Изучение английского языка

PART I

Дома я считалась невменяемая и неуправляемая, родители отправили меня в старшую школу к бабушке — бабушка всеми могла управлять и со мной успешно справлялась. Думали, что делать со мной дальше — с таким одаренным, но патологически ленивым и неуправляемым ребенком. На семейном совете решили, что раз девочка не знает, чего хочет, то пусть учит языки. Это прилично и модно.

Бабушка отправила меня к популярной на районе репетиторше — «у нее все поступают!»

Репетиром оказалась пожилая пенсионерка, вроде бы как даже профессорша.

Мне казалось, что ей очень много лет, не меньше ста, но теперь понимаю, что около восьмидесяти.

Она была необъятных размеров. Колыхались телеса, когда она ходила, но при этом тетка была необыкновенно подвижная — не успевали за ней ее телеса, вот и колыхались… У нее на голове была сложная конструкция из трех очков — для дали, для близи и для чтения. Толстые линзы искривляли изображение и серые глаза ее казались огромными, вылазили из головы и вращались, как у бешеного бычка. Седые космы торчали во все стороны, пушистые седые усы над верхней губой, немного отвлекали внимание от жуткой, то ли родинки, то ли бородавки, под нижней. А из бородавки торчали жесткие, черные волосы…

В общем, ни до, ни после я не видела женщины настолько жуткой наружности. Она пугала настолько, что невозможно было глаз отвесть (как часто случается у детей при встрече со старостью или увечьями), каждый замирал в ужасе, на нее взирая, как на кобру.

Но, черт побери, как же я восхищалась ею! Как обожала! Вот именно этим — больная всеми известными болезнями, очень старая и очень страшная, она была необыкновенно сильна и жизнелюбива.

…Блин, да сколько же это нужно сил — чем старше становлюсь, тем больше удивляюсь…

У нее было пять-восемь учеников каждый день, обширная переписка с коллегами со всей страны (я знаю, потому, что не раз бегала к почтовому ящику), и постоянное чтение новой литературы (это я тоже знаю, потому, что получала за нее на почте разные подписные издания). А в выходные, она ехала нянчить правнуков к своим детям на пригородном троллейбусе…

…И так странно, но именно в том селе, где жили эти ее дети, потом мы построили свой дом…

Из двух-трех десятков детей, которые к ней тогда ходили, она считала, что достойны ее внимания двое любимых учеников: я и Фирдоуси.

— Делайте, с ней что хотите, — сказала бабушка, добавив к обычному тарифу еще денег за моральные издержки в работе с необучаемым ребенком.

Бабушка, как представитель старой школы, таким образом подтвердила серьезность намерений, что ей нужна не дурацкая пятерка по английскому в аттестате и даже не поступление в институт, ей нужна настоящая леди со знанием английского языка.

— Возьмитесь за нее, — сказала бабушка.

— Окей, — ответила профессорша, совсем не по-профессорски запрятав деньги куда-то внутрь необъятной груди.

И она за меня взялась.

У нее была красивая, дорогая трость с набалдашником. И, если ей казалось, что я недостаточно усердна, то этот красивый набалдашник падал со страшным грохотом на стол прямо перед самым моим носом. Когда я делала всякие ее упражнения, она ходила где-то позади меня, но видела и слышала все, и каждая ошибка отзывалась грохотом этой жуткой палки.

— Переделывай! — и вот как-то неуютно было, вдруг за меня примется. Матриарх наш ведь сказала, пусть что хочет делает. А родители матриарху меня доверили…

— Дид сидит на печке! --орала она, когда звук «и» в слове did был слишком узким. Широким этот звук тоже быть не должен. Должен быть как надо.

— Повторяй! — неправильные глаголы я довольно долго могла рассказать в любом порядке в любое время дня и ночи.

— Интонация вниз! — палка напрявлялась в пол.

— Интонация вверх! — с потолка сыпалась штукатурка…

…Конечно, по нынешним временам, это классический пример абьюза. Который, как и полагается абьюзу, компенсировался восхищением.

Также, как и я ею, эта профессорша восхищалась мной. Пожалуй, больше никто не видел во мне так много.

Я ей казалась удивительно красивой — «никогда не видела такой изящной девочки во французском стиле», очень умной — «это же надо, как быстро соображает!», с характером --"ну, что за упрямая собака такая, ничем ее не проймешь — ни кнутом, ни пряником!»

Впрочем, ее метода кнута и пряника была достаточно эффективной. При всех моих достоинствах, способности к языкам у меня весьма средние. А профессорша достигла очень приличных результатов. Это был мой лучший преподаватель, который достиг со мной лучших результатов.

Потому, что со мной можно достичь результатов (во всем, кстати) только если я буду восхищаться. И я восхищалась страшной и свирепой старухой, я поклонялась этой эксцентричной особе, которая от меня требовала того, кем была сама — быть исключительной.

…блин, до чего же высокая эта планка — необыкновенность. И допрыгнуть тяжело и снизить планку — уже невозможно!

И как-то случился со мной (а может, быть и с преподавательницей) странный инсайт. Он был полон секса и страсти.

Мы изучали грамматику. Английские времена. Обсуждали их внутреннюю философию. Потом перешли собственно к правилам — разбирали и так, и эдак, чтобы я запомнила.

А потом старуха, поплясав вокруг меня с этими всеми правилами и таблицами, вдруг показывает мне на потолок.

— Смотри, ну-вот же она! Система английских времен! Это же просто чудо какое-то! Так совершенна!

И я смотрела на потолок. И, как вот в этом модном сериале про шахматистку, видела там Систему. С симплами, перфектами и континиусами… Я проникла в ее суть, увидев.

— Ну, ты же видишь ее, видишь! — воздевая руки к потолку кричала сумасшедшая старуха.

И я схватила ее за руку, и разделила полностью вот этот ее странный экстаз. Мы смотрели на потолок, держась за руки, полностью соединившись в этом преклонении Совершенству, которое профессорша постигла полностью, а я только поняла, что это такое…

…А потом приперся дурацкий Фирдоуси — трезвонил и трезвонил, как болван! — и прекратил один из самых ярких моментов в моей жизни (вполне сравнимый с сексуальным оргазмом и радостью от рождения детей).

PART II

Вторым учеником репетиторши, достойным ее внимания, был Фирдоуси. Я вот совсем позабыла, как его звали. Как-то очень просто звали, не подходило ему то имя, вот и остался в памяти, как Фирдоуси.

Фирдоуси был очень способный. Если у меня способности были средние, прилежание ниже среднего, старание так себе и лишь личность преподавателя тянула из болота, то у Фирдоуси было совсем по другому.

Он был трудолюбив и невероятно работоспособен. И он был гений. Но очень странный. Возможно, теперь это назвали бы синдромом аспергера или расстройством аутичного спектра, а тогда называли просто «странный». Хотя людей он чувствовал и эмпатией обладал. Просто странный.

Ни до, ни после я не видела человека, с такими способностями к языкам. Но ладно я, — эта профессорша наша, со всем своим опытом, тоже никогда не видела. И была горда, что именно ей судьба доверила огранить алмаз в брильянт.

Фирдоуси был на год старше. Он был гордостью школы по литературе и языку (русскому, украинскому, и английскому), у него была абсолютная грамотность и удивительное свойство ловко препарировать в сочинение, любое, самое идиотское, произведение школьной программы. Во всех олимпиадах участвовал, в общем считался очень умным. И очень странным.

Медали он не получил, у него не получалось вытянуть химию и физику на пятерки, а, может, его медаль отдали какой-то племяннице из гороно — говорят, тогда какая-то разнарядка была по количеству медалей на школу.

Поэтому, когда он поступал на РГФ, пришлось ему сдавать все три экзамена — английский, сочинения и что-то там еще.

Профессорша умоляла его поступать в другом городе, не идти в наш РГФ — она проработала там пятьдесят лет, там все прогнило насквозь, без денег не поступить — но он же был странный, и он был гений, и представить себе не мог, что кто-то может быть умнее его, а семья видимо не могла себе позволить содержать гения в другом городе…

Короче, это был тот редкий случай в репетиторской практике нашей профессорши, когда ее ученик не поступил. Лучший ученик. Она прямо в больницу слегла, так переживала.

Нет, конечно, английский она отбила — пришла на старую работу и устроила там свои песни и пляски с палкой — пусть только попробуют поставить ему «четверку», он английский знает лучше, чем вся та кафедра!

…Фирдоуси срезали на сочинении, поставили «четверку» — ну чего стоит поставить лишние запятые в сочинении ручкой того же цвета — и по конкурсу он не прошел. Иняз в советские времена был вотчиной детей ответственных работников, не доросших до Киева и Москвы, но тоже желавших нюхнуть западу…

Был большой скандал. Фирдоуси не желал сдаваться, подавал на апелляцию. Школа не желала сдаваться — не мог он поставить запятые не там, ни в состоянии никакого стресса, не мог! Он на голову больной, он не может запятые перепутать! Никак и никогда.

Учительница русского языка писала кляузы и анонимки, ругалась в открытую, но сделать ничего не смогли, места в нашем РГФе были расписаны на несколько лет вперед и только у медалистов был шанс…

…любителям справделивости в ссср --большой привет!...

По слухам, после фиаско с поступлением Фирдоуси попал в психиатрическую больницу, но этим удачно отмазался от армии. Минус был удачно обращен в плюс — так цинично шутила подлечившаяся профессорша и они стали учить французский язык

На французское отделение у детей ответственных работников спрос был не такой большой, поэтому после этого некрасивого скандала, обещали Фирдоуси «куда-то приткнуть», если он выучит французский язык, чтобы экзамен сдать.

…Так вот, еще задолго до этой абитуриентской драмы, в тот момент, когда нас со старушкой перло и вставляло от английских времен на потолке, приперся Фирдоуси…

Профессорша хотела его привлечь в нашу интеллектуальную групповушку, но для него это было неинтересным.

Он наверное жил во всем этом, у него круглосуточно такое кино было — ну, как у той шахматистки! — что ему наши детские забавы с потолком. Нас он не понял. Только все испортил, высокомерно поглядывая на наши страсти с вершины своей странности.

…И мы стали прорабатывать диалоги и работать в паре. Мне сразу стало скучно — после такого-то опыта! — а у Фирдоуси все время был скучающий вид — видимо, люди вообще были слишком тупы для него.

Я его раздражала тем, что елозила на стуле, а он меня тем, что мной не восхищался.

— Рассмотри мальчика, — советовала бабушка (это еще до слухов про больницу было). — такой умный и трудолюбивый, полная семья, никто не курит, не пьет. От соседей отличные рекомендации.

Это был бабушкин способ поиска женихов — оглядеться на местности и выбрать лучшего. Нет, ну с тем, что мне был нужен лучший, я была полностью согласна — я же не могу без восхищения, то есть, того могу любить, кем восхищаюсь ежеминутно.

— Нет! — заявила профессорша бабушке, когда бабушка за моей спиной обсудила с ней свои матримониальные планы, — Он ей не подходит. У него нет этого… мужского эгрегора!

И бабушка успокоилась и оставила меня в покое, видимо в мужских эгрегорах разбиралась.

Вот черт! А мне-то в словаре пришлось смотреть, что такое эгрегор этот. Признаюсь, до сих пор не поняла толком…

— Он вялый, как медуза, — пояснила мне бабушка суть мужского эгрегора на примере Фирдоуси, — а должен быть крепким, как лангуст.

Но, при всей моей инфантильности, а особенно отставании в психосексуальном развитии, мне сразу было понятно, что Фирдоуси — не лангуст. Он вообще не был сексуален (как большинство мальчиков в этом возрасте), он был слишком другой, не вызывал желания причесаться, потрясти волосами, выпрямиться и обрести лёгкость походки…

Но один раз он, опять же на совместном уроке английского языка, он все-таки меня удивительно воспламенил…

PART III

Эта наша профессорша была дамой с разносторонними интересами.

Вся ее обшарпанная двухкомнатная хрущевка, с полным отсутствием ремонта, была завалена книжками — она покупала и покупала все новые, я получала для нее на почте многотомные подписные издания авторов, о которых я и не слышала никогда — и научная литература, и художественная, на разных языках.

Книжки длинными стопками были разбросаны повсюду, повсюду — в комнатах, в кухне, коридоре и, конечно же, туалете… Большинство книжек были страшно нудными, очень многие — совершенно непонятными, а вот Фирдоуси они нравились. Он все время доставал из стопки какую-то нудню и уносил домой читать. Профессорша считала, что он достаточно умен, чтобы в таком юном возрасте понять, что там написано.

Ну конечно! Как таскать ее посылки с почты на пятый этаж — так я («ну, этот потеряет еще!»), а как умный — так он. Даже устроила ей сцену ревности — пусть ее любименький Фирдоуси будет книгоносцем.

— Деточка! — ласково сказала репетиторша. Ласковой она была нечасто, — Деточка, в тебе достаточно жизни, страсти и природной мудрости, чтобы всех этих книжек не читать. А в его жизни это мост…

Ну, там дальше я не помню уже, куда тот мост вел, не слушала толком… Потому, что я радостно запрыгала от того, что меня тоже назвали умной. И даже мудрой. Меня так легко подкупить: «хвастуну немного подпоешь — и делай с ним, что хош!»

…Одной из книжекв этих бесконечных стопках, было «Шахнаме», древнего перса Фирдоуси. И, как и полагается в доме профессорши, на языке оригинала. Ну и решил паренек поразвлечься — фарси подизучить, забавы ради.

Как-то пришел Фирдоуси раньше своего времени, спас меня от какой-то жуткой скуки, которой меня пытала репетиторша. Я закатывала глаза, выражая свое отношение к уроку, а старуха пугала, что они закатятся внутрь черепа и я останусь слепая…

…Так вот, пришел Фирдоуси необычно вдохновленный, с блестящими глазами, крепкий такой… ну, как лангуст просто, все лангустам лангуст.

Берет меня за руку крепко и страстно декламирует что-то на этом фарси. А потом переводит для тупых:

— Будь весел с черноокою вдвоем,

Затем что сходен мир с летучим сном.

Ты будущее радостно встречай,

Печалиться не стоит о былом.

Я и подруга нежная моя,

Я и она — для счастья мы живем,

Как счастлив тот, кто брал и кто давал,

Несчастен равнодушный скопидом.

Сей мир, увы, лишь вымысел и дым,

Так будь что будет, насладись вином! — и подает мне чашку с компотом, которым его угостила репетиторша, — испей из моего кубка, черноокая!

И я крепко держала его за руку. Не так, как приветствуют, не так, как пожимают руку западные женщины. Моя рука уже не была детской, маленькой ладошкой, я была совсем другим человеком — не мной, другой женщиной.

Потому, что тот, кто держал меня за руку, не был странным пареньком со способностями, это был другой мужчина — пронесшийся через пространство и время, немолодой древний перс Фирдоуси, мудрец и знаток женщин — он по другому говорил, и глаза его были другие.

Блин! Пораженная таким странным перевоплощением — как его, так и себя! — пью я этот компот, а этот семнадцатилетний мужчина — всем лангустам лангуст! — что-то еще, уверенно и страстно, говорил мне на своем фарси. И я не понимала ни слова, но чувствовала все, и ширпотребный фарфор в моей руке превратился в древний кубок, черные косы отросли до пят, комнатные тапочки с дырой на пальце превратились в расшитые золотом древние сандалии…

Потом наваждение прошло, древний перс превратился в моего обычного вялого и странного знакомого, а золотой кубок в дешевую чашку.

Это был мой второй инсайт на уроках английского языка…

— Брильянты! — страшная старуха умилялась. Она не издавала не звука, пока работала машина времени, а потом не стала сдерживаться, — Лучшие брильянты моей коллекции. Чувствую себя бессмертной.

Она смотрела на нас с наслаждением и нежностью и, очень старая и очень больная, и чувствовала себя бессмертной.

Производит впечатление, знаете ли!

Одна женщина из соседнего подъезда сказала моей бабушке, что эта профессорша — ведьма. Все знают. Именно поэтому, у нее все поступают, осторожней с ней надо.

Но бабушка не испугалась ведьмы. Она сама ведьма, в теме, не переведьмит ее никто…

…Это я к тому, что как могу я писать про выдуманных, фентезийных ведьм, если их так много было в моей жизни и реальная ведьма, без всякого волшебства, куда занятней…

Возможно вы думаете, что это из-за стихов и фарси, этого моего приятеля прозвали Фирдоуси?

Совсем нет. Один хулиган в школе придумал, в качестве обзывания — имя ржачное, слышал в телевизоре. Хотя хулиган понятия не имел ни про фарси, ни про Фирдоуси.

Это просто совпало во времени с той книжкой, совершенно случайно.

…хотя все случайности в нашей жизни — результат вполне обьяснимых процессов…

И потому, что Фирдоуси подходило ему куда лучше паспортного имени, так он и остался в памяти своих школьных знакомых. Хотя фарси ему скоро надоел.

А потом он поступил на свой французский, да и и у меня наступила абитуриентская страда. Я уехала из города, перестала заниматься у этой старухи, а Фирдоуси потом встречала пару раз у общих знакомых на каникулах…

И если вы думаете, что это все, то ошибаетесь.

Дальше идет драматический акт этой жизненной пьесы, где актеры играют другие роли, но остаются собой…

PART IV

Тут довольно большая лакуна в этом эпосе. Ну, не потому, что событий не было, а потому, что они не совсем относятся к сути — моим занятиям с репетитором, и стоят отдельного рассказа.

Когда я училась в институте, то к бабушке приезжала только на каникулах. И каждый раз навещала свою старую преподавательницу — приносила цветки, тортик и рассказывала, что мы сейчас учим. Она становилась все дряхлее, но по прежнему бодра и сурова, давала мне ценные советы.

И такая милая идиллия наставницы и ученицы длилась до тех пор, как на последнем курсе… или предпоследнем?… мне не вздумалось выйти замуж.

Дело было летом, в тамошнем загсе, я была очень влюблена и счастлива. Весело — с особо вкусным тортом и особо пышными цветами! — прискакала к профессорше поделиться радостными новостями.

И что же? Она начала орать на меня, как ненормальная. В грубой форме отзываться о моем уме и способности принимать решения. Что она никогда не видела такой умной и такой прекрасной девочки, настолько богато одаренной природой всем, чем можно, настолько перспективной… Которая оказалась такой дурой!

Я испорчу себе всю жизнь. Я лишаю себя будущего. Уничтожаю все, чем одарила меня природа… Ну, и все в таком роде. Потому, что только круглая дура выходит замуж, не закончив обучение, не сделав карьеру, не получив от жизни все, чего она достойна и чего заслуживает. Не опускает планку до обыкновенности… А она столько сил в меня вложила!

Ну знаете ли… Я сидела, открыв рот, и в качестве жалкого оправдания предложила ей нянчиться со своим любименьким Фирдоуси, он уж точно не женится никогда, будет ее честолюбивые замыслы воплощать и обыкновенным никогда не станет.

Тут она взбесилась еще больше. Потому, что этот умник — круглый дебил! Он не справится с жизнью, он только в книжном мире может жить, жизнь сломает его, переварит и выплюнет, не смотря на все его таланты… (видимо у нее с ним тоже какие-то терки были, но только не знаю, какие)

…В общем, мы, бриллианты ее коллекции, окажемся не в короне мира, а на помойке.

Я — «самая красивая и умная девочка на земле"(вот, правда, были люди, что мне такое говорили!), с необычайным (по ее словам) «жизнелюбием и жизнестойкостью"(теперь это странно звучит, но тогда эта дама была в этом уверена) и умением нравиться людям…

И Фирдоуси, которого «Господь поцеловал», вмещающий больше, чем просто человек и видящий глубже, чем кто-либо другой…

Мы оба — куски идиотов!

Не она лишилась нас, мир нас лишился!

Это был инсайнт безумной ведьмы. Она рвала на себе волосы… Так ее травмировала моя свадьба.

…Вот, вы думаете, это художественный оборот такой — «рвать на себе волосы», а я это видела собственными глазами. Впечатляет.

Короче, не стала я дальше слушать, попрощалась сдержанно. Ни чай не стали пить, ни тортик есть. Ну она и не держала меня особо — пришла в себя, спасибо за тортик сказала, такое…

В общем, я ее больше никогда не видела.

— Пошла ты в баню, старая дура! — подумала, спускаясь по лестнице. И не думала про нее больше.

Обычно меня целую неделю трясет после таких разговоров, мне обидно, я рыдаю. А тут как отрезало — просто не стало человека в голове и все.

Очень странно. До сих пор не могу понять, почему так легко…

…Размышляла как-то, может это она проецировала на меня свою личную жизнь?

Но она была замужем и все равно стала профессором. У нее были дети, внуки, правнуки… То есть, типа, состоялась во всем. Очень странно.

… С мужем она развелась в возрасте семидесяти пяти лет. Моя бабушка назвала это «глупой, старческой блажью», ведь профессорша так и осталась с бывшим мужем вместе жить в этой жуткой двухкомнатной хрущевке со смежными комнатами.

Мужа я видела пару раз, редко когда на него попадала — невзрачный такой мужичонка, моложе ее на вид. Как она сошлась с ним — еще более сложный вопрос, чем почему она развелась.

Короче, если пути Господни хоть как-то обозначены в Библии, то чем определяются пути людские, часто остается непонятным.

…Так вы спросите — а что же Фирдоуси?

Мне подружка периодически перессказывала сплетни — ее мама с мамой Фирдоуси работала.

А Фирдоуси поступил на французский, потом перевелся на английский и пару лет был гордостью этого прогнившего гнезда. А потом уехал в Америку, вроде бы как учиться. А потом вроде бы как вернулся…

Вот именно это — то ли его отьезд, то ли его возвращение, совпало с моей свадьбой и было слишком для нашей преподавательницы.

…А злосчастный наш РГФ выгнал Фирдоуси из университета. Потому, что он экзамен по английскому пропустил, пока по америкам шастал. Не будут они ему ничего засчитывать — кто там знает, как в этих америках учат английскому языку… И охрану труда тоже не сдал. Пусть валит в свою америку, двоечник.

Короче, кое-как закончил он университет, по слухам заочно.

И в бизнес, типа, ушел… ну, все знают, какой в девяностых был бизнес,. А затем и вообще из города уехал и, по слухам, его биография достойна отдельного романа.

Потом все разъехались, растерялись, связи и концы оборвались. Моя бабушка и репетиторша давно перестали поддерживать отношения — две ведьмы так пытались переведьмить друг друга, меня ревнуя, что скончались, не примирившись… Дело житейское и очень распространенное.

А тут, году так в одиннадцатом или двенадцатом еду я в пригородном троллейбусе домой, с полными котомками в руках. Долго троллейбус на остановке ждала, потом с боем прорывалась внутрь салона, бабки-инвалиды не оставляли шансов, кажется, мне даже оторвали какую-то деталь одежды… И вишу я на на поручне, зажатая толпой со всех сторон, ногой прикрывая свои котомки, чтоб никто на не наступил, а тут какой-то медведь косолапый почти на котомки упал…

Ба! Да это же Фирдоуси!

…Сначала мне было немного неловко, что я забыла, как его зовут. Но потом прошло, потому, что он вообще меня не сразу узнал, а как меня зовут, может, и не знал никогда.

Висим рядом, обсуждаем общих знакомых со школы, а потом он вдруг громко, на весь троллейбус заявляет:

— Я психически больной!

— Вот как, — говорю светски. Как будто это кому-то непонятно, кто общался с ним больше десяти минут.

Он давай, размахивая одной свободной рукой, рассказывать про то, что он сутками не спит, не одно снотворное не помогает, что его поразительная трудоспособность и абсолютная память признаны болезнью, что, может, даже инвалидность дадут… Начал перечислять лекарства, которые он пьет — латинские названия действующих веществ и торговые марки…

— Вот как? — говорю сдержанно и светски, и совсем не удивляясь.

Бедняга так хотел удивить меня, но я к этому времени перевидала столько психбольных, что он из всех был самый нормальный.

— Я психбольной! — кричал он громко. Ну, со мной у него это не прошло, а вот публику в троллейбусе эпатировать удалось — бабки с опаской посторонились, перестали нависать, а потом вообще место уступили. Два. Меня тоже насильно усадили. Видимо подумали, что я с ним.

Он продолжил свои откровения, я сдержанно кивала. Может, он был в той стадии, когда наконец признал свою болезнь и нужно было перестать стесняться ее перед окружающими, а может он просто забавлялся.

— Неплохо мы уселись, — я уселась на местах для инвалидов и женщин с детьми еще поудобней.

— Не елозь на стуле, — сказал он мне, — Это меня раздражает…

…Короче, в результате нервного переутомления после всех своих работ по всему миру — языков он знает, чуть ли не миллион, он в совершенно больном виде вернулся домой, к родителям. И теперь дает уроки английского школьникам, денег хватает. Там видно будет, что дальше… Пока так.

…Ведьма видела будущее. Она знала, что так будет и сказала нам об этом.

О том, что я превращусь в забитую клушу, у которой нет жизни дальше своих ворот, с отсутствием хоть какого-то успеха в жизни.

О том, что Фирдоуси не выдержит взрослой жизни с ее грубыми требованиями, жизнь проглотит гения, переварит его и выплюнет в виде городского сумасшедшего.

Брильянты ведьминской коллекции ехали в забитом и вонючем пригородном троллейбусе — у нас тогда была стройка в разгаре, я потратила все деньги, хватило только на это, а у Фирдоуси наверное был бесплатный проезд для инвалидов…

— А ведь было круто? — спросил, улыбаясь Фирдоуси, вспоминая старуху и старые времена.

— Да, было очень круто, — согласилась я.

…И тут, по законам жанра, вроде бы как должна быть драма— двое неудачников вспоминают славное прошлое. Но это не было драмой. Как ни странно.

Потому, что в тот момент мы обы были счастливы и расслаблены.

Я, потому, что наша стройка уже почти закончилась и мечта моей жизни — построить забор вокруг себя, уже почти достигнута. Впереди было замечательное будущее — я отказалась от планки необыкновенности, найдя счастье в самом простом.

Фирдоуси, который получил необыкновенность по рождению, и которая принесла ему только проблемы, и являлась тяжелым бременем, был счастлив уцепиться за обыкновенность репетитора, что учит двоечников, как за спасительный круг…

«Ты будущее радостно встречай,

Печалиться не стоит о былом.

Я и подруга нежная моя,

Я и она — для счастья мы живем,.» — древний перс Фирдоуси знал о чем, говорил.

Мы оба не печалились о былом, мы думали о будущем.

…Я вышла на остановку раньше него, Не спросила не телефона, ни контактов, ни узнала даже, как его зовут. Зачем?

Он мне не друг и даже не приятель. Мы просто когда-то давно ходили к одному репетитору заниматься английским языком…

Боюсь, что те читатели, которые добрались до конца этой многочастной саги, несколько разочарованы. История так себе.

Это не трагедия — не случилось ведь ничего.

Это не драма — да ну обыденно же так все.

Не комедия — смеяться, прямо скажем, не над чем…

Это жизнь. Пьеса с открытым финалом.