Изгой

Изгой

1

Ада Либерман, дипломированный психолог, за одну частную консультацию получавшая до тысячи долларов от своих богатых и капризных клиенток, и уже давно живущая в лучшем районе Северной Пальмиры в элитном доме, где купила квартиру не только себе, но и старшей сестре, недавно с размахом отметившая свое тридцатилетие, и давно уже понимавшая, каких денег стоит ее время, в состоянии, близком к трансу смотрела на полученное ею более часа назад электронное письмо. Написал ей его бывший ее преподаватель, у которого она писала свою дипломную работу. И от него она менее всего ожидала чего-то подобного, поэтому содержание письма ее потрясло.

«Дорогая Ада Генриховна, Вы до сих пор остаетесь моей лучшей ученицей, Вы обладаете талантом, наблюдательностью, эмпатией. Вы уже много лет работаете психологом, помогаете обеспеченным людям... расстаться с пользой с их средствами. Ада, я не язвлю, Бога ради не подумайте так. Дело в том, что недавно ко мне обратились с несколько необычной просьбой люди, которым в принципе отказывать нельзя, но для того, о чем они просят, я уже слишком стар, а Вы одновременно молоды, но опытны, и у Вас уже сложившаяся репутация.

Недавно ко мне обратились из Генпрокуратуры РФ с просьбой поработать на благотворительной основе психологом в одной из крупнейших колоний строгого режима в стране. Как Вы понимаете, эта колония мужская. Я честно им сказал, я слишком стар для такого вызова. Тогда они попросили посоветовать человека. И, простите мне мою наглость, я посоветовал Вас. Именно потому, что Вы лучшая моя ученица.

Прошу Вас, умоляю, не откажите им, они будут звонить Вам сегодня вечером.

Работа всего на месяц, Вас обеспечат жильем, питанием, Вам будут даны лучшие рекомендации, Вы потом сможете преподавать в МГИМО, Ваша репутация станет еще более внушительной. Да, эта работа в рамках благотворительности... Социальный эксперимент. Но Ада, милая, всего двадцать восемь дней, и уверяю Вас, все возможные гарантии безопасности. Соглашайтесь и ничего не бойтесь. Вас не заставят работать с теми, кто мог бы представлять для Вас угрозу. Вы сами сможете регулировать темп и ритм бесед с Вашими... подопечными. Если же Вы откажетесь, тогда... придется ехать мне, а мне под восемьдесят, не гожусь я для такой работы. Поэтому прошу Вас, заклинаю, согласитесь.

Желаю Вам хорошего дня.

Михаил Панкратов».

Когда Аде позвонили, она ответила на предложение согласием, с ней договорились о месте и времени, куда ей нужно прибыть, чтобы оговорить все детали и там же передадут все инструкции. К концу разговора Ада все еще пребывала в состоянии, близком к шоковому, и, повесив трубку, накинула шаль и побежала к сестре, единственному близкому человеку, с которой ей сейчас необходимо было поговорить с глазу на глаз.

Сестра была дома, писала очередной текст для презентации новой линии одежды для одной модной модельерши, но увидев выражение лица Ады, мгновенно бросила работу, отвела сестру на кухню, плеснула ей коньяка в бокал, и коротко сказала:

— Ну, рассказывай, почему на тебе лица нет.

Когда Ада закончила свой рассказ, Рита, на пять лет старше, чуть повыше, с глазами цвета морской волны и волосами цвета вороного крыла, стройная, в отличие от упитанной сестры, какое-то время молчала, потом сказала:

— Да, сестренка, круто ты попала, просто слов нет...

— У тебя и слов нет? Не верю.

— Давай так: раз ты уже согласилась, пути назад у тебя нет. Поэтому дам тебе один совет. Что бы ни случилось, ни в коем случае не допускай сближения с клиентом. Абстрагируйся. Веди себя профессионально, отстраненно. Ты там временно, всего на месяц, а потом ты вернешься к своей, обычной, жизни. Воспринимай это как опыт, вызов, ничего личного, ты это умеешь.

— Михаил Борисович говорил, что я эмпат...

— А вот об этом забудь! Что за место? Куда тебя отправляют?

— Томская Область...

— Ого! И это в разгар зимы. С ума сойти. И забесплатно.

Рита молча допила свой коньяк, а потом сказала:

— С другой стороны, плюсов и правда куча. Тебе же самой должно быть надоело месить говно лопатой пускай это и приносит тебе большой и стабильный доход. Переключись на что-то более серьезное, это и позволит тебе вырасти как профессионалу и откроет перед тобой новые возможности. Главное, не дрейфь, сестренка!

***

Уже сидя в самолете, разбирая на своем лэптопе скинутые ей куратором проекта документы, дела тех заключенных, с которыми ей предстояло работать в течение ближайших четырех недель, она подсчитала, что ей доверят около ста человек, из которых после первичной беседы ей нужно будет отобрать десятерых, с которыми она и будет заниматься все оставшееся время.

За четыре с лишним часа полета Ада внимательно изучила все дела, и лишь одно из них заинтересовало ее настолько, что она перечитала имеющиеся материалы четыре раза подряд. Что-то в этом деле казалось ей не столь однозначным, как во всех остальных случаях. Срок у этого заключенного был больше, чем у всех остальных девяносто девяти человек, и статьи, по которым его посадили, самыми серьезными были; преднамеренное убийство, заказные убийства, покушение на убийство с особой жестокостью, похищение детей, и так далее. У Ады аж волосы на голове зашевелились от такого букета. Но то, что поразило ее еще больше, был тот факт, что в деле не было указано никаких доказательств его вины. В других делах все это было, а тут пусто, вообще ничего.

Плюс почему-то он зацепил ее чисто внешне. Во всех делах были фотографии, вполне в большинстве своем потасканные, уголовные лица. Но этот мужчина, которого посадили полгода назад, все еще не растерял своего былого лоска, но зацепило ее не это. Даже на этом фото, сделанном на зоне, очевиден был вызов в его глазах. Да, оказаться на зоне во цвете лет, лишиться буквально всего в одночасье, и помнить, что ад растянется на четверть века – всего этого достаточно, чтобы сломить человека. Да еще Сибирь, и процент выживаемости среди заключенных в этом месте невероятно низок... А вызов в глазах тем не менее читался, вызов человека, не умеющего сдаваться. Аде раньше не приходилось сталкиваться с подобными людьми. Мужчину звали Юрий, на его фамилию Ада практически не обратила внимания, она без отрыва смотрела в карие глаза человека, которого мысленно она окрестила Изгой.

***

Когда самолет приземлился, в аэропорту ее встретили трое мужчин в форме прокуратуры Области, посадили в микроавтобус и доставили в колонию, до которой от томского аэропорта добираться пришлось столько же, сколько она летела.

В одиннадцатом часу ночи Аду устроили во вполне комфортабельном номере гостиницы, находящейся всего в паре километров от колонии, и там в ресторане она смогла вполне сносно поужинать. Конечно, это был не Савой, но Ада в детстве и юности вовсе не была наследницей богатой фамилии, и после гибели их родителей, Рита воспитывала ее одна, слава Богу тогда она уже была совершеннолетней и с работой, со своим жильем; ей не отказали в праве опеки над сестрой. Так что еда в этом ресторане не смутила ее.

Помывшись после ужина, она позвонила сестре, они как следует поболтали и Ада очень быстро уснула, что обычно на новом месте ей удавалось крайне редко.

Звонок от зам начальника по зоне разбудил ее полпятого утра.

— Здравствуйте, Вы Ада Либерман?

— Да, я...

— Я – зам начальника по зоне Шестаков Вадим Алексеевич, за Вашу безопасность отвечаю головой перед самим Министром юстиции нашей необъятной Родины. Ровно в шесть утра за Вами зайдут, ждите у стойки регистрации. На ознакомление с Вашими подопечными Вам отведено три дня, примерно по тридцать-четыре человека в день. Уделите каждому минут по десять-пятнадцать, думаю, профессионалу Вашего уровня этого будет вполне достаточно. Выберете десяток, и с завтрашнего дня будете выстраивать график работы с каждым. О графике будете докладывать мне. По территории колонии передвигаться только с охраной и только по строго согласованному маршруту.

Все ясно?

— Все ясно. Только можно вопрос?

— Пожалуйста.

— Почему на знакомство мне отведено всего три дня? Обычный, даже первичный, сеанс психотерапии – шестьдесят минут. Но я готова сократить его вдвое, до получаса. В таком же случае мне нужна минимум неделя.

— Ада Генриховна, у Вас нет недели, у Вас три дня, и то это максимум, который выбил для вас я. В генпрокуратуре хотели, чтобы решение Вы вообще приняли заочно, но я и управляющий колонией убедили их, что это невозможно!

— То есть, я должна поблагодарить Вас?

— Вообще-то было бы неплохо Вам выразить мне свою благодарность.

— Но разве же в генпрокуратуре не хотят провести этот эксперимент достойно?

— Это не телефонный разговор, Ада Генриховна, будьте в шесть у стойки, Вас проводят ко мне и мы поговорим с Вами лично и предметно. Доброго дня.

— И Вам тоже, — пробормотала сонная Ада, но в трубке уже была тишина; явно Вадим Алексеевич не привык тратить время зря.

И слова тоже.

***

Ада стояла как штык у стойки без десяти шесть утра, а ровно в шесть за ней пришли все те же трое в форме, кто встречал ее в аэропорту. Усадив ее в машину, за десять минут ее довезли до самой колонии, а там через КПП провели в ближайшее административное здание, на второй этаж, в большой, но довольно уютный кабинет зам начальника по зоне Шестакова.

Шестаковым оказался высокий мужчина лет пятидесяти пяти, худой, сухопарый, с водянистыми голубыми глазами и копной совершенно седых волос, но от него волнами исходила власть. Он протянул Аде узкую руку с довольно длинными пальцами, его кожа была сухой и горячей, а цепкий взгляд немного напугал молодую женщину. Оглядев ее одним махом с головы до ног Шестаков указал ей на стул напротив себя, сам сел на свое место, и, стоило Аде сесть, начал разговор:

— Итак, мы с Вами остановились на том, что Вы спросили меня, хотят ли в генпрокуратуре провести эксперимент достойно. Министр юстиции хочет, но он дал задание генпрокуратуре, и уже они все это решают на свое усмотрение, как и что им делать. Вам дано три дня, и то нам с управляющим пришлось постараться, чтобы выбить для Вас это право, принять решение во время личного знакомства с потенциальными... клиентами.

— Я психолог, а не адвокат, они мои пациенты, и отношение у меня к ним будет соответственным.

— А я, как человек, который работает тут третий десяток лет, заявляю Вам, что Вам не стоит принимать этот эксперимент близко к сердцу. Отнеситесь к этому как к временной краткосрочной работе, и Боже Вас упаси эмоционально вовлечься в это дело.

— Но это моя работа!

— Ада Генриховна, я не тот человек, которому Вам стоит лапшу на уши вешать. Вы у себя дома в Питере стрижете богатых овец и козлов, и я не поверю Вам, если Вы мне скажете, что Вы ночами не спите из-за их проблем.

— Вадим Алексеевич, одно дело богатые капризные избалованные особи мужского и женского пола. Да, в основном они мои пациенты, потому, что у них тьма психологических заморочек и куча денег, которые они не знают, куда девать. Они пополняют мои счета и позволяют ни в чем себе не отказывать.

Но сейчас совсем другое дело. Эти люди не денежные мешки и меня прислали сюда за другим; я даже денег за эту работу не получу. И отношение мое к этим людям...

— Так, давайте сразу расставим все точки над "и" - они не люди, они зеки. Все они совершили преступления разной степени тяжести, но одно точно, невинных овечек среди них нет, и Вам, чтобы не шибко усердствовать, должно понимать, это отбросы общества, сосланные сюда со всех концов России, заслужившие свои сроки и изолированные от обычных людей, во благо общества. Поэтому свою эмпатию оставляйте за дверьми той комнаты, в которой Вы будете беседовать с ними. Не мне учить Вас, какие вопросы задавать, как считывать информацию, но будьте уверены, все они опасны, и ни в коем случае не ведитесь на жалостливое, «Я не виноват, адвокат и прокурор гады, сговорились», и так далее. Закрывайте душу наглухо и просто делайте свою работу...

— Погодите! Вот это вот, «Адвокат и прокурор сговорились», это Вы про кого-то конкретного сейчас говорите?

— Да, вообще-то. В списке есть один такой, его, как ни странно, уже все местные авторитеты побаиваются, хоть и он тут всего полгода из двадцати пяти чалится. Умный, бестия, кусачий, опасный. Не знаю, как и где он научился выживать, но выживать он умеет. И подстраиваться умеет. И кружок тех, кто сильнее, но тупее в разы, уже вокруг себя собрал, знает, что ими манипулировать проще, а у нас в колонии таких тьма. Его когда доставили, я думал по первому впечатлению, что сломали его еще до того, как он к нам попал. Но очень быстро понял я, что ошибся. Волк живой дохляком прикинулся, глаза в пол, сутулился, весь комком сжался, говорил тихо, смирный, хвост поджал, уши прижал, клыки спрятал. Так в первую же ночь в бараке особо похотливый урка к нему полез. А утром надзиратель зашел, а прямо посреди барака труп уркагана этого. Патологоанатом сказал, что обычным прутом с заостренным концом проткнули урке бедренную, а потом и сонную артерии. Истек кровью и все. На прутике ни отпечатка кроме пальчиков самого урки. Типа сам себя и укокошил. Ну мы убрали тело, оставшиеся сами там прибрались, а через пару дней в тот барак еще один уркаган запросился, приметил новенького, а красивый, шельма, ничего не скажешь. Перевели. И на утро та же картина, буквально один в один, даже вот на том же месте лежал и в той же позе. Снова колотые раны, в бедре и в горле. И снова прутик, и отпечатки опять только урка.

— И что было дальше?

— Дальше? А дальше к этому бараку больше вообще никто из шаловливых не приближался. Только месяц назад перевели к нам одного, с ПЖ, серийный насильник, но присяжные решили, что вменяемый. Ну и свидетели говорили, что глаз он свой похотливый положил на мужичка столичного. Только вот незадача, прошла где-то неделя, насильника в смену на лесоповал определили, они по три смены работали, а потом всем скопом шли мыться. И в тот вечер перед отбоем вдруг надзиратель в своем бараке не досчитался того насильника, пошел искать его в умывалку, и нашел... труп хладный его нашел. И все как было, проткнутая артерия на бедре, сонная тоже, истек кровью. Прутик рядом, пальцы его. На утро вся колония об этом знала. И снова, ни свидетелей, никого, никто ничего не видел и не слышал. А камер у нас в умывалке нет.

Пару минут и Ада, и Шестаков молчали.

— С той поры никто косо в его сторону не смотрит, боятся. А он все тихим полудохликом безвольным прикидывается. Но это все маскировочка. Вон недавно совсем, неделя еще не прошла, надзиратель осерчал, дома у него какие-то проблемы, и напал на полудохлика с дубинкой. Тот только прикрылся, вообще не сопротивлялся. Весь гнев из надзирателя вышел. А на утро на побудку их никто не вывел. Смотрим, а надзиратель того, окачурился. В водке цианид нашли. Что, чего, как, так до конца и не поняли, только в соседнем бараке зек повесился, и записку оставил, что это он с аптеки цианид упер и в водку добавил. Но вроде как он своего надзирателя отравить хотел. А зек этот в смене у нашего тихони на лесоповале трудился, и раз он ему жизнь спас. Так что зуб даю, что тихоню вообще больше никто пальцем не тронет, а то от него чересчур быстро прилетает.

Так что ты, дочка, будь умнее, на опущенные глаза, тихий голос, и жалобы всякие не ведись, и слабость свою подальше спрячь, тут слабых быстро съедают заживо.

— Умный ход, сильный, — сказала Ада, глядя прямо в водянистые глаза.

— Ты это о чем, дочка?

— Сильный слабым прикинулся, и все его голыми лапками брать хотели, а вместо этого отправились в мир иной. Дааа, такого врага себе нажить врагу не пожелаешь.

— Так и я о том же. Ладно, поболтали и будет, рабочий день с семи утра. Вот тебе вода, на обед на час проводят тебя в два. Вот список, первые тридцать четыре человека. Комната на первом этаже, первая дверь от лестницы направо.

Ада быстро просмотрела имена, ее Изгоя-Тихони в списке не было.

— Он к тебе послезавтра пожалует, — прочтя ее мысли, уточнил Вадим Алексеевич. — В последней тридцатке вишенкой на торте.

— А почему, если все это так, Вы решились включить его в программу?

— Так поэтому и включили, чтоб ты нам сказала, или подсказала, что нам с этим зубастым делать.

Ада задумчиво кивнула, взяла бутылку, встала и вышла из кабинета Шестакова. Ровно в семь к ней завели первого пациента.

***

Той ночью с Адой приключилась истерика. Она, как оказалось, совершенно была не готова «засунуть свою слабость куда подальше». Каждый из тех, с кем ей довелось говорить в первый свой рабочий день, посчитал своим долгом рассказать ей об ужасах, кошмарах, унижениях и боли, которые он терпит на ежедневной основе, о том, что его человеческое достоинство давно унизили, что жить так нельзя, а хочется оставаться человеком... и так тридцать-четыре раза подряд. Они все заглядывали ей в глаза словно в душу, и каждый убеждал ее, что ей стоит работать с ним, а выбрать она могла только трех из тридцати. Аде было страшно подумать, что будет с ней через месяц, если она разваливается на куски через один день.

***

Второй день ни в чем не уступил первому в интенсивности услышанных ею просьб на тему «выбери меня». И вечером Ада даже не стала звонить сестре, чтобы не сорваться и не начать рыдать в трубку. День венчал разговор с пожилым мужчиной, который знал, что там умрет, и просил замолвить за него словечко, чтобы похоронили его не на местном кладбище, а в Томске рядом с женой... которую он зарезал, застав вместе с любовником, а потом в аффекте убил еще семь человек... Ему дали ПЖ, а он все десять минут уверял Аду в том, что всю жизнь любил только жену, и она его простила, и он хочет лежать рядом с ней.

Ада ничего ему не обещала, но пообещала себе, что ему поможет.

Утром на третий день ее снова позвал к себе зам начальника по зоне и, глядя ей в глаза, прямым текстом предупредил:

— Сегодня вечером не вздумай играть в гляделки с волком, ты не знаешь, чем рискуешь.

****

Наступил вечер, Ада провела первичную беседу со всеми, кроме одного, и холодок пробегал по ее спине от одной мысли о том, кто сейчас войдет в эту комнатушку, пять на семь метров, и, пускай всего на десять минут, она останется наедине с человеком, чья история иголкой застряла у нее в душе.

Все те же трое в форме завели в комнату мужчину, который, так казалось на первый взгляд, давно смирился со своей незавидной участью. Приковав его к стулу, все трое вышли, оставив психолога один на один с заключенным.

В тишине прошла минута, мужчина смотрел в пол и не шевелился. Время было ограничено, и Ада решилась прервать молчание:

— Здравствуйте...

Это пожелание здравия в адрес осужденного на четверть века человека самой ей показалось насмешкой, как и «добрый вечер», «привет» и всякое такое.

— Меня зовут Ада Генриховна, я психолог. Как к Вам обращаться?

— Юра, — тихо, не поднимая на нее глаз и не шевелясь, ответил мужчина.

— Итак, Юра, скажите мне свое мнение, нужна ли Вам моя помощь? Меня сюда прислали на месяц, из ста человек я могу выбрать десятерых, и мы будем беседовать каждый день; я буду помогать чем смогу...

— Вы не юрист, не адвокат, можете только выслушать. А у меня в деле написано ясно, «без права апелляции».

Он помолчал, и вдруг тихо добавил:

— Твари!

— Кто именно твари?

— Все твари! У них ничего не было, ничего, но им отмашку дали, и вцепились как бульдоги, словно пираньи, все отнимать стали постепенно. Поделили мой бизнес, отняли деньги, назначили продажного адвоката, и прокурора, который ничем не гнушался. Адвокатишка всех тех, кто мог бы заступиться, заткнул, а мне наплел, что все отказались... Они даже освидетельствование подменили, суки! А все потому, что моя бывшая оказалась дочей одного крутышки. Вот он на меня и тыкнул пальцем, обратился к своему должнику...

Мужчина замолчал, сидел как черепаха в панцире, только моргать начал чаще. Нервничает, отметила про себя Ада, и сделала то, что делать строго настрого запрещено: она погладила его по ладони, лежавшей на столе, закованной в наручники. Это непроизвольное прикосновение заставило его впервые поднять на нее глаза. Они встретились взглядами, и у Ады перехватило дыхание.

— Как Вы сказали, Вас зовут? — тихо спросил Юра, не отводя глаз от ее лица.

— Ада...

— Ада... значит, иногда Вам говорят, «Ну что ты, Ад?»

— Бывает...

— Нет, Вам это вовсе не подходит. Какой Вы Ад...Вы ангел, и звать Вас нужно... Дэлла. Можно мне звать Вас Дэлла?

Ада кивнула, и неожиданно подумала, что всю жизнь мечтала о том, чтобы к ней перестали обращаться с этим сокращением, «Ад», да еще с большой буквы, имя же...

На миг она отвела глаза, а когда снова посмотрела на мужчину, сидящего напротив, обнаружила, что он откровенно раздевает ее глазами. Карие глаза смотрели на нее с неприкрытым ничем желанием, и, опустив глаза, она заметила, как напряглись его руки, пальцы буквально тянулись к ней изо всех сил, и он явно полностью игнорировал боль в запястьях, сейчас должно быть, очень острую.

— Перестаньте, Вам же больно, — тихо воскликнула Ада, которая с этой минуты даже мысленно стала называть себя именно Дэлла.

— Мальчик должен уметь терпеть любую боль, — прошептал Юра, явно даже не вдумываясь в то, что он говорил.

Фраза резанула по сознанию Дэллы словно острый нож.

— Кто Вам сказал такую... ересь? — спросила она, бледнея, хотя ответ, конечно же, был на поверхности, но Дэлле нужно было убедиться в том, что она правильно все поняла.

— Батя... и почему ересь? А иначе ведь никак сильным не стать и не выжить...

Дэлле казалось, что вокруг ее шеи сжимается петля и ее вот-вот повесят, начнется удушье, и через некоторое время наступит смерть.

Нет, никакой он не изгой, и нет в нем никакого притворства, все в глазах, абсолютно все.

Жертва социальной безответственности, вдруг четко сформулировала про себя Дэлла Либерман.

— Человек не должен быть вынужден выживать, — твердо сказала она, не смея более прикоснуться к нему, хоть ей и очень хотелось.

В его взгляде тут же проявилась тоска, боль, но за миг они сменились чем-то совсем иным.

— Человек не должен, только с чего ты решила, тепличная девочка, что всякое двуногое – человек? Я вот нет, не человек вовсе... Такие как я только выживать умеют. Человек тогда, когда мамка любит и батя тоже... и воспитывает не только палкой, а когда мамка бросила... сама жертва, батя во всех бабах только это видел, побить-трахнуть-снова побить...

А мамка еще ребенок была, он ее обрюхатил, а потом бабка с дедом, ее мамка и папка, узнав, что она того, дите ждет, не разбираясь предали ее... Деревенские они были, блюли свои... принципы...

Тут он оскалился, щелкнул зубами и снова заговорил:

— В общем, отказались от нее, чуть не прокляли, и укатили к себе домой, строго-настрого запретив возвращаться. А бате надоела она, плакала, он ее и выгнал, зимой на улицу без гроша за душой. Как она выжила, не знаю... и я выжил в ней. А в роддоме, куда ее с улицы привезли, она сразу после родов отказалась от меня. В ту же ночь чуть не убила... они здоровеньких за кордон продавали, мамка осерчала, и чуть не задушила меня... случайно ее медбрат заметил, оттащил. Оклемался я, милицию вызвали, не могли не вызвать. А не стали бы, может быть, меня б любили... не факт.

Она умерла до суда, а через несколько лет на пороге детдома нарисовался мой отец, насильник. Но никого это не волновало, он же был платежеспособный. И хоть ДНК тогда тестов не делали, отдали меня ему без дополнительных доказательств, мзды хватило. Хотя, мы похожи, чисто внешне, так что... Я тогда так был рад, так рад, что у меня батя, свой дом, комната, может папка купит игрушку свою... Зашли в дом, и я смотрю на него и спрашиваю, «А где мама?» Он посмотрел исподлобья молча, почти мимо прошел, потом внезапно схватил за волосы и об стенку меня мордой, и орет: «Чтоб я об этой шалаве малолетней вообще больше не слышал! И не смей хныкать, не то сильнее отметелю, чтоб не рос хлюпиком!»

Он мне тогда нос сломал, бровь и подбородок в кровь, шрамы остались, и сотрясение устроил. Но это так, фигня на морозе, разминка была. Я тогда боялся темноты... батя бил. Чашку уронил – избил. В школе парни старшие задирали, ранец порвали, отец ногой в живот пнул, сказал, что я ничтожество, как мать моя. Он по любому поводу мне ею в морду тыкал...

В семнадцать лет я понял, что все, край – или я его, или он меня. Столкнул его с балкона, когда он снова драться полез: я не так его вещи сушиться повесил.

Тогда я сбежал, а позже узнал: он пьяный был, ногу сломал и шишку на голове заработал и все. Железный был мужик, а сдох как тварь, сердце прихватило, когда бабу очередную седлал! Так и подох на ней, в нем сто кило было, она не сразу смогла из-под него вылезти и Скорую ему вызывать не стала, кинула. Я б на ее месте тоже кинул.

На дворе были девяностые, нашел себе нишу, подпольное казино организовали мы с одним мажориком. Без мозгов был совершенно, но при деньгах. Мешал мне, сил не было больше терпеть. Так на охоте однажды несчастный случай с ним приключился. Схватили, мурыжили, а через день с повинной к ним один егерек явился. Отсидел. Я не жалею, я ему хорошие деньги дал. А через десяток лет вражки мои снова то дело копать начали.

Опять же из-за бывшей, будь она неладна.

Так ведь мне сам егерек и позвонил. А я знал, тут только концы в воду, ну и кто надо сработал как надо, никаких зацепок у них не было. Сначала фортило, а потом...

Он замолк, скалился, зубами щелкал, но более не произнес ни слова.

Десять минут давно истекли, но он был последним, а до конца рабочего дня был час и их никто не беспокоил; Дэлла ждала, молчания не нарушала.

Еще минут через пять он снова поднял на нее глаза.

— А потом этот гад натравил на меня знакомого, а тот натравил всех остальных. Всю душу вынули и вынудили сорваться. Им чистосердечное нужно было, иначе бы хрен у них каша бы сварилась. Выбили... нет, не руками-ногами-дубинами, нет. Так бы я с принципа не поддался, пришлось бы убить, а у них такого приказа не было. Сказано было посадить, значит надо посадить.

Прокурор на все мозоли наступил во время допроса, и не по одному разу, а потом уж ударил ниже пояса, когда сил больше не было терпеть. После такого они мне и ПЖ пришили бы без особых проблем, но прокурор вдруг отступился... то ли пожалел, то ли... не знаю.

А разница между тем, что было, и тем, что стало, не то, чтобы большая. Чисто география да заборы с проволокой и охрана с собаками, надзиратели с дубинами; типичное детство мое, словно дежа вю. А вот что до методов воздействия и способов выживания – так все едино, или ты его, или он тебя, только открытее, честнее... Какой смысл в джунглях порядочным быть, все равно неизбежно сдохнешь. И что там, что тут, не любил никто... Раньше ведь, как было – даже в доме малютки кормилицы были, грудью кормили, молочком... какая-то связь, и ласка… А потом как... смеси эти делают, на тебе бутылку, соси ее... резинка противная…

Он снова поднял на Дэллу взгляд, теперь уже карие глаза смотрели с откровенной тоской.

— Моя бывшая сынка мне родила, сама его кормила. И вот однажды я ее попросил вечерком полизать ей сосок... Я никогда ни на что ей не жаловался, не гоже бабе на свои недолюбки пенять-то, а тут попросил просто, хоть и не мог ей ничего объяснить, я же видел, что она не хочет слушать. А она мне в ответ, «Совсем ты уродом стал, извращенец, я сына этим кормлю, а ты насосался». Я как вспомнил вкус этой резинки... попробовал, когда сын родился, и запретил ему эту дрянь в рот пихать… так и сорвался, ударил ее... по щеке, не сильно, она завопила... В общем, подрались мы. Я по жизни привык на удар ударом отвечать, а она сначала словами... больно сделала, а потом еще и кулаками махать начала. Тогда все и разладилось совершенно. Она возненавидела меня, я ее выгнал. А сын плачет, мамку зовет все время. Я его никогда пальцем не трогал, не хотел «воспитывать» как батя меня, хоть и не многим лучше... Я тогда не знал, как надо... но старался как мог. Предлагал ей вернуться, пускай к сыну, не ко мне, но она встретила другого... Фарс в том, что благодаря мне. Мой человечек в нее влюбился, замутил с ней у меня за спиной... А к финалу все предали. Откупиться пытался, не вышло. А деру дать не успел, кретин несчастный. Все потому, что с маленьким ребенком бежать непросто... Ну а как бы я его предал, я же не она, курица-кукушка!

Он снова оскалился, а глаза были уже красные и дрожал весь.

Дэлла молча встала, прошла к двери, прислушалась. Все было тихо. И также тихо щелкнул замок. Пройдя по периметру комнатки, она убедилась в том, что никаких камер в этом помещении нет.

Тогда, подойдя к заключенному вплотную, Дэлла склонила голову к его уху и шепнула:

— Я помогу. Всем, чем смогу, помогу. А резинка и правда совсем не то.

С этими словами она расстегнула кофточку, и с одной стороны опустила с груди лиф, открыв ему доступ к своему соску. Прошло несколько секунд прежде чем его губы плотно сомкнулись вокруг розовой твердой горошинки. Она чувствовала прикосновения его языка, и все внутри нее начало гореть, одна ее ладонь легла ему на спину, а другая прикоснулась к черным волосам, плотнее прижимая его голову к своей груди.

Прошло минут пять-десять, он терся щекой о ее грудь, тыкаясь носом в ее шею, обнюхивая ее, будто хотел впитать ее в себя всю целиком.

— Я свихнусь, когда ты уедешь, — прошептал он ей отчаянно.

— Никуда я не уеду, — тихо, но отчетливо ответила Дэлла. Легче умереть, подумала она. Да что умереть, претерпеть вечную пытку в девятом кругу Ада будет проще, чем жить, потеряв право прижимать к себе его дрожащее тело, и не соприкасаться с ним душой.

2

Предоставив Шестакову финальный список, Дэлла понимала, что ее ждет интересный разговор с ним.

И точно, на утро четвертого дня зам начальника по зоне снова позвал ее с утра пораньше, поговорить.

— Ада Генриховна, присаживайтесь. Смотрю, волчара таки в списке...

— Вадим Алексеевич, у меня к Вам просьба. Вернее, две. Первая, зовите меня Дэлла, тут и так хватает отсылок к Аду, и вторая, не называйте его больше волчарой, не при мне. Его зовут Юра, будьте добры так его называть, проявите к человеку уважение.

Реакция Шестакова ее потрясла. Он вскочил с места, схватил свой стакан и трахнул им по полу, вдребезги его разбив.

— Черте что такое! Вот говорил же я Андрею, что нельзя включать Гончарова в программу, он гад ползучий, в любую дырку заползет, гнида!

— Что с Вами, Вадим Алексеевич? Кто это, Андрей? И Гончар кто?

— Андрей Ватютин, управляющий колонией, а Гончар... Гончаров, это гнида твоя, Юрка!

Теперь уже Дэлла была на ногах, и вокруг нее самый воздух казалось вибрировал от ее гнева.

— Он человек и у него есть имя! И не сметь унижать его человеческое достоинство в моем присутствии!!!

— Да одно мое слово и тебя быстро отсюда попрут!

Психолог побледнела, но вполне хищно оскалилась в ответ:

— А я позвоню самому министру и настучу на Вас. Скажу, что Вы не даете мне работать!

Шестаков помолчал и сел, обреченно проведя ладонью по лбу.

— Ну и какой диагноз по первичному, так сказать, осмотру?

— Диагноз – жертва социальной безответственности, причем и вашей тоже.

— Моей?

— Вашей! Вашей, управляющего, генпрокурора, обвинителя, судьи, адвоката, следователя, этих недолюдей с дубинками, начальника СИЗО, и еще кучи народа, включая его садиста-отца, его бабки с дедом, обрекшим его мать и его самого на верную гибель, всех, кто работал в том детдоме, и видел в своих подопечных не детей, не людей, а так, не пойми что. К зверям в зоопарках отношение лучше! Ваша коллективная социальная безответственность сделала ребенка, который мог вырасти психически уравновешенным, нормальным человеком, волком, бесконечно боровшимся за свое право жить, право, данное ему Богом от рождения. Он истерзанный, нелюбленный, озлобленный (столько зла ему по жизни делали, что озлобили его до крайности), с чудовищным ПТСР, и критической потребностью в психологической реабилитации, и просто в том, чтобы кто-то был с ним добр...

Шестаков пару минут молчал, а потом забормотал-запричитал:

— Ох беда, беда-беда, беда! Мне только этого на зоне не хватало! БЕДА!

Дэлла некоторое время смотрела на эти причитания в полном недоумении. Когда ей это таки надоело, она задала зам начальника вопрос:

— А что Вы все время причитаете-то?

Отвлекшись от этого своего «беда-беда», Шестаков сфокусировал на ней взгляд и ответил:

— Я до того как сюда перевели, работал в федеральной тюрьме города Томска. Ушел я оттуда, вернее, меня ушли и сюда перевели потому, что я проглядел тюремный роман у себя под носом. Девочка медсестра влюбилась в одного пропащего, да так, что дышать без него не могла. А он, сука такая, возьми да и ответь ей взаимностью. Я когда обо всем узнал, дело так далеко зашло, что она уже на седьмом месяце была, ребеночка от пропащего ждала. А я что, я ничего, вызвал к себе, объяснил, что к чему, просил уволиться по собственному желанию, она ни в какую. Я тогда вынужден был, рапорт написал вышестоящему начальству... Не знаю, случайность то была, совпадение, или нет, но на следующий день во дворе на прогулке началась потасовка. Когда охрана разняла дерущихся, трое было ранено, один убит.

Дэлла побледнела словно привидение.

— Ну вот, раненых в лазарет, убитого в морг... Не прикрыли лица, она с животом шла мимо, увидала, взвыла-заголосила, и сама в лазарете оказалась... преждевременные роды. Тяжелые были роды, в итоге и малыша не спасли, и мать... А я после такого сам о переводе попросил, думал, зона не тюрьма, тут такого не будет... И вон почитай с четверть века не было, а тут ты... и Гончар этот, будь он неладен! Я второго такого раза не переживу, чай я уже не мальчик, шестидесятый годок...

— Я думала, Вы моложе, — еле слышно прошептала Дэлла, а потом добавила, — мне пора... работать, хорошего дня, спокойного.

И вышла, бесшумно притворив за собой дверь.

***

График приема она расписала так, чтобы Юра всегда приходил последним. Им никогда не хватало стандартных шестидесяти минут. И чем дальше, тем больше Дэлла убеждалась в том, что список тех, кто виновен был перед этим человеком за свою преступную социальную безответственность, очень велик.

В конце первой недели он рассказал ей в деталях о своей жизни в детдоме, оба плакали... потом она держала его за руки, а после поцеловала... она чувствовала, что не сможет иначе помочь.

Чем дальше, тем ближе и ближе, и Дэлла убедила управляющего позволить ей снимать с него наручники во время сеансов психотерапии, что позволило ему обнимать ее все время; им обоим это было необходимо.

Венцом второй недели ее работы в колонии стало ее обращение к Ватютину с просьбой позволить ей остаться работать в колонии психологом на постоянной основе.

А в конце третьей недели Дэлла вернулась в свой номер и обнаружила там сюрприз: в кресле у ее кровати сидела – ее сестра.

— Ритка, ты откуда?

— От верблюда! Ты так воскликнула, будто мне не рада.

— Да ты что, я рада! Просто не ожидала...

— Я вот тоже от себя не ожидала. Но Ад, ты же три недели не выходила на связь...

— Ритуль, я бы попросила, не зови меня так больше, никогда!

— Хорошо... А как изволит себя величать королевишна?

— Дэлла, — ответила Дэлла, пропустив колкость мимо ушей.

— Дэлла... Дэлла, в смысле Адэль?

— Нет, Дэлла в смысле Дэлла!

— Ага, ладно... как скажешь. Дэлла так Дэлла. Ты на связь не выходила три недели, сестрица. Я забеспокоилась и вот я тут.

Рита внимательно осмотрела сестру с головы до ног.

— Ты какая-то взъерошенная, будто не с работы, а со страстного свидания. Ты случаем тут с каким-нибудь томичом романчик не завела?

— С москвичом, — на автомате выпалила Дэлла и тут же пожалела о том, что сказала.

— С москвичом? Это что же, выходит, я в точку попала? В яблочко, не целясь? Ну и что за человек? У вас это серьезно?

— Серьезно? А, да, серьезно.

— Насколько?

— Венчаться будем... когда разрешат.

— Стоп... А вот с этого места подробнее! Что значит, когда разрешат?

Дэлла замялась и попыталась перевести тему разговора.

— Слушай, мы не виделись три недели. Расскажи лучше, какие новости у тебя в жизни и как там в Питере...

— Ну, а что Питер... Питер как Питер, через неделю сама увидишь.

— Не увижу.

— В смысле?

— В прямом. Я новую работу нашла, и в Питер пока не планирую возвращаться.

— Новую работу? Где?

— Здесь. Я подала прошение, буду работать психологом тут...

— В Томской Области?

— В колонии, Рита, в колонии.

— Ада...

— Я же просила меня больше так не называть!

— Господи, Дэлла, ты совсем ума лишилась? Ты ли это? Ты вообще не хотела сюда ехать!

— Да, тогда не хотела, а теперь хочу остаться и я останусь, чего бы мне это ни стоило.

— Он работает в колонии? По контракту?

— Да... нет... слушай, я не готова пока... Рит, я никогда тебе не врала и не хочу начинать сейчас, но я не могу пока всего тебе объяснить...

— Он зек, так ведь? Ты влюбилась в одного из этих...

— Нет, Рит, я не влюбилась...

— Так, новое имя, взъерошенная, глаза блестят, путаешься в словах, дрожишь, решение приняла кардинальное, венчаться вы собрались, и ты не влюбилась...

— Рит, я не...

— Ты что, хочешь сказать, что любишь его?

Дэлла с вызовом посмотрела старшей сестре в глаза:

— Да, больше жизни люблю, да!

— Зека полюбила ты... Совсем с дуба рухнула! Преступника, осужденного на четверть века!

Дэлла резко повернулась к сестре.

— Откуда ты знаешь?

— Шестаков и Ватютин просветили меня, но я им не поверила. Думала, совсем спятили старики, а смотрю на тебя и понимаю, что нет, не они спятили, а ты.

Ты вообще понимаешь, что ему ни УДО не светит, ни апелляция, ничего, а тебе тогда пятьдесят пять годков будет!

— Да хоть сто! Я живу сейчас, здесь и сейчас, каждый миг, каждый час, каждый день! И это для вас он преступник, для меня он просто жертва. Жертва чужой социальной безответственности, жестокости и безразличия. И он знает, что я его не предам. Его всю жизнь предавали, только больше этого не будет!

— А ты не думаешь, что тобой манипулируют?

Дэлла секунду помолчала и начала истерически хохотать.

— Манипулируют? Зачем? Я не жена и не любовница министра юстиции, Президента или генпрокурора, я НИЧЕГО СДЕЛАТЬ НЕ МОГУ, только быть рядом. Я не могу повлиять на высшие судебные инстанции, никто не станет меня слушать. Но через неделю я напишу текст-обращение к людям, к жителям своей страны, я расскажу им, каково это быть жертвой социальной безответственности. Я расскажу им о том, что позволяли себе сотрудники столичных роддомов, домов малютки и детдомов, расскажу о том, как отвратно до сих пор работают наши социальные службы, я расскажу им о том, что такое пост травматическое стрессовое расстройство, и расскажу, как отличить его от всего остального. Я об очень многом им расскажу, например о том, что наши «исправительные учреждения» никого не исправляют, а лишь калечат еще больше, превращая людей в животных, у которых лишь одна цель – выжить любой ценой; и в этом отношении эти джунгли ничем не отличаются от тех, которые не застенки, а большие города нашей Родины России. Ненавижу! Ненавижу этих шикующих, пирующих, быкующих двуногих безмозглых моральных уродов с денежным мешком вместо совести, ненавижу!

И не смотри на меня так, словно у меня отросли хвост, рога и копыта. Тут я реально могу помогать попавшим в беду, споткнувшимся, я могу остановить падение в пропасть живой души, я хоть кому-то могу помочь окончательно не утратить веру в людей.

Я долго просто стригла бабло, и настригла на всю оставшуюся жизнь и не на одну. А тут в лазарете не хватает антибиотиков, бинтов, инсулина, кислородных баллонов...

— Ты все это сейчас говоришь серьезно??

— ДА, СЕРЬЕЗНО!

— Ты беременна?

— Что? Нет!

— Жаль. Я думала, это гормоны.

— Нет, Рита, это не гормоны, это погружение в реальный быт обычных, никому не нужных и не интересных, но вполне себе живых людей. Если же ты приехала мою душу спасать, то утром уезжай домой, и не возвращайся.

— Так... как хоть его зовут?

— Ты же говорила, что...

— Да, они называли его Гончар... по фамилии, я так понимаю... да?

— Нет, Гончар – кличка, сокращение от фамилии, Гончаров. Его Юра зовут... Юрочка.

Рита долго внимательно молча смотрела на сестру, а потом села обратно в кресло и закрыла лицо руками.

Дэлла подошла к ней, положила руку ей на плечо и спросила:

— Ритуля, ты что?

— Видела бы ты себя со стороны, — глухим голосом и не отводя рук от лица, пробормотала Рита. — Видела бы ты выражение своего лица.

Она наконец убрала руки и взглянула сестре в глаза.

— Ты сейчас, когда имя его произнесла, вот это "Юрочка"... видела бы ты себя, слышала бы ты себя... Ты вся светилась, как солнышко и в твоем тоне было столько нежности и любви... Ты напомнила мне маму, когда они с папой ворковали вдвоем. И ты сейчас даже внешне на нее похожа. Но кто вдохновил тебя, кто вдохнул любовь в твою душу... мразь!

Рита слышала, как что-то разрезает воздух, и через мгновение ее щека горела.

— Ты... ты дала мне пощечину?

В глазах старшей сестры заблестели слезы.

— Да, я ударила тебя по щеке... за то, что ты кувалдой прошлась по моей душе! Больше никогда не смей обзывать грязными словами моего Юрочку, больше никогда не смей вешать на него эти ярлыки! Отец моих детей не заслуживает этого! Поняла?

— Ада... Дээла... Да, я поняла. Но что, если ты ошибаешься в нем?

— Не ошибаюсь!

3

— Вы Маргарита Либерман, проходите, прошу Вас. Андрей Ватютин, а это мой друг и тут вот он зам начальника по зоне, Шестаков Вадим Алексеевич. Ну что, присаживайтесь и давайте поговорим.

Рита краснела, Ватютин бледнел, и разговор начал Шестаков.

— Итак, у нас у всех проблема, кое у кого служебный, если позволите, роман. И мы с вами знаем, что для одной стороны все серьезно, но мы не уверены относительно второй стороны... И на то, чтобы получить на наш вопрос ответ, у нас всего-то осталось три дня. Когда Вашу младшую сестру утвердят в должности, проверять уже будет поздно. Значит, мы должны придумать что-то сейчас...

И тут у Ватютина зазвонил рабочий телефон.

— Управляющий. Да. Что вы сказали? Когда это случилось? Только что? Насколько все серьезно? Я понял... Да, спасибо... Да, я сообщу зам начальника, он у меня...

Белый как снег в Альпах Ватютин повесил трубку.

— Вот и проверили... Господь нам всем только что дал ответ.

— Какой ответ? — в недоумении спросила Рита, пока Шестаков в смятении молчал.

— Любит или нет Гончар Вашу сестру. Она сейчас с обеда шла через двор назад на рабочее место, конвой задержали, и она пошла одна. А там из карцера буйного вели, он внезапно откуда-то достал заточку, ранил обоих конвоиров и накинулся на Дэллу... а там как раз к ней вели Гончарова. Он вырвался и прикрыл собой Дэллу. Псих ударил его заточкой... пробил левое легкое... Обширное внутреннее кровотечение... Он в реанимации, у Вашей сестры был шок, а потом началась истерика, ей сделали укол, но убрать ее от дверей операционной никто не может, стоит попытаться, она начинает дико кричать, «Уберите руки, он без меня умрет»…

Попробовали – убедились...

— Лишь бы он выжил, — прошелестела Рита и потеряла сознание.

Пока Андрей искал нашатырь, Вадим тихо твердил себе под нос:

— А я еще сомневался, старый дурак, в том, что ему от нее ничего не нужно, ему просто нужна она. И весь мой опыт ничего не стоит по сравнению с ее знанием того, что она все для него. Лишь бы он выжил, жертва всеобщей социальной недальновидности... впервые в жизни безусловно любимый.

***

Минут через двадцать Рита пришла в себя, а через восемь часов Ватютину снова позвонили.

Проговорив с звонившим около минуты, управляющий повесил трубку, посмотрел на Шестакова, потом на Риту, и заплакал.

— Выжил, шельма, с того света вытащили его, а пока оперировали, она там сидела и за руку его держала. Вон хирург сказал мне только что, что это она его на тот свет не пустила, ради нее остался. Хирург сказал, что видел чудо. Гончар всем показал, как за любовь бороться стоит.

— Юрочка...

— Что?

Оба, и Шестаков, и Ватютин смотрели на Риту во все глаза.

— Юрочка, - тихо повторила она. — Юрочка всем показал, и Дэля, моя сестра. Не знаю, кто кого собирался проверять, но проверку на вшивость мы с вами не прошли. Остается только молиться, чтобы моя сестра и ее любимый простили за это – нас.

— Они простили, — внезапно сказал Шестаков. — Простили. Кабы не простили, ушли бы, оба, а мы бы остались тут, жить, выживать, с неизбывным чувством вины.

4

Прошло пять лет.

Дэлла Гончарова проснулась с легким головокружением и тошнотой, пошла помылась, мысленно отчитала мужа за то, что снова ушел на смену, не став ее будить, доработала до обеда, и почувствовала себя совсем нехорошо.

Достав мобильник, она позвонила сестре:

— Рита, привет. Слушай, что-то мне плохо с утра, приходи, сходи со мной в медпункт. Спасибо, жду.

— Ну что за дела, сестренка, идем. Надо было сразу по утру...

— Я думала, само пройдет.

— Да если у тебя пищевое отравление, само не пройдет.

Медсестра внимательно посмотрела на сестер и неожиданно сказала:

— А я знаю, что вам нужно. Вот, берите. Там за ширмочкой сразу можете проверить.

Она протягивала Дэлле длинную коробочку.

— Это что? — удивленно спросила Дэлла.

— А на что это похоже? — с легкой иронией спросила медсестра. — Это тест, на беременность.

— Я... думала, что отравилась.

— Глупышка! Беременная ты, или я вообще ничего в женщинах не понимаю. Иди делай тест, покажешь нам две полоски.

Через три минуты Дэлла вышла из-за ширмочки, светясь словно три солнышка.

— Ну что, права я или что?

— Права... права! Ой Боже, малыш будет, ура!!! Ритка, Ритка, время сколько сейчас?

— Так третий час...

— Ой как долго, до семи-то...

— Ничего, вы пять лет ждали.

— Ритка, дитё, тут малыш, у нас будет ребенок! Ты станешь тетей! И крестной!

— Я – крестной?

— А кто же? Конечно, ты, тетка! Господи, как жаль, что мама с папой... не дожили.

— Да, — тихо ответила Рита, — жаль.

А про себя она подумала, «Интересно, папа с мамой, они бы поняли, одобрили выбор младшей дочери, или сначала тоже сомневались бы…» И тут ей внезапно почудились живые Генрих и Елена Либерман. «Выбор дочери не всегда даже самые мудрые родители правильно оценить способны», — тихо сказала Елена. «Но хочется верить, что, стоило бы нам увидеть их вместе, хоть на минутку, мы бы поняли. Любовь, она такая, коли взаимная и настоящая, это видно». Видение сразу же и растаяло, а Рита стояла как вкопанная и думала о словах матери.

«А ведь правда... мы втроем тогда какую-то проверку затеять хотели, а достаточно было просто посмотреть».

***

— Солнышко, ты пришел. Голодный. Иди поешь и готовься.

— К чему?

— Будешь танцевать. И смотри, от души танцуй, тогда кое-что дам.

— Тогда сначала станцую, потом поедим.

— Хорошо, танцуй. Пляши. Давай, от души!

— Стриптиз?

— Вполне подойдет. Хотя, тут прохладно... Всю жизнь бы на тебя смотрела! Ок, заслужил, на, держи, сюрприз внутри.

Маленький пакетик в его больших руках казался крошечным. Тест же еще меньше.

Дэлла думала, что придется объяснять. Не пришлось. Поцеловав тест, Юра положил его на столик, подошел к жене, встал на колени и молча, лишь с одним всхлипом, прижался губами к ее животу.

И в этот момент Дэлле позвонили.

— Вадим Алексеевич, я сейчас несколько занята... Что Вы сказали? Это... это правда? Мой текст про социальную безответственность? Дошел до... Когда? Я... я перезвоню.

— Что случилось? — теплые карие глаза смотрели на жену с нежностью и любовью, которую мечтают описать великие поэты.

Сначала Дэлла поцеловала его в глаза, а потом прошептала:

— Мой текст прочел Президент России... Нам дают право поселения, сейчас. А через пять лет амнистируют – полностью!

— Шутишь?

— Нет! Нет, нет, серьезно! Солнышко мое, радость моя, Юрочка, любимый, у нас получилось, понимаешь???

Да, мелькнула мысль, чудес не бывает, иначе амнистировали бы сразу, сейчас…

— Бывают же чудеса на свете... Ты пришла и все изменилось.

— Да, бывают, ты прав, мой бесконечно мудрый муж!

Дэлла целовала его лицо, и вспоминала тот час в самолете, когда она впервые взглянула в его глаза, хоть тогда еще это была лишь фотография среди документов на ее лэптопе. Теперь ей казалось, что она все уже знала тогда.

Пока он кружил ее по комнате, Дэлла смеялась от счастья и молилась о том, чтобы, пускай хоть немного благодаря им двоим, люди, узнавая их историю, читая ее обращение, станут чуточку гуманнее, внимательнее, добрее к таким же как они людям, которым просто нужна помощь, поддержка и любовь. Тогда они не будут жить изгоями, и не станут жертвами социальной безответственности окружающего их общества.