Изъяны

Дмитрий Костюкевич

Изъяны

«21-е сутки. Журов: Решил вести дневник. Нас с Юрой об этом не просили, но, видимо, полагали, что мы захотим этим заняться. Разнообразить, так сказать, досуг. Не зря ведь оставили тетради и ручки. Вот прямо вижу папку «Эксперимент по групповой изоляции» и один из вопросов внутри: «Когда у испытуемых появится потребность для открытия канала общения с самим собой посредством дневника?»

Выходит, накопились проблемы. Буду изливать.

Все прошедшие дни – рутина. Спим, завтракаем, работаем в лаборатории, обедаем, отдыхаем, снова лаборатория, ужинаем. Юра жалуется на аппетит и бессонницу. Я вроде без особых сбоев, держусь. Двадцать дней позади. Обсудили с Юрой впечатления. Наиболее трудно дались первые пять дней, пока прикипали друг к другу, свыкались с добровольным заточением, с камерой. Комната (две кровати, две тумбочки, два стула), кухня (холодильник, электроплитка, раковина), лаборатория, туалет (душа нет, обтираемся влажными салфетками). Опыты, которые мы проводим, в некоторой степени напоминают опыты космонавтов на орбите, но никакой невесомости у нас нет. Мы на Земле. «Уверен?» – спросил вчера Юра, и мы долго смеялись. Хотя осадок остался.

22-е сутки. Журов: Юра говорит, что слышит мяуканье. За стеной. Я долго прислушивался, но ничего не услышал. Да и как? Камера герметичная, звукоизолированная, мы отрезаны от внешнего мира, но я понимаю Юру – хочется, очень хочется увидеть или хотя бы услышать что-то извне, что-то привычное, но новое для этой трёхнедельной изоляции.

Спросил, есть ли у Юры кошка. Он покачал головой: «У родителей была давно. Болела долго и плохо, пришлось усыпить». Он говорит, что мяуканье за стеной какое-то злое, нетерпеливое. Это всё его бессонница – вчера и позавчера он почти не спал, под глазами тёмные круги.

23-е сутки. Журов: Должен сознаться, мне нравится вести дневник. Такая отдушина. Наверное, не хватает общения. Юра всё больше молчит, прислушивается. И книг нам не оставили! Только две общие тетради, но Юра писать не собирается, во всяком случае, пока.

У нас нет часов, поэтому трудно судить о времени. Не уверен, что точно считаем дни. Ориентируемся на свой биоритм, который наверняка сбился, и наши организмы перестроились на новый режим или продолжают перестраиваться.

Очень хочется спать после работы в лаборатории. Юра лежит, пялится в стену.

24-е сутки. Журов: Да, мы с Юрой ссорились в первые дни, скрывать не буду. Но сейчас как-то сгладилось, затупилось. «Пережили», – сказал Юра… или это моя мысль?

Неприятная сторона характера Юры, его странное поведение уже почти не трогают. Раздражение ушло. Просто у нас мало общего: только эта камера, работа и тишина.

Проснулся ночью от крика Юры. Напарник уверен, что в камеру попал кот. Включили свет и обыскали все помещения. Разумеется, никого не нашли. Но Юра не успокоился.

25-е сутки. Журов: В камере напряжённая атмосфера. Почти не общаемся, но если раньше это была некая негласная договорённость, которая устраивала обоих, то теперь всё по-другому. Юра настаивает, что в камере прячется кот. Но кота нигде нет – ни в комнате, ни в лаборатории, ни на кухне, ни в туалете. Нигде! Откуда ему здесь взяться?

Надоела паранойя Юры. Так быстро сломался, стыдоба! Я перестал отвечать на его вопросы и просьбы, пускай сам ищет своего кота.

Хочется выйти на улицу, только бы не видеть метаний Юры. Хочется увидеть небо, или зелёную траву, или фильм о небе и зелёной траве. Хоть что-нибудь новенькое. Сидение в камере напоминает… Это как пялиться в одну точку, коты так умеют: уставятся в стену и смотрят, и смотрят, сверлят. Тьфу, опять эти коты, везде они!

28-е сутки. Журов: Вчера сорвался на Юре. Достал он со своим котом, мне даже на секунду показалось, что кто-то скребётся в дверь лаборатории, шипит. Само собой, никого там не оказалось. Долго ругались.

Всё-таки не сложилось у нас с Юрой. Не знаю, стоит ли винить в этом его одного, или дело в нашей психологической несовместимости? Ведь если бы не кот, которого нет… До этого мифического кота всё шло более-менее нормально.

Чувствую себя хорошо (если забыть о проблемах с напарником). Сплю не хуже, чем раньше. Бодрый, работаю в охотку. Другое дело – Юра. Видно, что изнурён. Красные ввалившиеся глаза. Всклокоченный постоянно, нервный. Живёт в каком-то лихорадочном ритме: вскакивает, дёргается, бегает из комнаты в лабораторию, проверяет.

29-е сутки. Журов: Юра кричал ночью.

Я не поднялся. Надоело.

Почему не прекращают программу?

Утром Юра показал поцарапанную руку. Раны глубокие. Уверяет, что его поцарапал кот. Не стал с ним спорить, только глянул на его изгрызенные ногти – он понял, о чём я думаю, обиделся, ушёл в свой угол. Ему нужна помощь, у него такие глаза…

Почему не выпускают? Только сейчас задался вопросом: а видят ли нас, слышат ли? Обошёл всё, не нашёл ни камер, ни микрофонов. Но это не значит, что их нет.

31-е сутки. Журов: Юра меня пугает. Он мне неприятен. Ни за что не сел бы в камеру ещё раз… не с ним…

32-е сутки. Журов: Третий (четвёртый?) день плохо сплю. Юра измучил меня вскриками, охами, бормотанием. Он разговаривает с котом, молит его уйти, оставить в покое. Исцарапал себе все руки. Очень трудно не сорваться, не высказать всё, что накопилось. Терплю. Ведь он болен…

Спасает дневник. Стараюсь не обращать на Юру внимания, делаю вид, что его нет.

34-е сутки. Журов: Юра ведёт себя тихо, второй день не встаёт с кровати. Не ест. В туалет ходит, когда я в лаборатории. Наверное. Вот такая обстановка у нас на ковчеге. Я почти привык. К молчанию, к светло-синим стенам комнаты, к бежевым – лаборатории, к зелёным – кухни.

35-е сутки. Журов: Что-то он долго не встаёт. Позвал – не отвечает. Пойду проверю.

36-е сутки. Журов: Отнёс Юру в лабораторию, там хорошая вентиляция. Раны на его теле, на лице… Боже, я ведь не верил ему. А сейчас? Но как… как? Не мог же он сам…

38-е (?) сутки. Журов: Стучал в стены, кричал, сорвал голос. Никто не появился.

Если бы здесь была дверь… а ведь была… как-то же нас сюда засунули. Немного успокоился и обследовал стены. Не нашёл ничего, ни одного шва. Уверен, что была дверь. Была.

41 (?). Журов: Время потеряло смысл. День, ещё день, ещё… а дальше? Я на грани срыва… или уже за ней? Возможно, помогла бы работа, но как продолжать опыты, когда там лежит Юра? Не хочу, не могу зайти в лабораторию…

? Журов: Я должен писать, должен, должен. Смысл ведь в этом, так? Должен завершить эксперимент – и тогда выйду. Сколько осталось? Не помню. Может, день, может, сто. Должен. Записывать, фиксировать этот монотонный страх. Каждую мелочь, пригодится, каждую, даже рождённую воспалённым мозгом, нервным напряжением, мяуканьем, этим запахом из лаборатории…

Не помню, что было вчера и позавчера. Не помню. Неделю назад?.. Когда появилось это ощущение, что за мной кто-то наблюдает? Смотрит на меня с той стороны стены. Постоянно чувствую взгляд. Знаю, что его нет, что это всё нервы, но… Кто-то смотрит на меня, готовится к чему-то. К своему появлению? Ха!

? Ж: Слышу, как скребёт. Хочет попасть в комнату…

Почему не открывают дверь? Где она? Когда всё это закончится? Что – это? Зачем я здесь?

Боже, он скребёт. Царапает дверь лаборатории. Подпёр дверь кроватью и тумбочкой Юры. Кажется, стих. Понял, что не взять меня! Ха!

Да не было его! Не было! Это всё бред!

Только бы не начал снова… не вынесу.

? Ж: Уходи! Уходи! Уходи! Тебя нет!

?: Кот… это как в выражении «А был ли мальчик?» Не помню, что оно значит.

???: Сказал Юре (общаемся через дверь), что мы с ним как два робинзона. Юра рассмеялся: «Кто-то должен быть Пятницей». Потом спросил: «Он ещё не пришёл?» Я спросил, что он имеет в виду. «К тебе ещё не пришёл кот?» А потом начал бубнить в щель под дверью (я записывал): «Он выбрался из ящика, всё это было по-настоящему, да, они сказали, что опыт был мнимым, но что они ещё могли сказать, он нашёл выход, обвёл их вокруг лапы, выбрался из ящика, оставаясь при этом в ящике, живой и мёртвый, и теперь он здесь, у тебя, у меня, везде». Я накричал на Юру. Других подробностей не помню. Провалы в памяти – обычное дело. Дни просто выпадают из головы, остаётся только скребущий звук. Ха! Он такой острый и настойчивый. Ха ха ха!

???: Не смотри на меня! Брысь! Я здесь один, я есть, а тебя нет! Не суйся! Брысь!

Ха, то-то же.

…

Знаю, что нам нельзя говорить друг с другом о личном. Мы должны быть «пустыми». Так они сказали… они? Но Юра что-то говорил про кота… не про этого, а про своего или… Я… у меня… когда я говорил ей, что куплю кота, я, конечно, шутил. Знал, что у неё аллергия. Я говорил, что куплю гипоаллергенную породу или лысую… как их… сфинкса. А если пушистая, то будем вычёсывать, купать… Не помню, купил или нет.

???: Ха! Главное – найти дверь. Дверь, за которой нет глаз.

???: Думаю. Не думаю. Думаю. Не думаю.

Как же чешутся глаза. Постоянно чихаю. Ломит виски. Лицо отекло, на ощупь похоже на шар. Почему нет зеркала?

Ж???Ха??: Думаю о коте Шрёдингера… Насколько неопределённо происходящее внутри камеры… для меня, для Юры, для тех, кто снаружи? Не только квантовая механика имеет изъяны – они повсюду, в реальности, в разуме…

Есть кот. Есть ящик. Есть механизм. Или кот вне ящика? Или одновременно внутри и снаружи? Всё размыто, нечётко… но только не для него – он смотрит на меня с другой стороны, эти ядовито-жёлтые глаза, вертикальные зрачки, смотрит сквозь миры и вероятности, он…

боже, он уже здесь».