К доброму сердцу кривая дорога

В Ночь Костров поди отличи духов от людей. Смотришь, кружится румяная девица в алом сарафане и кокошнике, украшенном спелыми ягодами, а приглядишься – вовсе не девица, а дух лесной. Лина-то каждого в деревне знала, её не проведёшь. Это парни глупые пусть заглядываются, всё равно к утру лес своих обратно заберёт. Хотя как это “пусть”? Лина повела плечиком, косу, переплетённую алой лентой, за спину бросила, вздохнула скучающе – тут все её ухажёры и опомнились, принялись веселить да задабривать. То-то же!

– Ай да ленты! – чьи-то пальцы, ледяные-ледяные, Лину за косу тронули.

Мало ли у красавицы-Лины было завистниц, но разве кто из них о своей зависти вслух скажет? Да и не могло быть в деревне никого с такими руками, что холоднее снега. Неживыми. Не иначе кто лесной… И точно, на брёвнышко, где примостилась Лина со своей неразлучной подругой, Стешей, уселась девушка с белыми волосами. Глаза колко блестят, точно иней, а сама улыбается грустно, да поглядывает на Линину косу:

– У меня таких красивых лент в жизни не было, и не будет уже.

Ледяные руки свои так и тянет. Лина только глазами хлопнула. Наглая какая, а! Ленты ей подавай. Так бы она этой лесной нахалке и выговорила, да тут влезла сердобольная Стеша:

– На вот, держи. Тебе мои синие к лицу будут, – и принялась расплетать косу.

Всегда она так: кто попросит, а то и просто намекнёт, что нужда какая – помогать кинется. Вытянула ленты из волос и отдала. Духу из леса отдала! Лина хотела бы её одёрнуть, ущипнуть украдкой – да как тут? Беловолосая уже ленты заграбастала и знай своими пальцами-ледышками оглаживает. Отберёшь – обидится, а завтра станешь чернику собирать, так и не вернёшься из леса. Ну и глупость же Стешка сотворила, Лина бы свои ленты ни за что не отдала!

Только вдруг смотрит – ухажёры, которые с неё глаз всю ночь не сводили, вдруг начали на Стешку поглядывать. С распущенными пшеничными волосами казалась та то ли дивной русалкой, то ли царевной. А уж Лина-то если косу расплетёт, так вообще… Даже Всемил, её тайная зазноба, головы к ней за весь праздник не повернувший, точно позовёт потанцевать, упрашивать станет!

– И мои бери! – воскликнула она и, торопливо распустив волосы, отдала красные ленты духу.

Беловолосая, рада-радёхонька, заплела две косы: одну с синей лентой Стеши, а другую – с красной от Лины.

– Спасибо, девоньки. Теперь Белая Инн у вас в долгу!

Вскочила с брёвнышка и звонко так выкрикнула:

– Ну, кто со мной станцует?!

Хоть и хороша Белая Инн, но красота её точно зима – из окошка любо поглядеть, а во двор бежать не спешишь. Все парни, как один, отвели глаза, будто ничего и не слышали. Страшно с духом плясать, а вдруг с собой в лес утащит или ещё чего. Белая Инн понурилась было, но вдруг к ней подошёл Всемил и руки протянул: пойдём, мол, я с тобой станцую!

– Какой же он славный, – восхищённо выдохнула Стеша, когда парень повёл девушку-духа в круг пляшущих людей.

– Подумаешь, – вздёрнула нос Лина, – ничего особенного.

– Ну как же?! Ведь все забоялись, а он один такой смелый и… И добрый!

– Просто выкаблучивается, и всё. Я тебе больше скажу, он меня пригласить хочет. Только знает, что всё равно бы с ним плясать не пошла!

Стеша как-то сразу опечалилась, только исподлобья поглядывала на танцующего с духом Всемила.

– А вот я бы с ним пошла, кабы позвал. Перед тобой каждый стелется, ты ведь красавица, вот тебе все и “ничего особенного”. Да и то сказать, если не Всемил, так на кого ещё глядеть?

– Ой, как будто он единственный парень на всём белом свете, – отмахнулась Лина, во все глаза глядя на Всемила.

Вот не сказать, что больно хорош собой, но так улыбается, так смотрит, что у каждой девчонки сердечко трепещет.

– На свете, может, и не единственный, а в нашей деревне уж точно никого лучше нет. Да что говорить… – Стеша вдруг встрепенулась, к ним возвращался Всемил. И торопливо заговорила: – Не станешь с ним танцевать, так хоть шепни, чтоб меня пригласил!

Лина ничего не ответила. Внутри у неё всё замерло, когда парень встал напротив. Она потупила глаза, делая вид, что ни слова от него сейчас не ждёт.

– Пойдёшь со мной? – спросил Всемил.

– Да, – ответила Лина. И в один голос с ней – Стеша.

Лина удивлённо вскинула глаза и увидела, что смотрит Всемил совсем не на неё, распрекрасную-светлоглазую, а на серенькую мышку-хохотушку Стешу. Подруга встала с брёвнышка, а Лина осталась на нём сидеть ни жива ни мертва, сама точно дух лесной.

Всемил со Стешей отошли совсем недалеко, будто назло покрасоваться решили. Он склонился, что-то подруге зашептал, а та давай заливаться. Счастливая, будто не парень на танец позвал, а князь какой – замуж.

Лина долго смотреть не стала. Проклиная то ли себя, то ли Стешу, побрела прочь с праздника. Никто её не окликнул, ни один из тех, кто отирался у её дома просто чтобы в окно посмотреть, как она сидит за пряжей, даже не обернулся вслед.

Она шла, как призрак, сторонясь отсветов из домовых окон, которые высвечивали её красоту, ненужную и бесполезную. Лина и сама не заметила, как ноги вынесли к старой избе, окружённой рябинами. В ней жил дед, с которым деревенские не то что здороваться опасались, а даже не смотрели в его сторону, потому что дед тот был колдуном. Может, конечно, и не был, да только дом его попытались как-то раз спалить мужики, у которых кто-то уворовал курей и поросяток, вырезал сердца и оставил тушки на околице. Только не запел тогда над покосившимся домишком красный петух: сколько ни палили промасленную солому рядом со срубом, ни брёвнышка не занялось. Лина стояла под рябиновыми ветками, а тихие голоса в голове вкрадчиво спрашивали, умеет ли дед наводить порчу или делать привороты. Стало стыдно, но не за эти потаённые мысли, а за то, что ей, первой деревенской красавице, о таком приходится раздумывать. На любого стоило только посмотреть искоса, улыбнуться чуть – Луну с неба достанет, звёзд ведром начерпает! А Всемил… Лина даже отворила калитку, но та скрипнула ржавыми петлями оглушительно, страшно, и девушка побежала прочь.

Только вот дом-то остался позади, а шепотки из головы никуда не ушли. Может, потому, что там и родились.

***

Всё утро Лина просидела, глядя на своё отражение в бочке с дождевой водой. Хороша? Ох, хороша! И чего этому Всемилу ещё надо? Да он просто испугался, что откажет, вот и всё. Позлить решил, потому и пригласил плясать Стешку. Мышь серая, фу! Вот получит Лина Всемила, ей вообще никакие подруги не нужны будут. Она б и сейчас Стешку терпеть не стала, но на посиделках с кем-то надо шушукаться, а эта ещё шутит так смешно, и помогает… Только Лина чуть усовестилась, как во двор вбежала Стеша и принялась тараторить:

– Он ведь вчера со мной всю ночь проплясал, а потом и говорит, мол, зайду за тобой завтра вечером. Погулять со мной хочет, представляешь? Всемил-то! Я вчера с тобой размечталась, но думать не думала, что всё сбыться может! Ой, и страшно, и хочется.

Смотрела Лина на Стешу и глазам своим не верила. Маленькая, некрасивая, рот до ушей растянула и радуется тому, что Всемил этот рот целовать станет. Да он потом полдня платком вытираться будет, да он же назло просто… Только перестало вдруг Лине вериться, что просто “назло”, в ответ на подружкины восторги у неё вырвалось одно горькое слово, посоленное слезами:

– Предательница!

Стеша до того оторопела, что еще несколько мгновений продолжала глупо улыбаться, а потом смекнула, что к чему – губами-ниточками по-рыбьи зашлёпала. Ни слова не произнесла, только видно, что обожгло её Линино слово. До пылающих щёк и влаги, заблестевшей на глазах, обожгло. Наконец она пролепетала:

– Да что же ты? Что я сделала?

– Всемила у меня увела!

– Увела? – Стеша глянула на Лину так, будто та дурманных ягод в лесу наелась. – Да тебе ведь ещё вчера он и даром был не нужен. Сама говорила...

– Не притворяйся, что не видела, как я на него глядела! Не ходи с ним вечером. Не ходи!

– Да если б ты хоть раз, хоть одно словечко… Я б никогда! Даже не посмотрела бы. А ты…

– А я вот теперь говорю!

Лина заплакала, как маленькой плакала всегда на ярмарке, чтобы тятя купил бусики или петушка на палочке. И всегда ведь получала то, что хотела, лишь бы не куксилась, лишь бы улыбалась маленьким синеоким солнышком. Только бусики бы Стеша, может, и отдала, а Всемила – нет. Больше она ртом не хлопала, а глаза её заблестели уже не слезами. Она вскинула подбородок:

– А знаешь что? Я пойду, ещё как пойду! Не думала я, что ты такая… Все деревенские говорили, что змеюка, мол, что только свою красоту видишь. А я не верила, выгораживала перед ними. Значит, правда всё? Моё счастье тебе не в радость?

– Да не твоё оно! Мышь противная! Мой будет Всемил, мой!

“Твой, твой Всемил”, – шептал кто-то у Лины в голове, пока та смотрела с порога, как Стеша убегала, размазывая по щекам слёзы.

***

Настал вечер, парни и девушки пошли погулять, песни попеть. Лина надела сарафан покрасивее, пощипала щёки, чтоб румянее были, и отправилась красоваться перед Всемилом. Только он ей ни полслова, сидел со Стешей и глаз от неё не отводил. А Лине казалось, что подруга вот прямо сейчас её краюху хлеба подъедает и тарелку из-под щей вылизывает, а у самой Лины и маковой росинки во рту не было. И такая её злость взяла, что всю ночь не отпускала. Ворочалась она на перине, будто туда кто уголёк подкинул. А наутро, как задала воды корове, побежала к дому колдуна.

Она отворила скрипучую калитку и пошла по дорожке мимо стройных рябинок. Поговаривали, будто давным-давно у колдуна была любимая сестрица, да украли у неё сердце и обратили девушку в рябину. С тех пор, мол, колдун по всему свету сердце сестрино ищет. Красиво бают, и рябины красивые, да только не больно верится. Лина зашагала увереннее и только подумала, что не так уж тут и страшно при свете дня, как на неё кинулась собачья голова и залаяла, брызгая слюнями. Лина вскрикнула, закрылась руками, и лай стих, только в ушах от него звон остался. Открыла глаза, глядь – а нет никакой головы, стоит в рябиновом саду камень, а на нём глаза и пасть намалёваны. “Хороший колдун, дельный, – подумала Лина, – раз так заморочить может!”

Подошла к дому и постучалась, но никто не отворил, не распахнул ставни на окне. Она погромче бухнула кулаком в дверь. Вроде бурчание какое-то послышалось – сойдёт за дозволение войти. Лина взялась за ручку двери и как-то ей нехорошо стало, будто скоба эта незатейливая в самую душу влезла и её, Лину, запоминает. Ладонь точно к смоле прилипла, но стоило дверь отворить и руку отдёрнуть, как гадкое ощущение прошло, забылось.

Лина поднялась по ступенькам в тёмные сени; вроде и таиться ей нечего было, не воровать, чай, пришла, стуком предупредила, но здесь хотелось ходить на цыпочках. Тихо-тихо. Чтоб никто не слышал, не догадался, что в доме гость. Так она и пошла, крадучись, туда, где по её разуменью должен быть вход в светлицу.

Раз шажок, другой. А потом под ступнёй провалилась половица. Лина вскрикнула, руками взмахнула. В голень будто деревянные зубы впились. Она дёрнула ногу, качнулась. Не упала. Бросилась бежать, а позади так и клацает, так и бухает. Точно десятки голодных ртов-половиц силятся укусить. Лина врезалась в дверь, да так и влетела в светлицу колдуна. Растрёпанная, запыханная.

Может у иных ведьм да колдунов и сумрачно в доме, но у этого оказалось светлым-светло, хоть ставни на окнах и забраны. Лина огляделась. Лучше б уж не было видно ни зги… Лежат всюду гнилые доски да серые булыжники, а на них рожи намалёваны одна страшней другой. Под потолком висят берестяные маски: одни со зверьми диковинными, другие – точь-в-точь живые безглазые лица. Вместо печи очаг, загороженный чугунной решёткой, будто в нём не послушный человеку огонь, а лютый зверь какой. Да и то правда, пламя за прутьями не рыжее и уютное, а белое, неистовое. Бьётся о решётку, ревёт: “Сожру, сожру, сожру”. Лина головой мотнула. Показалось. Разве бывает так, чтоб пламя...

– Чего тебе?

Лина так и вздрогнула. Загляделась на страшные колдуновы чудеса, а про хозяина и позабыла. Старик поднялся из дальнего угла, шагнул к лютому очагу и скормил огню куриную лапу. В первый раз Лина колдуна так близко видела. Вот вроде старый, волосы – точно медь, присыпанная пеплом, а не дряхлый. И глаза… Не то что у Лининого деда – выцветшие, а ярко-голубые и смотрят по-птичьи пристально.

– Прости, дедушка, коли побеспокоила или от дел отвлекла. Я помощи пришла просить.

– Не дедушка я тебе, – сказал так сурово, будто на том и разговор кончен. Но то ли любопытство своё взяло, то ли ещё что, а помолчал и спросил: – В чём это тебе моя помощь понадобилась?

– Любимого от подруги отворожить! – выпалила Лина.

Колдун глянул на неё так, будто вот-вот бросится. Хищно, страшно. Вот бы и меж ними была такая чугунная решётка, как на очаге. Лина рот прикрыла, да только слова, что ляпнула, обратно не затолкаешь.

– Ты что это, меня за бабку-знахарку принимаешь? Не в тот ты дом, девка, зашла.

Зря, ох зря она к колдуну сунулась. Все его сторонились, и ей бы надо сторониться, люди с пустого места дурного наговаривать не станут. Живой бы уйти… Пробормотала что-то вроде прощания и попятилась, задела макушкой висящую берестяную маску с красным камнем во лбу. Маска вытаращила бельма на Лину и нашёптывает: “Забери меня, сестрица, унеси-спаси, унеси-спаси”. Лина головой тряхнула – не до тебя, мол – голос и умолк. Тут старик заговорил:

– Обожди. От подруги, говоришь? Стало быть, сильно ты на неё в обиде, раз ко мне решилась прийти... Только если я помогать и возьмусь, то по-своему, так и знай. Коли сговоримся – не будет тебе больше подруга помехой.

Лина хотела было спросить, что он сделает, но духу не хватило. Она только кивнула. Старик вроде бы даже улыбнулся – поди пойми по его суровому лицу. Всё равно, даже если улыбка, то недобрая, такую лучше и не видеть, если с ним на сговор решилась.

– Приводи свою подругу завтра в лес, да только не рано утром, а ближе к ночи. Увидишь красный мох – по нему ступай, в условленное место приведёт. Поняла?

– Ночью в лес нельзя, – пролепетала Лина.

– До ночи успеешь назад вернуться. А боишься, так чего ко мне пришла? Соглашайся или иди уже прочь.

– Я согласна! – поспешно выпалила Лина. И уж встала, уж побежала к двери, да только на пороге вспомнила про самый главный вопрос: – А что в уплату потребуешь?

– Уплата не твоя забота. Твоя подружка со мной и расплатится.

Лина повторила, теперь уже совсем уверенно:

– Согласна.

***

Лет пять назад, когда за Линой только начали ухаживать мальчишки, один подарил самодельный туесок. Кривенький такой туесок, крышка плохо закрывалась: то с одного края поднимется, то с другого. Лина и сама не помнила, почему его оставила. Но вот ведь, пригодился.

Дождавшись, когда солнце перевалит за зенит, она побежала к Стеше.

– Давай помиримся, подруженька, – смиренно протянула она и вручила подруге туесок. – Вот, сама для тебя сделала… Давай по ягоды сходим?

Стеша не сразу приняла подарок, хоть Лина и видела, что той очень уж хочется взять – простить подругу.

– И не будешь сердиться, что любовь у нас со Всемилом?

Лина покрепче сжала туесок, а внутри её аж передёрнуло – любовь у них уже. Вот ведь гадина. Если и раньше совесть не мучила за то, что она Стешу колдовством от парня отваживает, так теперь и вовсе себе сказала, что “подруженька” по заслугам получит.

– Не буду сердиться.

– Значит, я уже не такая противная мышь? – лукаво улыбнулась Стеша. Всё, видать, простила-забыла. – Хорошо, что ты пришла. Я ведь всю ночь не спала, тяжело с тобой в ссоре быть. Только не поздно ли в лес уже идти? Может к пруду сходим, а уж по ягоды завтра с утра?

– Ой, завтра я мамке помочь обещала, а сегодня все дела приделала. Не бойся, успеем до темноты.

Стеша вроде и не больно охотно, но согласилась. Сбегала в избу за вторым туеском, новеньким да ладным, для Лины, и кивнула, мол, готова идти.

Днём волшебный лес очень даже обычный, ни зверя диковинного, ни чудес, ни видений. Но в этот раз только девушки вошли под сень деревьев, как под ноги Лине будто кто крови накапал – колдовской красный мох был тут как тут. Она поначалу забоялась, что Стеша заметит, заволнуется, но стоило на мох наступить, как тот исчезал. Только подруга засядет чернику собирать, как Лина уже жалуется, что место неягодное, что одни пустые веточки перед ней, и ведёт Стешу по красным меткам.

– Этак мы ничего не наберём, – пожаловалась та. – Обожди, вон смотри там как кустиков много!

– Ладно, – согласилась Лина, опасаясь, что подружка иначе заартачится.

Да и до ночи далеко ещё, а кто знает, где это место? Может, до сумерек его искать, а может, и за ближайшей сосной. Так что пусть чернику щиплет, а время пусть идёт.

Стеша побежала вперёд и вдруг остановилась. Обернулась к Лине и, улыбаясь до ушей, рукой ей замахала:

– Иди, иди скорей!

Лина подошла, глянула, а там под кустиком спелой красной княженики тряпица лежит. Она нахмурилась было, что её Стеша из-за ерунды какой кликнула, а потом вспомнила, как они с подругой давишним летом над её братишкой малым подшутили. Насочиняли, будто нужно под кустик княженики положить чистое полотенце, чтобы дух убитой разбойниками княжны кровь с лица утёр, а в благодарность княжна превратит собранные ягоды в рубины. Выдумали они, конечно, всё. Ну как – всё… Вправду говаривают, будто некогда ехала через лес княжна в богатом кокошнике, украшенном рубинами, да напали на неё разбойники и убили. Кокошник с её головы наземь упал, рассыпались рубины и обратились ягодами княженики. Ставшая лесным духом княжна принялась ягоды собирать да обратно в кокошник укладывать, но одну не нашла. Теперь так и бродит по лесу в кокошнике с ягодами заместо рубинов и одним пустым гнёздышком, ищет последний камушек, чтобы вновь княженика самоцветами обратилась, а княжна упокоилась с миром. Только разве ж будет кто в лесу рубинами разбрасываться? Всё одно, братишка Стешкин во враки поверил и принялся княженику собирать. Притащил матушке полное лукошко, да ни в какие рубины ягоды, конечно, не превратились.

– Весело было, – заулыбалась Лина. – Помнишь, он от злости на тебя даже любимое варенье есть отказался.

– Глупый, мне же больше досталось, – Стеша засмеялась, сначала негромко, а потом и вовсе залилась, а за ней и Лина.

Подумала, как всё же хорошо, когда есть подруга, но ещё громче подумала Лина про красоту своего смеха. Чистый, приятный, точно холодная вода бурлит в ручье. Только мысль оборвалась вместе со смехом. Из-под веточек княженики выскочил полупрозрачный белый зверёныш, навроде зайца, только без шерсти и на двух ногах. Подобрал с земли серебристую ниточку, потянул за неё – а нитка из Лининого рта торчит. Лина закрыла рот рукой, только зверёныш знай себе тянет, а нитка скользит к нему и скользит. Намотал он её целиком на лапы и упрыгал. А Лина чувствует – не хватает чего-то в груди. Поохала, покашляла – всё хорошо вроде, сердце стучит, воздух входит и выходит.

– Поворачиваем к деревне, – тихонько сказала Стеша, озираясь по сторонам.

И Лина может согласилась бы, вот только поняла, душой почувствовала, что за нитку из неё вытянули.

– Смех мой украл! – воскликнула она и припустила за двуногим зайцем, Стешка за ней следом рванула.

Долго и бежать не пришлось, Лина заприметила вдалеке беленькую тушку.

– Вон он!

Воришка точно услышал, побежал так быстро, будто не две у него ноги, а двадцать две.

– Туда свернул! – закричала Стеша, показывая вправо.

– Нет, туда, – охрипшим голосом сказала Лина и потащила её влево. Туда, где не каплями, а целым озером разлился по кочкам и древесным корням красный мох.

Страшно было идти, а не идти – ещё страшнее. Что колдун удумает, если она их уговор нарушит? Лучше уж привести Стешку поскорее, да домой со всех ног!

– Идём, идём, – заторопила подружку.

За рядками сосен открылся речной бережок. Девушки шагнули на нежную травку – будто из соснового бора в другой лес попали. Лина даже позабыла на миг, что сейчас ей придётся Стешу одну с колдуном бросить. Хорошо на этом бережку оказалось, дивно хорошо. Свет такой золотистый, тёплый, трава мягко волновалась, а на холмике над рекой стояла красавица-рябина. Даже в саду у колдуна Лина таких стройных да раскидистых не видела. Весь страх тут же и отступил. Разве может возле такого чуда что плохое свершиться? Старик, конечно, обещал Всемила от Стешки избавить, но ведь не говорил, что непременно дурное сделает. Да где же он сам-то? Может, и вовсе не придёт?

Но недолго Лине пришлось гадать. Вышел из-за рябинового ствола кто-то. Она бы подумала, что не человек это вовсе – тело просторным балахоном скрыто, а на лице берестяная маска с мордой полузвериной, полуптичьей. Лишь волосы – медь с пеплом – и выдали колдуна.

Только он вышел к девушкам – под ветром качнулись макушки сосен и показали, как солнце прощается с небом последними алыми отсветами. Поняла Лина, что старик подлый обманул. Не успеть домой до ночи, загубит не только Стешу, но и Лину в придачу. В последней надежде воскликнула:

– Передумала я! Нет больше меж нами никакого договора.

Стеша побелела, туесок из рук выронила, и вся собранная черника просыпалась ей под ноги.

– Так ты меня…

Да куда тут объясняться. Хоть и скрыто у старика лицо, но Лина будто сквозь маску видела его льдистые глаза и рот, кривящийся усмешкой. Не отпустит.

– Бежим!

Дёрнула Стешку за рукав рубахи. Только и шагу сделать не успели. Колдун выхватил из складок балахона бутыль и плеснул в девушек. Брызги разлетелись цветными осколками, ужалили руки, лицо. Точно сотни льдинок-иголочек впились в кожу. И не шевельнуться. Старик выставил вперёд руки, задвигал пальцами, как будто манит, зовёт. А тело Лины откликается. Помимо воли, само к колдуну шагает. И Стеша рядом бредёт.

Слёзы на глазах, сердце трепещет, будто хочет от хозяйки ускакать, спастись. А колдун уж совсем рядом. Ещё шаг, другой и…

Вдруг рябина над ним склонилась, ветви сплела – точно объятие. Так крепко схватила, что старик охнул и бутыль выронил. Лина сразу ощутила, что руки-ноги снова ей послушны стали. Старик из опутавших его ветвей рванулся, да куда там. Бежать надо, бежать, пока новое колдовство не удумал! Стеша тоже поняла, озирается – куда податься?

– Туда! Скорей!

Вместе рванули с поляны к алым озёрцам мха. Раз сюда метки привели, то и обратно? Да только за деревьями кругом – простой зелёный мох. И сумерки опускаются.

Сколько Лина ни озиралась, а нигде колдовских знаков не нашла. А кабы и нашла, навряд ли стоило им верить. Так подруги и бросились куда глаза глядели: по извилистой звериной тропе, мимо расколотой молнией сосны, по топким кочкам. И уж боялись не темени, а того, что позади топот ног или голос, выкрикивающий заклятья, услышат. Может духи и страшные, может и разгневаются на ночных незваных гостей, но неизвестное зло пугает меньше, чем зло знакомое. Лучше дюжину лесных духов встретить, чем ещё раз – колдуна.

Да только вот ночь как схватила сосны в охапку, как прянули к Лине травы да ветки, будто хотели ощупью узнать, не человек ли к ним попал, так жуть всю кровь ей и выстудила. С колдуном хоть говорить можно, пощады вымолить. Какой бы дурной ни был – всё человек. А тут будто сам воздух живой, будто глаза у любого сучка есть. Даже расплывшееся по лесу туманное свечение было страшнее самой непроглядной темноты. Лина сама не заметила, как они со Стешей за руки взялись и побрели, касаясь друг дружки плечами – вдвоём хоть немного да легче. Хорошо, что не кто-нибудь, а Стеша рядом. Она не бросит.

– Вкусненькие какие, – скрипуче протянула большая поросшая мхом кочка. Глаз единственный, будто перевёрнутый, открывает и зыркает. – Люблю, когда ужин сам приходит.

Испугаться бы, да куда такому существишку человека заглотить? Лина дёрнула Стешу за руку, чтоб дальше бежать, да земля вдруг под ногами дрогнула. Кочка с глазом затряслась, точно мокрый пёс отряхнулся, вверх потянулась. Из-под опавшей хвои шея, а за ней и плечи вылезли.

Да никакая это не кочка!

Подруги попятились, за торчащие из земли корни споткнулись. А те вверх рванули – пальцы узловатые!

Сожрёт ведь. Вправду сожрёт!

Лина сжалась вся, озноб пробрал. Страх такой холодный-холодный.. Или не от страха зябко? Даже примерещилась искорка снежинки перед лицом. Потом ещё и ещё…

Воздух вдруг стал студёным, аж пар изо рта. Лина глянула, а из-за елей девушка показалась. Белая вся: и сарафан, и кожа, и волосы. Только в косах цветные ленты – алая и синяя. Лина со Стешей тут же признали беловолосую, Белую Инн с Ночи костров. Точно ведь, ей свои ленты отдали.

– Не твой это ужин, Жабий рот, – заговорила Инн, приближаясь. – Я их должница, стало быть, этой ночью никто девушек в лесу не тронет.

Она поманила Лину со Стешей, и те к ней чуть не бегом кинулись, точно детки заблудшие – к матушке. Неужели домой выведет, неужели обойдётся? И правда, Инн улыбнулась:

– Идём, покажу, как в деревню вернуться. Что же вы, бедовые, ночью в лесу-то остались?

– Нас колдун завёл, – спешно сказала Лина, пока Стеша по простоте душевной всю правду не выболтала. – Обманом.

– Знают его здесь… Он и лес морочит. Давно бы ему сюда ходу не было, да старик прячется под маской духа, и никто из наших его истинного лица не видел. Как-то отважился лис сбегать в деревню, в окно колдунского дома заглянуть, да вернулся неживым без сердца. До сих пор бродит по лесу хуже призрака, и кто его видел, уж больше не решался к колдуну соваться.

- Вот оно как, - пробормотала Стешка. – Из курей деревенских сердца вытаскивал, из зверья лесного… И из меня, выходит, вытащил бы.

Подружка на Лину не посмотрела, и хорошо, а то б Лина сквозь землю провалилась и на белый свет вылезать не стала больше, даже если б мать родная звала. И верилось ей и не верилось, что Стешку смогла на смерть обречь, не ради Всемила даже, ради собственной гордыни.

- Все целы останутся, - успокоила Инн. – Ещё немного, и…

Следующие слова распилил на звуки режущий уши вой. Весь лес наполнил ветер, пробрался под каждую ветку и корень. Не был он холодным, но хлестал так, что на щеках оставались царапины, а иголки слетали с сосен и прежде, чем упасть на землю, превращались в пахучую зелёную пыль.

- Бегите за мной! – крикнула Инн. – Во весь дух бегите!

Она понеслась вперёд, не перепрыгивая – перелетая кочки, и всякое деревце, всякий кустик, почтенно отклонялись, уступая дорогу им троим. Лина видела, как прыскает в разные стороны зверьё, то обычное, то светящееся волшебное, прячется в норки. Только один белый комочек ухватился за её подол, вскарабкался и залез за пазуху, дрожа. Она б его, может, и скинула, если б не заметила, что на лапке зверёныша намотана серебряная ниточка её смеха. Лина подумала было, что и живыми выберутся, и смех вернуть удастся, как Белая Инн пропала. Девушки встали на месте, будто с размаху в стену влетели.

- Куда она? – задыхаясь, спросила Лина.

- Туда вон, - Стеша указала на дыру в корнях старой ели.

- Это же… Это же берлога медвежья!

- Ну и пусть, - сказала Стешка. – Я Инн верю.

И полезла в берлогу. Ну а Лине что делать? Втиснулась за Стешкой. Внутри тесно, ни зги не видно, только слышно, как подруга ползёт. Долго так пробирались, будто весь лес на коленках прошли, как забрезжил впереди свет. Лина протянула руку вверх – оказывается, выпрямиться можно. Встали подружки в полный рост, и перед ними тут же дверь распахнулась. За дверью стоит Инн, Лина со Стешей обе чумазые, вся одежда рыжими еловыми иголками утыкана, а на Инн ни пылинки.

- Ну, заходите, гости дорогие, - улыбнулась она.

Ушастый зверь высунул морду из-за Лининой пазухи и прыгнул на пол. Девушки зашли следом за ним, а зверь прямиком к столу с самоваром пробежал, лапки расшитым полотенцем вытер и на стул уселся, одни уши над скатертью торчат.

- Он мой смех украл, - пожаловалась Лина, пока озиралась.

А уж поглазеть было на что. Окнам в горнице, которая вроде как под землёй, неоткуда взяться, но они были, и в одном виднелось озеро, в которое лился лунный свет, а в другом – точно такое же, но стекал в него свет прямо с солнца. Лине подумалось, что вода в нём на вкус как мёд должна быть. Меж окнами стояла дверь, и вот глянешь на неё раз – синей покажется, вернётся взгляд – уже вишнёвая, а в сторону посмотришь – и вовсе фиолетовая. Прямо посреди горницы, на натёртом полу, стоял на четырёх лапах медведь. Вместе с Инн он прошёл к порогу.

- Там ведь не один колдун, - сведя белые брови, сказала ему Инн, - он вой-ветер околдовал, тот теперь как пёс охотничий.

Медведь мотнул упрямо головой, встал на задние лапы, чтобы передними открыть дверь, как она сама распахнулась, и завыло, засвистело в горнице, покатились по полу чашки, захлопали оконные рамы, открылась разноцветная дверь, стукнув о косяк. Взвизгнул двуногий заяц, когда из-под него вышибло стул, и припустил за разноцветную дверь, звеня Лининым смехом. Следом кинулся ветер, и дверь, за которой виднелась непроходимая чаща, тут же захлопнулась. А за спиной раздался грохот, засверкали молнии по всей горнице. Хотела было Лина обернуться, да такая жуть её взяла, что с места не двинуться. Взревел медведь страшно, будто рогатиной проткнули его до самого сердца. Инн схватила подружек за руки, потащила к разноцветной двери. За ней оказалась темнота, и пахло чем-то неприятным, но очень знакомым.

- Прыгайте! Прыгайте!

Лина со Стешей вывалились куда-то в темноту. Испугаться бы, да любая темень лучше ночного леса и уж точно в ней спокойней, чем под злым птичьим взглядом колдуна. Но едва они коленями и ладонями грянулись о половицы, как услышали, будто принюхивается кто-то. Кто-то большой. Кто-то голодный.

Грохнуло, точно этот кто-то врезался в чугунную решётку. И тут же белым полыхнуло, светло стало. Лина обмерла. Стояли они со Стешей посреди избы колдуна, а совсем рядом – руку протяни – ярился за прутьями огонь.

– Бежим, бежим скорее, – Лина ухватила подругу за рукав.

Только Стеша ведь никогда не затевала подлого, а потому не знала, в чьём доме они оказались. Не поняла беды, не кинулась прочь.

– Его это… – гаркнула Лина, да не успела досказать.

У дальней стены, где ни дверей, ни окон в помине не было, открылась чудесная дверь, а на пороге – колдун. За его спиной в тереме Лина успела ухватить взглядом медведя на полу, израненного, и склонившуюся над ним Инн. Да некогда было устыдиться, что из-за неё спасители едва живыми остались, колдун уже с порога в светлицу шагнул. Теперь-то Стеша поняла, метнулась к выходу. Да что проку. Знала Лина – не уйти. В сени ли выскочишь, во двор ли, колдунство старика там и настигнет.

Огонь из очага вновь кинулся на прутья. Да боится чугуна: тронет – сожмётся, отпрянет. Тут Лина схватила кочергу, да решётку подцепила и дёрнула. Думала сил отодрать не хватит, а та не крепилась ничем, грохнулась об пол. Тут же рванулось белое пламя на волю. Вот теперь бежать! Бежать! Стешину руку стиснула и рванула прочь.

– Забери-спаси! Сестрица!

Жуткий вопль, от которого бежать хочется вдвойне быстрее. Лина и понеслась сломя голову, но у порога всё же сорвала с верёвки маску с красным камнем во лбу.

Голодный, жадный огонь вгрызся в половицы, в брёвна. Трещит на пламенных зубах колдунова изба, маски берестяные лопаются.

Лина со Стешей сени пролетели, на улицу выскочили. Дверь снаружи бревном подпёрли. А огонь уже на крыше пирует, хватает макушки рябин, что стоят поближе. Страшно стало – вдруг всю деревню пожрёт? Кинулись за калитку: избы за белыми сполохами не видать, рябины с горящими кронами клонятся жалобно к земле. А колдун так из дому и не выбрался.

Из деревни народ стал собираться. Как же не поглазеть: простой огонь стариково жилище не взял, а теперь полыхает оно, точно стог сухого сена. Как и Лина, все поначалу боялись, что дальше пламя перекинется, а потом поняли – за забор не суётся. Как есть колдовское.

Лина глядела бы и глядела на пожарище, да вдруг ощутила, как скользнула из её ладони Стешина рука. Нет больше страшного колдуна, что их погубить хотел, но и дружбы больше нет. Горько стало. А ведь Стеша одна ей не завидовала, одна всё прощала. Хорошая она, Стеша. Прав, прав Всемил, что её выбрал, другой такой доброй да верной не сыскать, хоть весь мир обойди.

– Ты прости меня, – Лина бросилась за подругой. Слёзы хоть и не пролились, но слова насквозь промочили. – Прости. Ничего за своей красотой не видела, не ценила. Позавидовала тебе. Стеша, Стешенька, прости. Я ведь за тебя теперь…

Стеша обернулась, поглядела так, будто и сама вот-вот расплачется.

– Прощу, зла не стану держать.

Лина потянулась к ней, с улыбкой, с радостью. Значит, хорошо всё, как прежде будет! Но Стеша отпрянула, головой мотнула:

– Подругой тебе больше не буду. Ты со мной так… Нет, Лина, и не говори ничего. Сказала, что зла держать не стану, и не стану. Если нужда какая будет – помогу. Но и всё на том.

И ушла. Одна, в опустевшую деревню. А весь люд до самого рассвета на пожарище глазел. Только показалось солнышко, первыми лучами пламя огладило, как оно и присмирело. От избы колдуна ни брёвнышка не сохранилось, только камни на пожарище целыми лежали, да и то слизал с них огонь страшные морды. От колдуна, видать, тоже лишь пепел остался. Рябинки огонь не тронул – обнял, видать, да и выпустил красавиц.

Начал народ расходиться, как поднялся вдруг ветер. Пронёсся над толпой, взвыл так, что все разом ладони к ушам прижали. Ветер закрутился над пожарищем, свил из пепла чёрные вихри и унёс прочь. Куда? Никто того не ведал, да и дела не было. Лишь бы с глаз долой.

Лина побрела вместе со всеми домой. Вспомнила вдруг, что держит в руке маску с камушком красным. Красивый камушек, а уж дорогой, наверное! Если такой купцу какому отдать, позволит взамен выбрать нарядов да бусиков… Представилось так ярко, как всамделишное, но лишь на миг. Не её это камушек, не ей им и распоряжаться.

Может быть, на следующей Ночи Костров подсядет к ней на брёвнышко девица в алом сарафане, в кокошнике с красными ягодами и воскликнет:

– Ай да камушек!

И Лина отдаст. Непременно, без сожалений – отдаст. Ведь Стеша бы точно отдала.