник, а недалёкого ума, коль забрёл в мои владения.

— Это ещё почему?

— А потому, что умный сюда бы не явился с ночёвкой, да ещё и под Новый год. Экстримал ты, что ли?

— Да нет, человек я обычный. Просто не верю в разные небылицы.

— Ну, и как тебе сия небылица? — задумчиво спросил кот, принимаясь вылизывать лапу размером с добрую мужскую рукавицу.

«Всё это сома», — подумал я и озвучил эту мысль.

— Ну-ну, — промурлыкал кот. — Звать-то тебя как, воин?

Мне захотелось ответить: «Ахиллес, сын Пилея», но в последний момент я удержался.

— Михаилом. А тебя?.. или Вас? — с трепетом спросил я, ожидая услышать в ответ «Бегемот».

— Вуал, — отвечал кот. — Один из хозяев сих мест. Ты хоть знаешь, где находишься, Миша?

— Как же, конечно, знаю. Мне путь сюда шаман указал. Три часа шёл от села ######, миновал плавник и добрался до этой избушки.

— Так-то так, да не так. Ты в междумирье. На грани мира живых и царства духов.

— А, ну дела… — удивился я собственным словам. — Я разговариваю с котом… одним из хозяев этого места. А другие есть?

— Есть, скоро пожалуют. А пока можем потолковать о том о сём.

О том о сем и потолковали. Вуал рассказал как поселился тут. Рассказал о междумирье и о плавнике, о том как он стал духом и о других хозяевах этого места. Рассказал как познакомился с шаманом, который меня сюда определил. Поспрашивал у меня о моей жизни, о девицах, что горячи моему сердцу – «Если любую девицу от штукатурки отмыть, так они все страшненькие. Так что лучше на характер смотри» – резюмировал кот.

Время тянулось бесконечно. На часы я в целом не часто обращаю внимание в путешествии. Привык уже, что они пиликают каждый час. А тут решил глянуть – час двенадцать - «Да как так-то» - с котом мы говорили часа два уже, а время замерло и не двигалось.

Что со временем-то?

А это не понятно – ты ведь в особенном месте и руководят этим местом особенные существа.

И как я сразу не понял – с сарказмом резюмировал я – почему темнело тогда как обычно.

Я ведь не спроста к тебе пришел и остальных не спроста ждем. И время по другому потекло, не спроста. Все не спроста, а ты думаааал – протянул он и лег на пол.

Так когда же подтянутся остальные? — спросил я

Уже, — не поднимая головы с пола, ответил Вуал. — Посмотри в окно.

Я прильнул к маленькому окошку. Поляну перед избушкой заливал ослепительный свет, исходивший откуда-то сверху. «Не может быть...» Наскоро набросив куртку, я распахнул одну дверь за другой и выскочил наружу. Снег уже перестал идти, но лежавший на земле пушистый покров взметался вихрем, поднятым работой двигателей огромного металлического диска, замершего в десяти метрах над землёй. Снизу по его краю мигали огни всех цветов радуги, а из центра бил в снег ослепительный белый луч, похожий на свет гигантского, расфокусированного прожектора. «Ёжки-матрешки...» — только и вырвалось у меня. Подобного светового представления я отроду не видывал. «Всё это сон», — упрямо твердил я сам себе.

Диск, не издавая ни звука, плавно опустился в пяти метрах от избушки, выдвинул опоры, и из его днища открылся люк-трап. Первым из корабля выпорхнул ярко-белый шарик. Он медленно подлетел ко мне — а я стоял, дрожа от страха и изумления, — несколько раз мигнул лиловым светом, и двери в избушку, которые я притворил, после того как вышел наружу, сами собой распахнулись. В проёме, освещённом теперь и прожекторами тарелки, и тусклым светом фонаря изнутри, сидел довольный Вуал.

Следующей фигурой, появившейся на трапе, был «Серый». Я где-то слышал о них — гуманоидах с кожей пепельного оттенка, худыми конечностями, большой головой и огромными тёмными глазами. Вслед за ним вышел почти что человек в строгом чёрном костюме, но с оленьей головой, увенчанной, как мне показалось, идеальными по форме рогами. За ними плыла полупрозрачная тень с розоватым отсветом; это была даже не форма, а скорее сгусток мерцающей энергии, в котором трудно было выделить что-либо определённое. Вся эта делегация проследовала мимо меня в избушку.

Заходи и закрой за собой дверь, — сказал Вуал.

Все мои движения были скованы, словно тело отказывалось участвовать в том, что происходило. Я вошёл в избу и, повинуясь приказу, затворил за собой дверь.

Так это он? — спросил у Вуала получеловек-полуолень, указывая на меня взглядом своих тёмных, бездонных глаз.

Он самый. Его Ефим прислал, — ответил кот.

Полу олень приблизился ко мне и протянул руку — изящную, почти человеческую, но покрытую короткой шерстью.

Олма, — представилось существо, и я пожал его протянутую руку.

Михаил, — ответил я почти механически, голос мой прозвучал чужим.

Вслед за ним подошёл Серый и так же молча протянул длинную, серую ладонь. Имени он не назвал, но оно само всплыло в моём сознании: «Азиуналибинус». Затем парящий шарик, не останавливаясь, проплыл прямо сквозь мою грудь. От него исходило дикое, почти осязаемое любопытство. Он тихо поскрипывал и повизгивал, меняя оттенки свечения и слегка покачиваясь в воздухе.

«Шурш», — отчётливо прозвучало у меня в голове детским, звонким голоском. — Очень, очень рад тебя видеть, человек.

И последним познакомился Енну — полутень-полупар-полупризрак. Он не стал протягивать руку. От его туманного центра отделилась полупрозрачная, розоватая дымка, которая протянулась через всю избу и, едва ощутимо, коснувшись моего лба. Имя так же просто всплыло в голове картинкой или просто набором букв.

Описать моё состояние было почти невозможно. Казалось, в русском языке не найдётся слов, способных передать эту смесь леденящего душу страха, восхищения перед разворачивающимся представлением и упрямой, цепкой мысли, что всё это — не более чем яркий, красочный сон, порождённый шаманской сомой.

Вуал же, в отличие от меня, казался, искрился от счастья, перепархивая взглядом с одного пришельца на другого и явно наслаждаясь произведённым эффектом. Его радость была столь же заразительна, сколь и непонятна.

Ну, раз уж церемония знакомства завершена, — произнёс кот, обводя собравшихся довольным взглядом, — можно, полагаю, перейти и к сути. Присаживайся, Михаил. Тебе будет удобнее слушать.

Мы ищем твою книгу жизни – в голове промелькнула мысль, словно напетая мелодия детским голосом, и тут же поймал взгляд Шурша, если это можно назвать взглядом/

Не забегай сильно вперед – сказал Олма и пристально посмотрел на заискрившийся комок белого света – Ази – он обратился к «Серрму» – покажи нашему гостю, что мы от него хотим.

Я сделал несколько шагов назад, и слова человека-оленя прозвучали для меня отнюдь не утешительно. Мозг мой, перегруженный происходящим, начал закипать и, кажется, уже отказывался анализировать что бы то ни было. А потому, как мне показалось, я просто отключился.

Мне приснилась яркая, ослепляющая дверь, в которую меня пригласила женщина с розовой кожей и жгуче-чёрными волосами. Мы блуждали по бесконечным катакомбам, лабиринтам и лестницам. Готическая обстановка освещалась факелами в стенах, а повсюду высились стеллажи в несколько ярусов, доверху заставленные книгами, как в самых древних библиотеках мира. Помимо факелов, путь нам освещал небольшой светящийся шар, левитирующий рядом.

Что мы здесь делаем? — спросил я у своей спутницы.

Ищем твою книгу, — сухо ответила она.

Какую «мою»? Ту, что я пишу?

Нет. Книгу твоей жизни.

А разве такая существует? — с привычным уже сарказмом поинтересовался я - И сколько времени уйдёт на её поиски?

Всё время, которое у нас есть. А может, и меньше.

Эти слова словно сами материализовались у меня в голове. И будто в такт им, левитирующий шар несколько раз мигнул ярко-лиловым светом.

Ага, где-то я уже это видел, — сказал я вслух. — Шурш? — я посмотрел на шар. Он снова мигнул. — Ну, а ты, выходит, Енну? – повернул голову в сторону розовой брюнетки.

Да. Долго же ты соображал.

Не понимаю… Мы во сне или наяву? Мы же только что были в избушке?

Что такое реальность? Что такое сон? Всё это — тоже реальность, только в ином измерении. А прямо сейчас мы в Александрийской библиотеке, — просветила меня женщина.

А где тогда Олма, Вуал и Серый?

Им сюда входа нет.

Она резко свернула в узкий проход направо. «Ворон смотрит вправо…» — пропела она почти шёпотом, словно забыв обо мне.

В конце прохода открылась огромная зала с исполинскими колоннами и стеллажами, уходящими ввысь, в сумрачную даль потолка. На них в невероятном изобилии хранились книги в золотых и серебряных окладах, инкрустированные драгоценными камнями.

Что это за место? — прошептал я.

Это особый зал, особый, потому что здесь хранятся книги магов. Здесь и твоя книга. Но найти её можешь только ты.

А зачем мы её ищем?

Чтобы внести правки.

Правки во что?

Этого я не знаю. Шурш, объясни ему.

Шар замер, несколько раз мигнул, по его поверхности пробежали тонкие паутинки энергии — и в моей голове всплыл образ: девушка лет тридцати пяти, со светлыми волосами и тёмно-голубыми глазами, держит меня за руку на причале в каком-то морском порту.

Кто эта девушка? — спросил я у шара.

Он не отреагировал, затем стремительно облетел залу вдоль стеллажей, вернулся в центр, поднялся на высоту метров десяти и ярко вспыхнул, озарив всё пространство тёплым золотым светом.

Ищи свою книгу, — сказала Енну. — Никто, кроме тебя, не знает, как она выглядит. Ищи сердцем. Или чем ты там умеешь.

Она села на пол в позу лотоса и закрыла глаза.

Здорово. Ищи то — не знаю что, ищи там — не знаю где. Я оглядел залу: стеллажи стояли в несколько рядов, уходя под самый потолок. Проверить каждую означало остаться здесь на десятки, если не сотни лет.

Я подошёл к ближайшему стеллажу и взял первую попавшуюся книгу. Размером примерно двадцать на тридцать сантиметров, весом килограмма четыре — тяжёлая, увесистая. Она не открывалась; на переплёте красовался замысловатый замок, но без скважины для ключа. «Может, по отпечатку или по сетчатке», — подумал я. Покрутив драгоценный фолиант в руках, я поставил его на место. «Не открывается — значит, не моя».

Я не знал, с чего начать. На стеллажах не было никаких указателей; книги были и похожими, и совершенно разными. Проверять всё подряд казалось безнадёжной затеей. И что значит — «всё время, которое у нас есть»? Здесь и на год можно застрять. Вспомнились слова Вуала о том, что времени не существует.

Ну, что ж. Приступим.

Сначала я просто ходил среди стеллажей, скользя взглядом по ровным рядам переплётов. Некоторые книги были в пыли, другие — чистые, словно их только вчера протирали. «Вчера»… Здесь времени не существовало, или оно было столь растянуто, что некоторые тома брали с полок несколько тысячелетий назад. Некоторые книги словно светились изнутри слабым, ровным сиянием.

Что хранилось в них? Скорее всего, истории жизней. И чем книга была толще, массивнее, чем щедрее её украшали камни — тем, видимо, и жизнь человека была полнее, осмысленнее, а может, и овеяна тайной или подвигом. Моя же, наверное, затерялась где-то на нижней полке, скромная и ничем не примечательная.

Енну сидела в центре зала в позе лотоса, погружённая в глубокий транс. Шурш по-прежнему висел под сводами, подобно небесному светилу, заливая пространство ровным, холодным светом.

«Ищи сердцем» — эхом отзывались во мне слова спутницы. Я продолжал бродить среди бесчисленных томов, прислушиваясь к смутным внутренним ощущениям. Но спустя несколько часов — а может, минут, ибо время здесь было призрачно — это не привело ни к чему. Ни малейшей догадки, ни проблеска. Всё это начинало казаться мне изощрённой тюрьмой. Я остановился, охваченный желанием всё бросить. Но где выход? И отпустят ли меня?

Бесплодные блуждания истощили меня, и я опустился на каменный пол рядом с Енну. Взгляд мой устремился к Шуршу, который, казалось, добросовестно исполнял свою непостижимую службу. Я закрыл глаза.

Глубоко под веками, на самой грани забытья, стали всплывать гипнагогические образы, окрашенные в яркий, сочный зелёный цвет. Цвет моей самой активной чакры — Анахаты. Она расширилась за пределы тела и изливала ровный, таинственный изумрудный свет.

В груди возникло тянущее, нежное чувство, словно этот зелёный центр сам указывал направление. Я поддался ему. Свернул в проход между исполинскими стеллажами, миновал несколько рядов, прошёл вдоль полок и замер. Руки сами поднялись к пятой полке, чуть выше моего роста. Там лежала книга, окутанная сиянием того самого зелёного света и будто бы обсыпанная золотой пылью.

Я снял её с полки. Она была чище других, которых я касался взглядом. Моя. Переплёт был инкрустирован изумрудами, сапфирами и пластинами тёмного нефрита. Замысловатая застёжка с лёгким щелчком поддалась.

Страницы были испещрены письменами на незнакомом языке — изящными, петляющими значками, идущими сверху вниз. Я стал листать книгу в надежде найти что-то узнаваемое. Помимо текста, там были изображения, символы, схемы. На сорок первой странице я обнаружил обширное пустое место, будто текст здесь стёрли или его никогда и не было. Единственное, что привлекло внимание, — отсылка на три страницы назад. Я вернулся. Текст оставался нечитаемым. Я положил ладонь на страницу и закрыл глаза.

В сознании тотчас всплыл образ: девушка со светлыми волосами и бездонными голубыми глазами. Острое, пронзительное чувство близости, но я не мог вспомнить, кто она.

Что же со всем этим делать? Я вернулся на сорок первую страницу. В её центре проступили два знака Дао, стилизованных под дерево, и книга будто ожила — текст начал прописываться сам, заполняя пустоту. Это было вдохновляюще и ужасающе одновременно. Я вновь положил ладонь на лист и закрыл глаза.

Яркая вспышка на мгновение озарила сознание.

Передо мной предстало изображение: помещение, похожее на студию, с тёмно-бирюзовыми стенами; прямо передо мной ноутбук, на котором я печатаю текст. В центре комнаты — новогодняя ёлка. Слева от меня две девушки: та, что сидит ко мне спиной, ощущается как нечто бесконечно близкое, словно часть моей собственной души; вторая, чуть поодаль, — вероятно, мастер тату.

Озарение миновало, и я вновь оказался в библиотеке. Шурш левитировал рядом, а рядом стояла Енну.

Неожиданно быстро, — сказала она, забирая у меня книгу и ставя её обратно на полку. — Правки внесены. Но до их реализации — ещё очень-очень много времени.

Что происходит? — вырвалось у меня. — Какие правки? Что за видения?

Всё, что ты видел, уже произошло. Только для тебя — ещё не наступила эта пора.

А когда она наступит? — не унимался я.

В этой реальности — никогда, — почти металлическим голосом отрезала она.

Как это понять?

Книга пишется одновременно всеми твоими вариациями во всех существующих реальностях. Правки ты внёс не для этой своей жизни. И тем не менее, другая реальность с другим таким же, как ты, так или иначе влияет на события здесь... Примерно понятно объясняю?

Не уверен... А зачем было вносить правки? И какие именно?

Чтобы другой «ты» смог сделать правильный, судьбоносный выбор.

И какой выбор он сделает теперь?

Тебе действительно это важно?

Да. Я же внёс правки. Я и ответственность несу. А почему он не сделал этого сам?

Так ты же к нам пришёл, а не он. Ему дали человека, которого он искал всю жизнь. И ему придётся пережить расставание с этим человеком, чтобы снова сойтись спустя кое-какое важное время. А теперь смотри.

Она провела рукой по воздуху, и страницы всех книг в зале на мгновение вспыхнули золотым светом.

Там, где была вспышка в твоём видении, — продолжала Енну, — начнётся новая глава. Глава, которая называется «Татуировка». И перенесёт игрока прямиком в ту самую студию, где на коже оставляют не просто рисунки, а отметины судьбы. И в конце той главы будет стоять благодарность. Тому, кто переписал книгу. Тому, кто год назад сидел в промёрзшей избушке и думал, что он совершенно один.

Она повернулась и пошла к выходу, её полупрозрачная форма растворялась в сумраке между стеллажами.

Жди, — донёсся её голос, уже теряя очертания. — Жди и помни. Ты теперь часть не только своей истории.

Шурш мигнул мне на прощание лиловым светом — и поплыл за ней. Я остался один в Залe магов, и тишина, звенящая и абсолютная, снова обняла меня. Но теперь она была не пугающей, а странно утешительной. Я понимал, что не смогу объяснить всего этого никому и, вероятно, даже самому себе. Но где-то в другой реальности, в другой жизни, другой я — только что получил шанс.

Что-то щекотало мне лицо. Я с трудом открыл глаза. Прямо передо мной была огромная пушистая морда Вуала.

Неужто очнулся. Долго же ты и гостей не проводил.

В смысле? — я приподнялся на локтях и окинул взглядом избушку. — Стало пустовато… А где все?

А все того… Улетели. Рассвет уже близко, и мне тоже пора.

Вуал… Всё это было взаправду? — спросил я.

И да и нет, — ответил кот, заходя за печку и медленно растворяясь в тенях, которые уже таяли в сизом свете за окном.

Уже третий час пробирался я сквозь таёжную глухомань. Термобелье отпотело и прилипло к телу. Волоча за собой пластиковые сани и тяжело ступая в снегоступах, я срывал с еловых лап комья слежавшегося снега и утолял ими жажду. Навигатор тускло светился, указывая направление и расстояние. Скоро, вот-вот, из-за деревьев должен был показаться посёлок, где меня ждала машина и путь домой.

Так бы и закончилась эта история, если бы, покидая странное место со странной избушкой где-то в междумирье, я не прихватил с собой то самое золотое кольцо, что нашёл под пыльными книгами.

(Выражаю огромную благодарность, тому, кто внес правки, а так же Алене al_sweety и Ve4nost Tattoo Studio)