К доске

Когда Анна Владимировна вошла в класс, все поняли, что сейчас что-то будет. Она была нескрываемо злой, в каждой своей морщинке и строгой складочке приталенного пиджака с «плечиками». Серый серый лёд, покрытый инеем седых волос, она двигалась вдоль рядов, заставляя спины учеников выпрямляться. Одна прядка выбилась из-под латунного обруча, разлеглась на лбу и немного на щеке, но Анна Владимировна и не подумала её убрать. Казалось, что ей даже нравилась эта мелкая раздражающая прядка, качающаяся чуть правее глаза, будто бы напоминающая о том, что её день не заладился с самого утра. Наверное, если бы она убрала её обратно под обруч, весь класс вздохнул бы с облегчением, будто из лапы медведя вытащили занозу, но Анна Владимировна, пройдя к столу и склонившись над журналом, лишь досадливо поморщилась, когда прядка скользнула по её очкам.

«Будет вызывать» - отчётливо понял Андрей.

Он сидел на четвёртой парте седьмого ряда, если считать от окна. От стены ряд был шестой, и это было неприятно. Будь ещё один дополнительный ряд у стены, то он бы сидел на седьмом ряде отовсюду. На центральном. А так – ни то, ни это, и всегда приходится дополнять «от окна» или «от стены». Наверное, Верхние хотели, чтобы их подданые с детства привыкали к уточнениям и дополнениям, без которых все остальные их слова — ничто, словно рисунок мелом под проливным дождём.

Анна Владимировна приподняла голову, но её глаза всё ещё смотрели в журнал, зрачки оставались снизу, будто свинцовые грузила. Затем они медленно всплыли, уставившись, как всегда, чуть выше голов учеников, сжавшихся, скорчившихся, пытавшихся спрятаться за самими собой.

- Сегодня я буду вызывать, - сказала она равнодушно. Непослушная прядка теперь лежала на виске. – Я очень надеюсь, что все выучили. Напомните, а что мы… - она будто бы задумалась. – Кажется…

- Восьмое Послание людям, Анна Владимировна, - сказал Ренатов. Его рука торчала в воздухе высоко над головой, раскачиваясь над одинаковыми стрижками учеников, словно поплавок над волнами, - А ещё вы сказали нам выучить наизусть и почитать Гордеева. Если время останется.

- Хорошо, - кивнула Анна Владимировна. – Значит, Гордеев.

Рука опустилась в затаивший дыхание класс.

Рядом вздохнул Завьялов. Андрей с испугом покосился на него, – так громко он это сделал.

- Ты что, не читал Гордеева? – прошипел он, стараясь не двигать губами.

Завьялов открыл книгу, долистал до сороковой страницы и его голова медленно, очень медленно, будто тонущий лайнер, вжалась в плечи. Всё его тело являлось сосредоточением медлительности и спокойствия, и лишь его глаза его бегали по строчкам.

Он перевернул страницу.

- Наши Отцы, - сказала Анна Владимировна, - оставили нам шестнадцать Посланий, на которых зиждется Основание. Мы – и есть Основание.

Класс молчал. Класс всё уже это знал.

Завьялов одним лишь мизинцем подхватил лист, стараясь не шуметь.

«Дети, да податливы будьте, как глина, чтобы те, кто наверху и те, что знают всё, вылепили из вас себе подобных».

Шестое Послание к людям, строка сорок семь.

Анна Владимировна вздохнула, тяжело, будто вторя Завьялову. Андрей положил руку на Опись Необходимого – его всегда немного успокаивало прикосновение к книгам, особенно когда они были не глянцевые, а шершавые. Они придавали уверенности, будто говорили «Я с тобой, и если ты меня выучил – с тобой ничего не случится. Ты в безопасности, пока я здесь».

Анна Владимировна подошла к раковине, взяла тряпку, намочила её и, вернувшись к доске, стала стирать с неё пустоту. Доска была чистая – она всегда была чистая по утрам, и сейчас тоже была, но Морекин, который сегодня был дежурным, казалось, готов был заплакать. Он боялся, что пропустил меловую черту, или оставил развод от тряпки, из тех, что видны лишь издали и под определённым углом.

Анна Владимировна взяла мел и прямо по мокрому, рваными жирными крошащимися линиями, написала «Проверка».

Завьялов перевернул очередную страницу. Его губы неувереннно шевелились.

- Быстрей, - зашептал ему Андрей. – Быстрей, придурок.

Анна Владимировна вернулась к учительскому столу, что возвышался над учениками, будто древний алтарь, наклонилась и, открыв ящик, вытащила красную ручку.

Андрею вдруг показалось, что он в классе один. Что вокруг – просто парты с ничего не значащими силуэтами, а красная ручка только для него, и лишь ради него, Андрея, она покинула ящик стола – чтобы ткнуть в него, запачкать его фамилию в журнале красной жирно-мягкой линией, параллельной шести другим за этот год.

«Я знаю всё, - сказал он себе и погладил Опись Необходимого. – Я всё знаю, вплоть до последней строчки последней страницы, на два года вперёд, а она знает, что я знаю. Я труслив и уже вызубрил всё, что могут спросить, и моя память слишком хороша, и я не мямлю, словно не понимаю, о чём речь. Я отличник, ей придётся попотеть, чтобы меня зачеркнуть, а значит, меня она не вызовет. Кишка у неё тонка. По крайней мере — сегодня, когда она явно устала и расстроена».

Анна Владимировна положила палец на раскрытый журнал и повела им вниз. Её нижняя губа немного тряслась, и Андрею подумалось, что она читает фамилии, но потом он понял, что это не так. Нижняя губа Анны Владимировны тряслась сама по себе, то ли от сдерживаемой злости, то ли просто — от нервов.

Когда долго учишься в одном классе, то всегда знаешь, на какой букве находится палец учителя. И когда палец Анны Владимировны замер, пройдя меньше трети от листа, глаза Завьялова перестали бежать по странице.

Андрей, чувствуя, что совершает непоправимое, поднялся на ноги. Его пальцы, побелев, вцепились в край парты. Рядом замер, превратившись в статую, Завьялов.

- Анна Владимировна, я готов быть вызванным.

«Что ты делаешь, придурок? - бесновался внутри другой Андрей, который только было обрадовался, что вызовут не его. - А вдруг у тебя опечатка была? А вдруг ты что-то всё же забыл?!»

Казалось, очки на лице Анны Владимировны готовы были треснуть от того взгляда, который прошёл сквозь них, прежде, чем ударить Андрею прямо в лицо. Она улыбнулась — точнее просто показала классу белоснежные, но редкие зубы.

- Я не думала вызывать сегодня отличников, Якушев.

- Но я готов. Можно мне к доске?

- Анна Владимировна, можно? – над головой Ренатова вновь покачивалась рука. Дождавшись кивка учительницы, он встал из-за парты. – Во время официальной Проверки самовызов может быть произведён только в случае, когда прошло не менее двух минут с момента предыдущего ответа. То есть, если Проверка совпала с началом урока, самовызов априорим не может быть произведён.

- «Априори», сука ты тупой, «априори», - сказал Андрей сквозь зубы и посмотрел на учительницу. – Анна Владимировна, на прошлом уроке были ответы с места, со времени которых прошло уж точно более двух минут.

- Разрешите? – Ренатов даже стоя продолжал держать над головой руку, придерживая её за локоть второй ладонью. – В Описи Необходимого сказано, что необходимо и достаточно принять простейшее решение в ограниченном порядке а, значит, нам стоит рассматривать лишь данный урок как субъект Порядка.

Анна Владимировна наградила его одобрительным кивком и вновь повернулась к Андрею.

- Садитесь, Якушев, - она так и не убрала палец с журнала. – Завьялов - к доске.

Андрей опустился на стул. Лежащая на парте Опись Необходимого жгла его щёки выгравированными на обложке словами.

- Прости, Лёш, - прошептал он. – Прости.

Завьялов, словно кукла, поднялся из-за парты и зашагал к доске. Анна Владимировна несколько раз стукнула сухим тонким пальцем по панели стола, и на груди у Завьялова зажёгся жёлтый кружок.

- Класс, достаньте свои школьные принадлежности, - Анна Владимировна села поудобнее, положила локоть на стол, - и не забудьте снять их с предохранителей.

Вокруг заскользило, твёрдо и звонко, будто монетка по дереву. На парты учеников легли их школьные принадлежности. Защёлкали предохранители.

«Я не нажму, - думал Андрей, держа в руках вытянутый металлический ствол, с миллемитровыми засечками линейки до самой мушки, выдвижным циркулем, обоймой на 40 патронов и надписью «Победителю Школимпиады-45». – Я ни за что не нажму».

Две долгих минуты Завьялов мямлил и вздыхал, всё стараясь рассказать что-то из прочитанных им первых страниц, хотя ни одного вопроса по первым 20 страницам задано не было.

Затем, в 10 часов 18 минут по столичному времени,, Анна Владимировна зафиксировала у него незачёт.

И Андрей, конечно же, нажал.

Класс заполнился треском. Pro-пули, изгибаясь между учениками, полетели к ярко-жёлтому кругу на груди Завьялова, и круг вспыхнул красным.

- Дежурный, - сказала Анна Владимировна, стерев кровь со своих очков тряпкой, которой до этого стирала с доски, - уберите, пожалуйста. И помойте доску.

Затем она взяла красную ручку и, склонившись над журналом, стала вычёркивать фамилию Завьялова, но та вдруг замерла, будто уткнувшись в невидимую стену.

Андрей понял, что вновь поднимается из-за парты. Анна Владимировна уставилась на него, поверх очков, сжав пальцами уткнувшуюся в журнал красную ручку. Дежурный, тоже поднявшийся, неуверенно вращал головой, ереводя взгляд с учительницы на Андрея.

- Анна Владимировна, - Андрей сглотнул, - я всё ещё хочу ответить.

Она откинулась на спинку деревянного стула, поправила очки на бледном, рано постаревшем лице, и посмотрела на Ренатова. Тот листал книгу и неуверенно качал головой. Никакого запрета, подходящего ситуации, не существовало.

- Хорошо, Якушев - сказала Анна Владимировна и слегка улыбнулась. – Иди к доске.

«Каждый из вас должен помнить, что было. Те, кто не способны запомнить, не способны выживать и подлежат наказанию. Наказание определяют Верхние Отцы, и так будет всегда. Да держится Основание на Правде. Дитя да послушно будь».

Первое послание.

Первая строка.

- И что тот ответил?

- Вы не будете нищими и просить не будете, но будете брать.

- Как брать?

- Брать силою, разумом и волей, но не слабостью, глупостью и ленью. Потому как не берётся сие так.

- Не верно, и ежели…

- И ежели не берёте вы, но у вас берут, то уйдите и будьте вне памяти людской. Это приписка Отца Симонова к Гордееву, датируемая семнадцатым дробь шестьдесят четвёртым. Я думал, мы проверяем знание Гордеева, а не комментарии к нему Верхних Отцов.

Анна Владимировна улыбнулась, будто она одобряет его знания, но Андрей видел, уж он-то видел, как её губа вновь затряслась.

Зажужжала сверху камера, поворачиваясь ближе к учительскому столу. Анна Владимировна выпрямила спину.

На груди Андрея горел ярко-жёлтый круг. Одноклассники держали в руках школьные принадлежности и старались не смотреть на дежурного, орудующего шваброй.

- Вы были никем и будете никем, - продолжи.

- Пока вы без памяти, что живёт в вас дольше, чем вы и стоит дороже, чем деньги.

- Когда были Времена и скрепы трещали…

- …мы дали вам Путь и он Един, и лишь по нему стоит идти, а отблудших и отставших стоит повести по пути без памяти.

- И ежели оступится ученик…

- …то пусть сгинет о нём память и имя его будет вычеркнуто.

- Когда мы идём вместе, то каждый…

- …то каждый из нас есть все, и каждый есть всё, что окружает каждого и будет так, пока мы идём, и пока мы продолжаем идти, мы будем цельны и в веках.

- Целы, - Анна Владимировна вскочила из-за стола, её рука, наконец, заправила непослушную прядку под обруч. – Целы, Якушев. Это незачёт.

- Ренатов, - Андрей повернулся к классу. – Прочитай.

Зашелестели страницы. Потом стало тихо.

- Прочитай, - повторил Андрей и повернулся к побледневшей Анне Владимировне. – Прочитай для Анны Владимировны.

- Тут... - Ренатов испуганно посмотрел на них, - тут, кажется...

- Тут, кажется, исправлена опечатка издания 43-го года, которое надлежало сдать в Библиотеку и получить издание исправленное, чтобы затем вновь прочитать и выучить. Анна Владимировна, вы не сдали ошибочное издание, решив, что изменения не каноничны? Или отказались читать новое, сочтя, что изменения не так уж и важны, чтобы тратить на них своё время?

Зажужжала, возвращаясь на своё место, камера. В коридоре зазвучали шаги. Анна Владимировна повернулась к своему столу, стала выдвигать ящики, один за другим.

- Не взяли своё издание Гордеева? - понимающе сказал Андрей. - Оно и не удивительно ,вы же не думали ,что будете по нему спрашивать. Откуда вам было знать, что у вас сегодня будет подходящее для этого настроение, да?

Дверь открылась.

Все встали.

- Анна Владимировна, - сказала завуч, придерживая дверь рукой. – Вас в кабинет директора. К доске.

Анна Владимировна, немного помявшись, закрыла выдвинутый ящик, выпрямилась и, трясущимися руками одёргивая пиджак, зашагала к двери. Андрей старался не смотреть на неё. Его сердце гулко грохотало в груди, а в голове ярко вспыхивали мысли и образы, сводившиеся к тому, что «уж теперь-то!» Что именно «теперь» он ещё не знал, но не сомневался, что будет лучше.

В дверях Анна Владимировна внезапно замерла и вдруг порывисто обернулась в сторону класса. Очки на её бледном лице пустили дрожащие, тусклые блики в дальние ряды, но никто не отвернулся и не отвёл глаза — все смотрели хмуро, не моргая.

- Дети, - сказала она тонким, плачущим голосом, и Андрея передёрнуло. – Дети… - она вздохнула и вновь повторила, - Дети…

- Вас ждут, - напомнила завуч.

- Дети! Учитесь, дети! – почти выкрикнула Анна Владимировна и, высоко подняв голову, вышла из класса. Завуч осталась стоять. Андрей тоже.

Через несколько очень тихих минут завуч приложила ладонь к уху, где синела капелька гарнитуры. Выслушала что-то, затем кивнула.

- Якушев, в кабинет директора.

Андрей повернулся и зашагал. Он даже не испугался, всё ещё находясь в гормональном цунами. Пальцы его мяли клапан пиджака, будто поглаживая невидимую книгу.

В коридоре было тихо и светло, из-за дверей раздавался еле слышный речетатив лекторов. Лестница наверх, огромная, выстланная ковром, надвигалась на Андрея, призывно краснела мягким, тёплым ворсом.

Войдя в кабинет, он лишь раз взглянул на пол и сразу же отвернулся. Но он успел разглядеть абсолютно всё.

Латунный ободок слетел с её головы, и седые волосы лежали прямо на красном ковре. Андрею показалось, что это очень неправильно.

Директор улыбнулся ему.

- Бери, - сказал он Андрею. – Теперь он твой.

Андрей поглядел на большой, кажущийся влажным кусок мела на столе директора.

- Я... я же ещё...

- Ещё очень молод, - кивнул директор. - Но уже победил в трёх Школимпиадах и проявил способности лидера. К тому же — ты немногим старше, чем Анна Владимировна, когда она получила свой первый мел... Нам нужны такие, как ты, Якушев, - Директор подошёл прямо к нему, перешагнув через тело. - Нам очень нужны революционеры вроде тебя!

Мел был гладким и остывшим на ощупь.

Андрей вошёл в класс, держа мел в своей ладони.

Класс посмотрел на его руку, затем — вновь на его лицо. Все молчали.

Он подошёл к доске, поднял руку, но затем вновь её опустил. Свободной рукой он взял тряпку и стёр с доски единственно написанное на ней слово.

А затем, прямо по мокрому, своим ровным почерком отличника, он написал то же самое слово, которое только что стёр.

- Меня зовут Андрей Игоревич, - он вдруг почувствовал, как дрожит его нижняя губа. – Дежурный!

- Да? – испуганно отозвался тот.

- Ты помыл швабру?

- Да... Андрей Игоревич...

- Отлично.

Андрей повернулся к классу. В журнал, где на середине Завьялова замерла красная жирная линия, он не глядел. Ему это было не нужно — он всех знал в лицо.

- Ренатов, - громко сказал Андрей. – К доске.

Ренатов, с застывшей подобострастной улыбкой, медленно поднялся.

- Класс, - голос Андрея дрогнул, и тот прочистил горло. - Класс! Приготовить школьные принадлежности!

«Отсюда не видно задние парты, - подумал он. Губа его тряслась. – Надо, наверное, попробовать носить очки...»