Күөх Харах Абааhы

Россия, февраль 1702 года.

На Заячьем острове полным ходом людских усилий возводится символ величия царя Всея Руси, первого всероссийского императора, Петра I. Символом этим является ничто иное, как новая столица - Санкт-Петербург. В проект царя всею душой верил и губернатор Иркутской области, Георгий Близоухов. Говоря про него, одним февральским днём он, слегка пухлый, отслуживший своё время, мужчина тоскливо глядел в окно из своего кабинета, стекло которого обмёрзло и украсилось белыми линиями, словно вены. На улице царила метель, не разглядеть в такую непогоду ни черта, один лишь вальс снежинок, танец посреди воскресного дня. Так бы и закончил свой день Георгий, сидя на кресле и бросающий взгляд всё глубже в плотную стену снежного дождя. Стрелка старинных настенных часов грубым движением дошла до большой нижней полосы, пробило шесть часов вечера. В дверь кабинета постучали, терпеливо и брежно. «Люди вон, кровь свою проливают в заграничных фронтах, или пот в возведении стен будущей столицы матушки Руси» - Ворчливо проговорил про себя губернатор, проигнорировав стуки. Те продолжались, и вздёрнув усами, отвлёкшись от думов своих, скучающих о том, о сём, Георгий Близоухов закашлял, ударив себя по груди. Слегка хриплым голосом пригласил тот гостя, что стоял по ту сторону двери. Её открыл, а затем и в комнату зашёл мощным армейским шагом зелень, молодой брюнет с каштановыми волосами, севшие после длительного ношения шапки-ушанки. Стоял мороз лютый, все щёки молодцу, видимо, разъел, покраснели, словно брюхо снегиря. С парой блестящих железяк на кавалерийской шинели, пробившие стенку памяти у старого Георгия, отслужившего ещё до восхода императора Петра, юноша тем же шагом подошёл к письменному столу, за которым боком к гостю сидел на кресле губернатор, что свёл взгляд с простодушной манеры зимней тоски на молодого офицера, коим раньше и сам был. Повернувшись к нему лицом прямо, Георгий повторно откашлялся в кулак, приподняв брови, глядя на парня. Тот достал из кармана своего, слегка промокшего от свежих снежинок, льющихся будто капли осеннего дождя, конверт. Пока тот доставал письмо, адресованное губернатору, своей белой бархатной армейской перчаткой, Георгий Сергеевич, пристально наблюдал за поведением гостя. На лице молодого офицера не было ни шрамов, видать, больно юн парень, но и признаков каких либо эмоций не было, он, как-бы принёс с собою весь тот мороз, затаённый в воздухе на улице, весь холод, царящий в это февральское воскресенье, но глаза у него горели, горели юношеским пламенем. Серьёзность физиономии офицера с акцентом на демонстрацию перед высшим чином, уж понравилась Георгию, потерявшего собственный блеск в глазах.

- Прочти. - Уже замучившись болезненным кашлем велел губернатор. Офицер кивнул, и не теряя своей стойки начал читать, и лишь губы его шевелились бодро, но глаза начали сужаться после каждого просмотра содержимого текста.

- Ответственным за экспедицию монастырских святых отцов в земли дальнего востока, именуемого Якутией, важное донесение. - Георгий медленно кивнул, обострив уши свои, готовясь услыхать расходы за затею церковных служащих.

- Утром двадцатого февраля стали известны гибели всех попов, принявших участие в походе и живших на территории назначенных поселений около двух лет. В течение двух недель группа разбойников стала виновником смерти одиннадцати святых отцов при исполнении. - Кровь стыла в жилах губернатора, приоткрытый рот издал длинный глухой звук шока, пока юноша невозмутимо продолжал считать за честь доносить важное письмо господину Близоухову, не обращая внимания на его немой страх, впитавшийся в воздух вокруг него.

- Имена всех погибших: Сергей Вязов, Захар Бардаков, Алексей Карамазов, Родион Кенегрев, Святослав Щукин.... - На время уши Близоухова заглушились, издавался лишь белый шум, пока губы офицера не шевельнулись, произнеся твердым непоколебимым тоном холодного посланника, будто самого дьявола, одно имя, про которое так мучительно раздумывал Георгий последнюю, тяжкую для его ушей и восприятия, минуту:

- Майзяков Николай. - Губернатор вскочил с места, руками упиревшись на стол, отчего стопка бумаг наклонилась, готовясь выпасть, словно листья берёзы поздней осенью. И увидел офицер своими очами цвета жасминового свежего чая, как на него Георгий Сергеевич уткнулся отчаявшимся взглядом, онемев.

- Свободен. - Еле как сел обратно на кресло губернатор, тяжко запыхавшись от сея сцены. Пора раскрыть свет на все мучительные переживания Георгия насчёт этого Майорова Николая, попа-уроженца из Иркутска, монаха монастыря имени святого Павла. Церковник же этот приходился для губернатора мужем его родной кровной сестры, Марии Близоухой. Покинули они, вместе с их двенадцатилетним сыном Фёдором, родные края год-полтора назад, в дальнее имение, купленное на деньги из государственной казны. Имение это расположилось под крупным якутским поселением, носившее название Дьириҥ Күөл, в простонародье Сунтаар. Письма с каждым месяцем становились реже, объяснялось это неимоверным объемом работы у всей семьи, оно и понятно, быть попом в землях набожных язычников - та ещё морока. А раз Николая убили, как было написано в донесении, то про жизнь мальчика и думать он не смел, утешая себя лишь молитвами. Метель утихала со временем, кабинет опустел, как и, видимо, коридор, на улице вечер потихоньку сменялся мрачной зимней ночью, чёрное полотно было готово сброситься на небосвод, закрыв собой любой дневной свет, оставив лишь луну в окружении сотни белых точек, звёздочек, свет которых мерцал так же тускло, как и надежда Георгия Сергеевича. Не став долго тянуть с колебаниями, тот в пелене ночного крова, сел писать письмо императору, находившегося в то время на другом конце страны.

Якутия, январь 1702 года.

Мучительный холод царил в этом мёрзлом аду, где зависть мертвецам невольно возникала, шепча на ухо лишь одно — верную смерть. Путник, шагая тяжело и монотонно, рассекая снежный покров, ощущал, как в глазах мерцал лунный свет. Одинокие звёзды, издали наблюдая за гибелью юного мученика Фёдора Николаевича, горели тусклым пламенем на чёрном небосводе. Веки его закрывались непроизвольно; он не знал, сколько часов прошёл и насколько приблизился к своей цели, затуманенный собственным безумием.

Фёдор был бесконечно одинок в этой мёртвой пустоши, простирающейся до самого горизонта. Измученный, с дрожащими ногами, он сделал несколько шагов вперёд, хрустнув снегом — соучастником его бесславной судьбы. На колени он пал, сначала пытаясь подняться, но, в конце концов, взглянув на позорно висящий полумесяц, испустил тяжкий вздох и рухнул на снег, прижавшись плечом к холодной земле.

Топот лошадиных копыт и лёгкое поскрипывание колёс телеги разрывали ночное безмолвие. Тёплый свет керосиновой лампы в руках водителя освещал путь. Вдруг, к удивлению старого извозчика, один из коней остановился; за ним второй, а затем и вовсе оба фыркнули, давая понять, что впереди возникла преграда..

- Хайа да бу, туох буоллай? (Ну-ка, что стряслось?) - Ворчливо проговорил старик и спустился с сидения, туже натянув свою расстёгнутую куртку. Держа в руках фонарь, водитель двинулся в сторону, куда пристально смотрели кони, может, на человека наткнулся. Так и оказалось, но вот, правда, осмотрев тело поближе, люд этот показался для старика диковинным, светлые волосы цвета утреннего восхода солнца, а кожа бледная, словно сам снег. В местной глубинке, куда забрёл пацан, подобных ему называли нууччами и старались обходить стороной, считая их сторонниками нечисти, пришедшей из самой Преисподней. Так и подумал старик Дьуохан. По закону, установленный Кутур Хочоном, тойоном Вилюйской долины, в котором они сейчас находились, нельзя было вмешиваться в дела чужеземцев и как-либо с ними взаимодействовать. Выбор стоял сложный, перед ним лежал ребёнок, похожий на ужасное сотворение дьявола, но всё же ребёнок. Дьуохан, сделав единственно правильное решение, как ему тогда на мгновение казалось, взял на руки мальчика и поднял того, перенеся во внутрь телеги, укрыв мешковиной и всем, что попалось под быструю руку. Сев обратно, до старика только-только дошло то осознание, что спас он жизнь, вероятнее всего, ценою своей.

Очнулся Фёдор Майзяков от, напевающей под нос слепой старушки, в сопровождении язычков пламени и звуков разгорающегося угля в печи сбоку от него. Он откашлялся, мощно и непринужденно, чтобы дышать стало легче. Красным углём и наполнились глаза юнца, лежавшего на ковре, с обнажённым до трусов телом, двигаться было невозможно, всё невыносимо ломило, в плече, спине, шее и ногах, последние особенно забывались в агонии из-за лёгкого обморожения. Ранее Фёдору не доводилось настолько сильно замерзать, а потому он мог лишь корчиться от боли, разорвавшейся в левой ноге, которую нежными движениями сухие старческие ладони намазывали мазью на месте обморожения.

В тишине балагана, где время словно остановилось, старушка, чьи волосы были белыми, как дневное небо, произнесла с надеждой:
— Эта мазь из медвежьего жира... она поможет.
Её морщинистое лицо, обрамлённое сиянием доброты, с прищуренными глазами, в которых зрачки потеряли цвет, излучало тепло. Юноша, погружённый в свои мрачные мысли, безмолвно смотрел в пламя печи, вспоминая, как оказался в этом балагане. Вдруг дверь скрипнула и распахнулась. На пороге появился старик с тяжёлой стопкой дров в руках. Его седые усы были покрыты снегом, а лысина скрыта под малахаем. Он подошёл к печи и бросил пару дров в огонь, заметив, что мальчик проснулся. Старик медленно повернулся к юноше и осторожно прижал указательный палец к губам, призывая к тишине. Фёдор, уловив намёк, тяжело вздохнул и взглянул в потолок. В его голове зародилась мысль о побеге — как бы вырваться из этого балагана и взять с собой одного из коней, чьё фырканье доносилось сквозь приоткрытую дверь. Пока юноша погружался в раздумья, старушка, заботливо перевязывая отмороженную ногу бинтами, отошла на кухню заваривать чай из пряностей. В этот момент вновь вошёл Дьуохан, закрыв за собой дверь. Их взгляды встретились — старик увидел в глазах Фёдора чистоту и невидимую ненависть, кипящую внутри юнца.

— Нюрба... — произнёс Фёдор ослабевшим голосом. Старик почувствовал, как его сердце сжалось от жалости к этому юному страдальцу. Он показал рукой направление, по которому уходили в Нюрбу. Фёдор посмотрел туда с проницательностью, словно искал ответ на вопрос, который терзал его душу. Измученный юноша закрыл веки и погрузился в сон. Ему снились горящие стены родного дома под покровом роковой ночи, когда он бежал по снежным равнинам, полным мёртвых воспоминаний. Он сидел на коленях в пустой тёмной недостроенной церквушке, соединяя ладони в молитве. Внезапно глухой грохот выстрелов разорвал тишину, и сердце его чуть не провалилось вниз от страха. Фёдор приоткрыл полотно и посмотрел через заледеневшее стекло на дом, который в одно мгновение охватил огонь — словно жар-птица из древних сказаний. Последним образом, запечатлённым в его сознании, стал его отец Николай Майзяков, которого один из разбойников тащил за шиворот, оставляя за собой алую линию на снегу. Глядя на бездыханное тело отца, глаза Фёдора загорелись ненавистью. Сердце бешено колотилось, а руки тряслись от холода и паники. Он присел на землю, заткнул уши и молился — молился усерднее, чем когда-либо прежде. Так проходило время Фёдора до тех пор, пока не пришло осознание: дом сгорел дотла, оставив лишь почернелый фундамент и горсть пепла, разметанного по округе. Разбойники собрались, чтобы покинуть это место и направились на северо-восток. Завидев их, Фёдор больше не мог молчать — его мольбы о помощи срывались с губ в истошном крике вдогонку разбойникам, рассевшимся по коням.

- ОСТАНОВИТЕСЬ! ПОХОРОНИТЕ ОТЦА! НЕ УВОДИТЕ ЕГО ОТСЮДА! - Крики донеслись до ушей главаря банды.

- Тойон, истэҕин да? Оҕо хаалбыт батта. Хайыыбытый? (Вождь, слышишь? Ребёнок остался в живых. Что будем делать?) - Растерянно спросил один из разбойников, на что главарь ухмыльнулся, оскалив зубы. Он, видать, знал язык русских, а потому с акцентом твёрдым и невозмутимым голосом крикнул в ответ:

- Меня зовут Дуолан Уран-Хан. Ты не виноват в смерти отца, это был приказ. Можешь попробовать отыскать себе место в этом мире, хотя навряд-ли. Не подохни. - Под конец тот рассмеялся и продолжил путь, ведя за собой дюжину людей верхом на конях. Очередной истошный крик юнца, после чего тот сжал кулак и, стиснув зубы побежал за ними, игнорируя метель, бьющийся об его лицо. История Фёдора продолжилась в тёмном балагане, где лишь пламя печи мерцало, отбрасывая тени на стены. Фёдор, всё ещё погружённый в свои мысли, вдруг осознал, что не может оставаться здесь. Он поднялся с места, осторожно вышел из избы и направился в сторону конюшни. Снежный покров хрустел под ногами, и холодный ветер шептал ему на ухо. В сердце его разгоралось желание мести. Левая нога невыносимо болели, но терпеть пришлось недолго, Фёдор подошёл к одной из лошадей - черная как смоль, с огненными глазами, с такими же, с какими сейчас был и сам юнец. Обернувшись, Фёдор увидел старика Дьуохана, который пошёл следом за ним. На его лице читалось беспокойство и смиренное понимание.

- Бу аты ыттар тырытан сиэбиттэрин диэҕим. Куот! Тургэнник, быыһан, абааһы оҕото! - Своими иссохшими губами проговорил Дьуохан.

- Я ни черта не понимаю, что ты говоришь, старик.. - Разочарованно промолвил Фёдор, сев на коня. Выйдя из конюшни.

Проскакал сквозь на заре, когда солнце только начинало пробуждать землю ото сна, молодой Фёдор Майзяков сжимал в руках поводья своего верного коня. Черный жеребец, словно зная о тяжести предстоящего пути, нервно фыркал, но Фёдор лишь погладил его по шее, напоминая себе о долге похоронить отца и отомстить за него. Далеко впереди, на северо-востоке, туда, куда указал Дьуохай, располагалась Нюрба — город, где укрывался Дуолан Уран-Хан, человек, чья жестокость и коварство оставили глубокие раны на сердце Фёдора. Воспоминания о том ужасном дне, когда банда Уран-Хана разорила его дом и унесла жизнь обеих родителей, не давали покоя. Месть горела в его душе, как огонь в камине, и он знал — настало время расплатиться. Путь до Нюрбы был тяжёлым и долгим, длиною в два дня. К счастью для всадника, старик Дьуохан решил спасти юнцу жизнь второй раз, учтив его пылкую глупость, оставив ему еды на пару дней дороги и якутский нож, острый, словно лезвие. Лесные тропы, поросшие густым кустарником, пересекались с болотистыми замёрзшими низинами. Каждый шаг вперёд шёл против метелицы, заставляя Фёдора напрягать все силы, чтобы не помереть в этом снежном аду. Он знал, что не может позволить себе устать — каждая минута промедления могла стоить ему жизни. Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая небо в багряные тона. С каждым часом пути Фёдор ощущал нарастающее напряжение в воздухе. Лес вокруг становился всё более глухим и таинственным. Внезапно он заметил движение в кустах — это были дикие животные, настороженно наблюдающие за ним. Он стиснул зубы; даже природа казалась против него, осиротевшего чужеземца в землях еретиков. Лишь сжимая свой крест, сохранённый в кармане штанины, согревал его изнутри. Наконец, после долгих часов изнурительной скачки, он достиг окраины Нюрбы. Город встретил его шумом и суетой — жители спешили по своим делам, не обращая внимания на молодого всадника с усталым лицом, здесь отношение к русским было совершенно другим, их было не так много, но достаточно, чтобы привыкнуть, в основном, торговцы.

Фёдор знал: здесь, среди этой городской повседневности, скрывался убийца его семьи и тот, кто пером зачеркнул привычную жизнь юнца. Он направил коня к центральной площади. Проходя через оживлённые улицы, внезапно его внимание привлекла знакомая группа мужчин, собравшихся возле одной урасы. Они смеялись и пили, но в их глазах читалась угроза — это были люди Дуолана Уран-Хана. Сердце Фёдора забилось быстрее; он понимал, что это его шанс. Собравшись с духом, он спрыгнул с коня и подошёл ближе. Банда заметила его и замерла — в воздухе повисло напряжение. Один из них, высокий и грубый, с бородой как у дикаря, шагнул вперёд.

— Кимниний? (ты кто?) — прорычал он.

Фёдор поднял голову, гордо смотря в глаза своему противнику.

— Я сын Николая Майзякова. Где Дуолан Уран-Хан! Я должен похоронить отца по-человечески. - Всех смутил язык, на котором говорил чужеземец. Непрошеный гость достал якутский нож из ножны, пристав его перед мужчиной. Смех раздался среди разбойников, но Фёдор не отступил. Он знал, что этот момент определит его судьбу. Вокруг него начали собираться люди; они чувствовали напряжение и ожидали развязки.

— Ха! Дуоланы көрдөөтүн, да? Тойону да? Эн да? (Ха! Дуолана ищешь, чтоли? Вождя, чтоли? Ты, чтоли?) - Всех смутил язык, на котором говорил чужеземец. В этот момент Фёдор почувствовал прилив сил. Он с ужасом в жилах вспомнил о том горе, которое принесли эти люди в его жизнь. Издав жалкий рёв, Фёдор накинулся с ножом на бугая, пытаясь кончиком попасть по бедру, но удар обошёлся прямо по ладони мужчины, от которого тот даже не вздрогнул. Даже более, нож вцепился в его ладонь, благодаря чему бугай с лёгкостью взялся свободной рукой за плечо парня и откинул того на метра полтора. Фёдор рухнулся в снег, после чего в то же мгновение подбежал к противнику и вцепился зубами прямо в его ухо, взявшись рукой за лицо. Толпа кричала и аплодировала молодой крови, в шутку издеваясь над своим братом по оружию.

- Чэриий, Тыатааҕы! Саайан түһэр ду, хайаа ду! (Ну же, Медведь! Бей его, так и будешь стоять?)

- Ыксатыман, хаһан дөссө манныгы көрүөхпүтүй? (Не спешите, когда же мы ещё успеем лицезреть подобное?)

- Саай! Саай! Уол кыахтаах батта! (Бей! Бей! А парень то силён!) - Собравшаяся толпа была в восторге, пока один из них не почувствовал приближение вождя, Дуолана. Тот мощными тяжёлыми шагами приближался к кругу и, положив руку на плечо первого попавшегося, крикнул возмущённо:

- Тугу дьаабылана сылдьаҕыт, өйө суохтар? (Вы чего тут творите, кретины?) - Фёдор узнал голос и, отвлёкшись, пропустил удар от противника, попавший прямо по животу. Упав на спину, юнец заметил, как вождь разбойников отталкивал от себя впереди него собравшихся, впритык подошёл к нему и Медведю, свысока посмотрев на Фёдора.

- Всё же к нам решил присоединиться? - Пока остальные люди, не члены банды, удивились русскому говору, казалось бы, якута, он же радостно похлопал в ладони, затем добродушно поднял мальчугана. Фёдор язвительно оттолкнул мужчину, взяв свой нож, воткнутый в снежную толщину. Приставив перед Дуоланом, его глаза загорелись голубым огнём, пламенем отчаяния, безумия, ненависти и боли в перемешку.

- Дай мне тело отца. Я должен его похоронить... - Подул сильный ветер, развивая его светлые волосы, из очей цвета небосвода, поневоле полились первые слёзы. Фёдор еле стоял на ногах из за обморожения, от которого не до конца вылечился и из за свежих травм, полученных в бою с Медведем. Перекинув дикий взгляд на того, а затем обратно, посмотрев в чёрные, словно уголь, глаза Дуолана, уже крикнул сквозь слёзы.

- Чего молчишь! Если не отдашь, я отберу тело моего отца силой! Он должен быть похоронен. - Вокруг него веяло отчаянием и одержимостью, оттого люди Дуолана, и сам он, неиронично сжалились над пацаном.

- Аҕал аҕатын. (Принеси его отца) - Твёрдым искренним голосом приказал вождь. Стояли Дуолан, Медведь и Фёдор внутри круга из собравшихся людей, недолго, бездыханное тело Николая Майзякова успели притащить и поднести к Дуолану. Тот пальцем указал вниз, и те положили труп на землю. Фёдор, отбросив нож, подбежал к телу и, сев перед ним на колени, безудержно рыдая взахлёб, взял его холодные, словно лёд, руки в свои и склонил голову. Капли слёз падали на мертвеца тяжкими осадками, смотреть было больно на сея зрелище. Дуолан уже подтвердил свой заказ, показав труп Николая Майзякова Кутур Хочону, и тот больше не был ему нужен.

- Делай с ним всё, что хочешь. - Холодно проговорил юнцу Дуолан, взяв у одного из своих людей лопату и передав её Фёдору.

- Мы будем ждать тебя до заката около этого же места. Понял? - Продолжил тот, жалостно смотря на мальчугана.

В этот холодный январский день, когда небо было затянуто серыми облаками, а морозный ветер завывал, как будто оплакивая утрату, голубоглазый блондин Фёдор стоял на краю небольшого каменистого холма. Лицо было бледным и изможденным, а губы сжаты в тонкую линию. Он смотрел на одиноко стоящее мёртвое дерево, его чёрные ветви, словно руки, тянулись к небу, как будто пытались вымолить прощение за свою судьбу. Снег под ногами хрустел, и каждый шаг Фёдора казался ему тяжёлым, как будто он тащил на себе груз всей своей жизни. Он держал в руках простую деревянный крест с именем отца, вырезанным в спешке. Ветер срывал с неё снежинки, и они кружились вокруг, словно маленькие души, ищущие покой, которого не находил в себе Фёдор, в котором бушевал ураган чувств — горе, утрата и бесконечное одиночество на чужой земле. Но опустился на колени рядом с ямой, в которой лежала земля, готовая принять его отца. Каждый комок земли, который он бросал в могилу, отзывался эхом в его сердце. В его голове крутились воспоминания о детстве — о том, как отец читал ему бесконечные страницы Библии и учил праведности, правильным складом жизни, чтобы стыдно не было перед Всевышним. Теперь всё это казалось таким далеким и недостижимым. Фёдор поднял взгляд на мёртвое дерево. Оно стояло там, как символ утраты — его ветви были голыми и черными, но в них всё ещё оставалась какая-то стойкость. В этот момент он понял: жизнь продолжается, даже когда тот потерял всех тех, кого любил. Слёзы катились по его щекам, смешиваясь со снегом, и он тихо произнес прощальные слова, надеясь, что отец услышит его где-то там, как казалось мальчику, из самих Райских садах. Когда последний комок земли был брошен в могилу, его взору приметился закат, солнце в последний раз выглядывало из-за горизонта. Долго раздумывая во время похоронения отца, Фёдор решил следовать за Дуоланом, признав его частичным убийцей и пообещав отомстить всем тем, чьи тени стояли за гибелью отца. Сжав клятву в кулаке, Фёдор сел на коня и помчался в город, где его до начала кромешной темноты, дожидались люди Дуолана.