Изнанка мира

Артём поставил горшок на подоконник. В нём был зелёный росток, совсем крошечный, заморенный, словно его не поливали год. Такой хрупкий и безжизненный.

Он купил его у одного мужика, такого же безжизненного, говорил, что деньги нужны. Ну он и пожалел. Тем более цветы он любил, на подоконники прям сад. И растение тоже было жалко.

Но однажды он заметил, что все его цветы стали чахнуть. А росток наоборот, поднялся, стал ядовито зелёным.

Артём вздохнул, выкинул уже умершие цветы, так и не понимая что за аномалия случилась. Пока к нему в гости не пришла его сестра. Как всегда, она жаловалась на мужа, плакала. Конечно Артём заметил, что чем сильнее нервничала и переживала сестра, тем ярче и длиннее рос росток, на нем даже бутон появился.

Артём слушал, кивал, подливал сестре чай. А сам краем глаза следил за подоконником. С каждой её слезинкой, с каждым сдавленным всхлипом стебель будто вздрагивал и тянулся выше, плотные листья лоснились жирным, ядовитым глянцем. Бутон, туго свёрнутый, начал медленно разворачиваться, обнажая лепестки цвета старой, запёкшейся крови.

— Он меня не ценит! — выдохнула сестра, и из её глаз брызнули новые слезы, искренние, горькие.

На стебле с тихим, кожистым шорохом распустился ещё один цветок. Он был меньше, но того же зловещего оттенка. В комнате повис тяжёлый, сладковатый запах, как у перезрелых тропических плодов, начинающих бродить.

Артёму стало не по себе. Жалость к сестре, всегда такая привычная и естественная, вдруг обрела странный, корыстный привкус. Он поймал себя на мысли: «Ну, поплачь ещё, ну пожалуйста… посмотрим, что будет дальше». Его собственная мысль отдалась в ушах гулким эхом, отвратительным и манящим одновременно.

— Знаешь, — сказал он, и его голос прозвучал чуть хрипло, — может, стоит пожить тут? Неделю? Отдохнёшь от него.

Сестра подняла на него заплаканные, благодарные глаза. А на подоконнике, ловя эту волну облегчённой, но всё ещё щемящей тоски, растение выбросило третий бутон. Теперь их было три. Три тёмно-багровых взгляда, устремлённых в центр комнаты.

Артёма встал, чтобы налить ещё чаю. Проходя мимо подоконника, он не удержался и провёл пальцем по бархатистому, холодному лепестку. Растение, казалось, слегка качнулось навстречу его прикосновению.

«Интересно, — мелькнуло у него в голове, а сердце странно и тяжело стукнуло, — что будет, если оно получит не просто слёзы, а настоящую, глубокую боль?»

Он резко отвернулся, испугавшись собственной мысли. Но семя было посажено. И оно, как и всё в этом горшке, жаждало лишь одного — питания.

А на подоконнике, в сгущающихся сумерках, три цветка молчаливо ждали. Они были всего лишь зеркалом. Зеркалом, в котором отражалось нечто тёмное и ненасытное, что уже пробудилось в душе самого Артёма. И оно только начинало свой рост.